Позолоченные сны.

      Аль-Хайтам просыпается от кошмаров, в которых золотые волосы сплетаются на шее и бледные руки не выпускают из вечного танца. Образ неуловимый, и перед зеркалом в ванной секретарь вспомнить его не может. На губах привкус чужих слез, а в отражении — не его безумное лицо.       Какого же хрена? Красные глаза пульсируют в отражении, и, кажется, лампа подмигивает в такт. Наваждение скалится, и от этого оскала Аль-Хайтаму хочется сплюнуть в раковину — настолько тоскливо выглядит галлюцинация.       Мышцы рук трясет. Ебанное чужое лицо. У секретаря порядка психики хватает на несколько собранных вздохов. Сорванным горлом.       — Я чувствую ее, — Аль-Хайтаму послышалось, естественно, но иррационально спрашивает в ответ:       — Кого?       Кошмары липнут к нему волосами на потном лбу. Голос в голове уже не слышно, но отражение двигает ртом — значит, что-то хочет сказать. Аль-Хайтам умеет читать по губам, но, честно говоря, не хочется:       — Повелительницу цветов, — собственные глаза блестят запретным красным, который аккуратно прячется вокруг зрачка. Тишина говорит о том, что ничего не произошло. Все по-прежнему: он секретарь Академии, проснулся немного раньше — пять гребанных утра — привычного расписания, сейчас умоется и ляжет спать. Рваный выдох говорит об обратном. Аль-Хайтам не засыпает даже на следующий день. И через день — тоже. Ситуация в ванной с завидной периодичностью повторяется.       Секретарь больше времени проводит в библиотеке дома, закрывшись изнутри. Его собственное нутро — решето из неосязаемой боли. Может, отравили? Глупая идея сразу отсеивается, даже не обретая формы, ведь он питается только дома, изредка готовит сам.       Кавеху незачем ему вредить. Кавех бы не смог. Однако рядом с ним головная боль усиливается, а тошнота — отчаяние — подкатывает к горлу, и Аль-Хайтам резко одергивается от любых наводящих вопросов.       — Ты сегодня хуже обычного, — замечает блондин, положив голову на согнутую ладонь. Секретаря слепит от золота волос на чужой голове, и он молчит, проглатывая желчные реплики вместо завтрака, потому что в висках шепчет погребенное:       «Не смей грубить» — давит на затылок повелительной рукой. Это же просто смешно, что он не может выдавить из себя ни слова, прикованный к месту. Такого в идеальном графике будней быть не должно. Такого вообще быть не может. И чтобы доказать обратное, галлюцинация стучит по спине: мол, давай, ответь подобающе.       Это же просто смешно, что Аль-Хайтам выбирает себе не поддаваться. Сжимает губы сильнее, как бунтарь-подросток. Тень за спиной теперь напоминает бездну, и от неминуемой гибели Аль-Хайтама спасает только мягкий смех:       — Видел бы ты свое лицо сейчас, — перед утренней улыбкой соседа тает собственное сердце и чужой гнев, разжавший тиски. Дышать становится легче. Лицо свое Аль-Хайтам не видит, но помнит другое — в зеркале, смуглое и искаженное безумной идеей.       «Потерей» — догадывается через неделю, изучив архив легенд и песен.       Догадывается о жуткой связи галлюцинации с морем песков и Оазисом, послужившим могилой для утраченной любви. Почившая ради Дешрета Повелительница Цветов — утонченной красоты, неистощимой заботы, мягкая на ощупь — оставила за собой невосполнимое пространство. Безграничный ураган Хадрамавет, про который рассказывала бабушка, который всегда чувствовала во внуке, расползся вновь.       Аль-Хайтам, действующий секретарь Академии, кажется, сходит с ума, но прозаичные фразы в древних текстах связывают идею будущей жизни с абсолютно абсурдной возможностью быть именно этим ее продолжением.       Голос не оглашает «ты — мое воплощение», но Красный Царь — то, что от него осталось — мечется внутри. Секретарь чувствует себя лампой для не упокоенного джинна: гневного, опьяненного тирана. И отодвигает книгу, зарываясь руками в волосы. Дом Даэны скоро закрывается.       «До великого ума доходит туго» — молниями громыхает между ушей. Секретарь сильнее сжимает голову. Хочется сказать себе заткнуться, но звучит это уж слишком по кавеховски.       Аль-Хайтам, да простят его Архонты, чувствует — все это злая шутка судьбы. Рационально не верит, но из-за любопытства решает проверить. В конце концов, теория без практики невозможна, и он, как ученый, обязан выяснить истоки и последствия собственной одержимости. Или происхождения. Такова уж его человеческая натура — узнавать грани своих возможностей.       Аль-Хайтам не про бурную реакцию, в отличии от своего соседа, и подходит ко всему с холодной головой. Возвращаясь с работы, повернуть два раза ключ в замке, со средней силой закрыть за собой дверь, последовательно снять оба сапога, сменив на соломенные тапки — такие ритуалы удерживают секретаря на месте.       Но Кавех сбивает с ног одним лишь появлением:       — Ты сегодня рано, — то ли рад, то ли возмущен.       «Кого-то прячет» — и Аль-Хайтам впервые согласно кивает, наблюдая появление рыжей головы из-за спины соседа.       — Кавех, оказывается, способный ученик! — выгнутая бровь толкает Нилу продолжить мысль. — Он желает научиться танцам.       Аль-Хайтаму почти все равно, однако это слово переворачивает восприятие. Танцы. Снова тошнит, снова кружится голова, снова тянутся руки вперед. Секретарь сам себе напоминает мумию, перевозбужденную от обилия жизни рядом, и не двигается. Кавех что-то отвечает, шевелит ртом — секретарь ничего не разбирает, упорно следя за чужими губами. Эта сцена ему напоминает о ванной, но слова не получается прочитать. В голове мысль вопит и разрывается:       «Это она… Дорогой моему сердцу друг…» — Аль-Хайтам переводит взгляд на Нилу, но тень за спиной резко дергает за волосы на затылке, вынуждая вернуться к Кавеху.       «Мы встретились вновь…» — секретарю до ужаса странно чувствовать облегчение от вида соседа. Благоговейная радость растекается по венам, и Аль-Хайтаму она чужда, она чужеродна, но что важнее — сам себе он тоже теперь не принадлежит.       Лишь упорное любопытство и неясное чувство бунта вынуждают принять игру.