Позолоченные сны.

      Аль-Ахмару часто снилась Пушпаватика — к такому выводу пришел секретарь, ворочаясь в кровати. Посредством снов он изучал происходящее в голове безумие. Образы и сюрреалистичные картинки были не тем подарком от сумерского Архонта, которого он желал. Пиршество в сознании в честь властительницы — нет, богини — цветов открыло ему глаза на прочитанные в легендах события. И если раньше столь нескромную визуализацию можно было списать на переизбыток историей, — начитался легенд, вот и снятся теперь, — то под загробный голос Царя все обретает одержимые черты. Аль-Хайтам зависим от идеи разгадать эту тайну, оттого вглядывается в сон с непривычным упоением.       Неясный ранее силуэт отдает падисарами и изгибается в плавном танце. Аль-Хайтам следит за девушкой глазами, полными обожания. Пьянеет от близости, но прикоснуться себе не позволяет. У секретаря в этом сне воли нет, как и собственных чувств, — только насаженная эмоция. Настоящая, но не его радость.       И быть наблюдателем своего прошлого — не вызывает ничего, кроме легкого раздражения. Эта парадоксальная новость никем, кроме Аль-Хайтама, не была осознана:       Он — перевоплощение Царя Дешрета. Ответы на это может знать Дендро Архонт. Божество Буэр. Давний друг. Но Аль-Хайтам каждой клеточкой тела чувствует возражение:       «Я к ней более не обращусь» — сказано без гордости. На губах Аль-Хайтама не его грустная улыбка. Лишь брови слушаются секретаря, недовольно хмурясь.       — Это к тебе не относится, — Аль-Хайтам спорит сам с собой из прошлого. Во сне. Это уже за пределами бреда: где-то между сказкой и комедией. Только посмеяться некому, ведь рот Дешрета — и собственный тоже — раскрыт в изумлении. Набу Маликата делает реверанс перед самым носом.       Аль-Хайтам готов закатить глаза от того, насколько приторное чувство испытывает Аль-Ахмар к своей возлюбленной. И хотя наученный воспринимать любое высказывание объективно, все равно хочет отвернуться и не слышать возвышенное:       «Я сохраню твой секрет из глубокой привязанности к тебе». О содержании секрета Аль-Хайтам знает вскользь, из неясных пояснений пустынных артефактов. Да и не к чему вдаваться в содержание, когда тело, принадлежащее во сне павшему правителю, секретарю не поддается. Он ясно отделяет себя от Дешрета, но когда закрытая и отрешенная Набу Маликата обнажает перед ним свою душу так, то… боже, просто прекратите уже. То, что осталось от сознания Аль-Хайтама во сне, сопротивляется явственным откровениям: девушка ластиться ближе, ведет руками по торсу, контрастирует с темной кожей рук Аль-Ахмара. Он едва ли способен сделать шаг навстречу, натянутый как струна, и в то же время — расплавляется от внимания. Полностью задыхается. Секретарю кружит голову тоже аромат цветов и проклятия.       Между Дешретом и Аль-Хайтамом пропасть, хотя телом они едины, и на этом расстоянии секретарю ясно: Пушпаватика, павшая, оскверненная небом, предостерегает любимого от такой же участи. Закрывает спиной, прижимается телом настолько, что внутри Аль-Хайтама все горит. На его коже вот-вот распустятся розы и лотосы, ведь все, к чему прикасается Пушпаватика, цветет и благоухает. Она прикасается к самой душе через грудную клетку, через мышцы поясницы. Движение носа — самый кончик — по шее заставляет непоколебимого Алого Короля глубоко вдохнуть. Аль-Хайтаму же воздуха мало все равно — задыхается как в душной очереди. Проснуться от этой иллюзии вообще возможно? Расскажите же. Выпустите уже отсюда.       Аль-Хайтам, ведомый Дешретом, немного дрожит, не сразу осознавая, что Набу Маликата смотрит прямо в глаза. Ранее во снах он лица не видел, особенно так близко к своему, и потому отвлекается от попыток сбежать. Сосредотачивается тоже, не распознавая цвет радужки. Какие глаза у богини?       «Прекрасные» — шепот в голове мурлычет, но ответ Аль-Хайтама не устраивает. Он на свое прошлое воплощение надежд не строит, предпочитая по-старинке разбираться самому. Набу Маликата, являясь лишь порождением чужой фантазии, молчит. Секретаря напрягают не ее плавные движения по рельефу живота, а осознанный взгляд.       «Она давно приняла свою судьбу» — абсолютно точно его мысль, не Дешрета. Губы богини отдают цветом персика зайтун, смешанного с молоком на светлом лице. Действительно, создание Небес, упавшая капля закатного облака. Аль-Хайтама сбивают с толка не ее поцелуи, а вырастающее из мышц движение — импульс, который пальцы секретаря сжимает на нежной коже. Это все — давно прожитое или вовсе не существующее действо, и безволие секретаря порождает скуку, а скука — причина порока. Аль-Хайтам решает проверить, что будет, если он попытается что-то сотворить сам, и тянется к доверчиво открытой шее. Заржавевшие позвонки шеи не поддаются сначала. Дешрет пульсирует в голове:       «Что ты о себе возомнил?» — нарастает рычание. Отголосок прошлого на удивление напоминает обыкновенное животное. Приласканный женщиной тигр, едва ли Царь зверей.       — Аль-Ахмар, — голос Пушпаватики пробирается по выгнутому горлу. — Нет, это не ты.       Замирает и прошлое, и настоящее, и несуществующее. Светлые волосы мертвой богини, подобно ее рукам, сплетаются на плечах и ногах мужчины — он в заложниках ее сладких лоз. Обращенные в грезы травмы Дешрета пульсируют на коже. Пушпаватика теперь кусается, а целует более иступлено, словно пытается докопаться до сердцевины в теле Алого Короля.       Выедает любовью сантиметры тела, сжимая отчаянно, — так же держалась за жизнь, распадаясь под небесным шипом. Аль-Хайтам наверняка не знает. Секретарь лишь чувствует дрожь властительницы цветов. Оскверненный дух внутри него мечется, образуя воронку.       — Или ты… Другой… Не он… И нужна тебе не я, — отголосок Пушпаватики доносится откуда-то снизу: девушка на ногах не держится, растекаясь в руках секретаря горячим источником. Он четко не видит ее перед собой, но явственно ощущает у своих ног. Кажется, осознание, что Аль-Хайтам — точнее Аль-Ахмар — сам себе не принадлежит, расстроило ее так же сильно. Но касание языка к оголенной плоти опровергает эту мысль. Пушпаватика — бурный поток, заглатывающий член правителя полностью.       «Этого быть не могло» — голос внутри ревет страшно. Громко, но не достаточно, чтобы перебить хлюпающий звук надорванной страстью девушки. Если так Пушпаватика пытается отыскать сущность — мерзкого червя или джинна — внутри правителя, то… честно говоря, он не ведает, что она пытается сделать. Совсем не понимает. Контроль над ситуацией он потерял точно, а над телом — напротив, оттого и рассматривает отчаянно. Образ девушки распадается, отравляемый черной дымкой. Руки тянутся отодвинуть Набу Маликату от себя, — святые Архонты, что она делает — и сам пытается отойти назад, однако Дешрет говорит громом снова:       «Ты досмотришь до конца» — и сжимает волосы образа у ног сильнее. Пах Аль-Хайтама, погруженный в эфемерное марево сна, с новом сильно толкается в предполагаемый рот. Из собственных рук стекает марана — запретное знание в жидкой форме — и собирает любовницу по-новому. Аль-Хайтам не дышит, выдавая напряжение лишь скрипом зубов. Эфемерное, чувственное наслаждение сменяется приторной похотью. Дешрет — безумный правитель, заполняющий потерю мечтами, но в этот раз апеллирует миражом из жизни секретаря:       «Действуй, раз так хотел» — и алыми глазами Аль-Хайтам пересекается с обладателем золотых волос, которые держат его в клетке. Под светлыми ресницами более лисий взгляд, под румяными щеками скулы острее, чем у Пушпаватики. Какие глаза у богини? Аль-Хайтам ответить не может, потому что на коленях стоит Кавех. Заглатывает его член самозабвенно. Сладострастно мычит. Руки — вверх, вниз — под такт неистовому движению головы. Дешрет, кажется, не скрывает своей издевки:       «Хороший мальчик» — обращение то ли к извращенной фигуре блондина, то ли к Аль-Хайтаму, потому что оба сейчас во власти лабиринта, выдуманного Алым Королем. Секретарю почти тошно из-за острых ощущений, которые воспаленный мозг усиливает. Осознание сна не делает его лучше — напротив, загоняет в ловушку, выхода из которой нет. Аль-Хайтам не знает, что должен испытывать, кроме избитого раздражения. Ну и что ему пытаются доказать? Что — блять, хах — это должно значить? Сравнение Набу Маликаты с Кавехом кажется секретарю абсурдом, детской истерикой, на которую реагировать глупо, но Аль-Хайтам умом во сне не отличается.       «Удивительно, что ты избрала мужской облик…» — Царь песков шепчет сам себе, запуская руку в непослушные пряди. Секретарю хочется ее одернуть. Хочется проснуться. Обильная смазка стекает по распахнутым губам соседа — Аль-Ахмар почему-то отлично рисует порнографичные лица.       — Дорогой друг, я спрятала себя как можно дальше от тебя… Чтобы избежать столкновения и наказания, чтобы впредь не дурманить воспаленную память, — Пушпаватика шепчет, пристроившись дурманом сзади. Она ведет языком по уху, пока Кавех — по головке члена. — И даже обнаруженная, я никогда не пробужусь, как ты, милый друг.       Аль-Хайтам сдавленно хрипит от удовольствия. Аль-Ахмар — в агонии. На контрасте скорби и оргазма он сжимает чужую голову, пока кто-то ласково гладит его плечи. Судорожно выдыхая, секретарь просыпается, в распахнутых глазах еще различая образы сновидения. Дешрет, как загнанный зверь, скребется внутри, но молчит, придавленный оргазмом тоже: в реальном мире настоящее его воплощение имеет больше власти. В реальном мире Аль-Хайтам не должен считаться с прошлой жизнью — обыкновенной галлюцинацией, однако сердце заходится как бешенное после лабиринта снов Алого Короля.       — Аль-Хайтам, ты в порядке?       Стук в дверь вырывает из круговорота состояний.       «Кто-то был очень громким» — шепотом, но вставляет лепту.       За что? Когда это началось?       «Открой дверь»       Почему?       Почему именно Кавех?