Отставить службу

***

Судя по всему, сам великий Сонный Джо долбанул в гонг, перепутав его с непробиваемой черепной коробкой Баро Шоэй. Примерно так нужно начинать рассказывать о самых досадных историях, случившихся в человеческой жизни? Скорее всего, да. Баро не знал. И не знает. Он уже ни в чём не уверен, если не брать в расчёт прямую доказательную базу к длиннющей чёрной полосе, начавшейся в тот злополучный день. Стыдно признаться — ещё и так открыто, будто он заляпан грехами по кончики волос и отчанно пытается отмыться этим мудрёным раскаянием, — но одно лишь упоминание Сейширо Наги в суе стало приводить Баро в бешенство ровно с той самой секунды, как тот перевалился через порог раздевалки. Мало того, что он едва не снёс своими пируэтами пару заболтавшихся у входа парней, а затем чуть не навернулся о скамейку — естественно из-за того, что торчал в своём телефоне, — так ещё и каким-то ирреальным методом смог увернуться и приземлиться чисто между чужими сумками. На пол шлёпнулось полотенце. Пускай тоже чужое, но Баро, прослывший идеалистом с конкретными перегибами, сразу вскипел. Хотя нет. Нет. Тогда Баро только почувствовал неладное. До точки кипения было… Далековато. — …Ну вот. Ещё одну катку слил, — незаинтересованно пробормотал Сейширо Наги, не отлепляя носа от экрана смартфона. Шаркнул ногами, пристроил локти на ляжках, и всё. И окаменел сродни бетонному полу под его пыльными кроссовками. Двигались только пальцы. А ещё зрачки. Огромные такие зрачки, словно Сейширо готов был жениться на пикселях. Что такие, как он, могли искать в рядах специального штурмового отряда? В голове не укладывалось, почему никто не реагировал на его появление должным образом. Баро в дальнем углу чуть не поперхнулся своим негодованием — он что, один заметил этого засранца? — но всё же смог придержать падкий на обличительные скандалы язык за зубами. Какого лысого им привели такую немощь, хотел спросить он. Это точно не пранк? Не социальный эксперимент? Не проверка на стрессоустойчивость? Чем дольше Шоэй — в отличие от своих товарищей — выжидал, подозревая и размышляя; чем настойчивее просверливал дыры в чужом виске неподъёмным взглядом, тем сильнее его мониторинг походил на слежку. Вопросов в пересыхающем рту накапливалось столько же, сколько песка летало по пустыне Гоби. Баро двигал кадыком, сглатывая едкий привкус любопытства вместе с остатками зубной пасты и охреневал. Охреневал, потому что этот мутный тип, этот долбанный Наги Сейширо, выскочивший хер его пойми откуда и хер его пойми зачем, никуда не уходил. Баро искренне уповал на то, что из-за угла вот-вот вылезут идиоты с камерами, но вместо них из душевых высовывались распаренные коллеги. Один за другим накручивали полотенца на мощные бёдра, разговаривали о чём-то своём, воняли терпкими дезодорантами и шампунями. Густая испарина просачивалась к лёгким. Голова шла кругом. Сейширо по-прежнему сидел на месте, залипая в смартфон. Баро не мог сказать, сколько минут прошло. Он не мог буквально ничего — тело сплошь сковало бессилием, а предел ментальной прочности упёрся в скрежет стриженных ногтей по стальной дверце, расправленные плечи, и слабое задымление в башке. Задымление противоречивое, как и злость, потому как Сейширо Наги вызывал странные чувства. Его здоровенные, как у долбанного Морта — зря Баро смотрел Мадагаскар с сёстрами, совсем уже деградировал, — глаза, направленные в точности к центру экрана, теперь казались мёртвыми. Абсолютно пустыми. Категорически тусклыми. Всё, на что хватало их прежней яркости — слабые разряды электротока, бегущие вверх от механически двигающихся пальцев, когда в игре происходило что-нибудь интересное. Шоэй пристально смотрел на квадратные ногтевые пластины и острые костяшки, пробегаясь по сплетениям вен цепкими зрачками. Бледная, не знающая загара кожа отливала мертвенно-синим, как свежие январские снега на рассвете. Почти-что-робот Сейширо Наги раздажал фактом своего существования. Баро, в свою очередь, всесторонне заводился, поскольку такие обширные причины шли вразрез с его принципами не зацикливаться на идиотах. Естественно, зацикливаться не в плане возбуждения или интереса, нет, на хрен ему это не надо. Возможно, он даже сумел бы подлететь к нему. Поздороваться. А потом — не отходя от кассы, как говорится, — наброситься с обвинениями. Неважно даже, какие аргументы могли пойти в оборот, Шоэй действительно устроил бы ему взбучку, но кто-то из парней резко хлопнул по плечу, приводя в чувства. — Бро, с тобой всё в порядке? Нет. То есть, да, но всё же нет. Баро дёрнулся, брезгливо поморщился на лохматые пепельные волосы, за которыми определенно не велось никакого должного ухода, и наконец-то отвернулся к личному шкафчику. Строгий взгляд запутался в стопках сменных маек и носков. За крепкими грудными мышцами что-то вспыхивало и тут же гасло. Вот где-то здесь стоило насторожиться. Взять самого себя на мушку. Заарканить. И да, чёрт побери, Шоэй вместо этого просто шикнул сквозь накрепко стиснутые зубы и выхватил с полки сменное бельё. Говоря в общих чертах, первое впечатление о Сейширо Наги, которого неделей позднее взялся нахваливать капитан их подразделения, было, мягко говоря, дерьмовым. Ни здравствуйте, ни давайте знакомиться, ни идите на хер.

***

Эта длинная исповедь — ни что иное, как крик души. Поэтому, дева Мария, сын Божий — или кто там ещё? — пожалуйста, простите и заберите его грешную тушку в рай. В качестве доказательства своей решимости Шоэй вываливает ещё одно покаяние, одно из самых личных и скользких. Но лучше начать издалека, прямо в лоб не выйдет — Баро опасается схватить инфаркт или отъехать от стыда. Итак. Положа руку на это больное сердце, вместе с клятвой на крови, нет, на всём своём роду, Шоэй никогда в своей грёбаной жизни не засматривался на задницу Милоша или Джесса. Во-первых, они были старыми. Во-вторых, Баро, на минуточку, вообще не испытывал потребности разглядывать кого-либо за исключением технической цели — иногда ему было интересно выяснить, какие мышцы они качают. Не более того, честно. В-третьих, Шоэй не видел толка относить себя к голубым, розовым, фиолетовым или серо-буро-козявчатым — срал он на эти недо-радужные флаги, ориентации и отношения с кем-либо в целом. Мастурбация — отдельная тема. Её Баро предпочитал не касаться ни в прямом смысле, ни в переносном. К тому же, его воротило от одной идеи спускать в кулак, представляя чью-либо размазанную морду над или под собой. От Сейширо Наги тоже воротило. И трогать его совсем не хотелось, но бараний мозг упрямствовал, неуклонно требуя подобраться поближе. Разумеется, Шоэй не шёл на поводу у самого себя и сдаваться так легко не планировал. Он рассуждал, хмурился до нервных тиков, устраивал ментальную борьбу с подсознанием, но всегда приходил к утешающему умозаключению: изучение внешних характеристик нового товарища — вынужденного товарища — по отряду подразумевало не то, чего он так боялся. К примеру, основным костяком этого интереса стало желание ткнуть Наги носом в пол за любую досадную оплошность. Нагадить в душу. Поставить на место. Сейширо Наги ведь клал болт на правила, уставы и уважение к коллегам, верно? Так почему Шоэй должен был поступать иначе? Так он себя оправдывал, детально рассматривая его жилистые мышцы в тесной душевой. От стен и пола поднимался густой пар, как в шведской сауне. На светлом кафеле матово переливался конденсат. Потолочные лампы слепили до уродливых чёрно-белых пятен на сетчатке, но Сейширо Наги с его подтянутыми икрами, покатыми плечами и длинными гуманоидными пальцами, вминающими мыльную пену в упругие косые мышцы, кажется, грозился выжечь хрусталик напрочь. — Мы в музее? — встряхнув мокрыми волосами, неожиданно спросил он. Вопрос адресовался душевой лейке и оттого обретал достаточно косвенную форму, но Баро всё понял, растерялся, тревожно сглотнул и резко подставился под косые струи. Непослушная ладонь выкрутила кран в противоположную сторону. Щёки и шею обдало ледяной водой. Это было очень своевременное тактическое отступление, думает Шоэй сейчас. Потому что в те злосчастные минуты чужие зрачки шевелили мокрые волосы на плечах сродни радарам с глушилками. Создавалось крайне неприятное ощущение, словно голова тупо не работала, уходя в цикличный умат. Пожалуй, в те злосчастные минуты Шоэй и впрямь был безбожно туп, но сейчас-то он осознаёт — Сейширо с лёту понял всё. Понял, но не захотел ничего предпринимать. Наглый ублюдок, чёрт его за ногу дери и бросай в бронированные стёкла сальтухами. Испарина с соседних леек ползла ввех по ягодицам, доставая до самых лопаток. Шоэй скрупулёзно мылил подмышки и грудь. Кипящие слепой злостью зрачки сверлили плесневелую затирку на стыках плитки. Что-то жрало изнутри. Жрало так, что хотелось поймать это что-то, свернуть шею и победно взрокотать. Но Шоэй стоически терпел. Шоэй не издавал ни звука, корча самую неприязненную мину из существующих на этой планете, и замерзал от контрастного душа. В противном случае у него бы не вышло игнорировать факт того, как пульсируют налитые спермой яйца.

***

Чёртов Сейширо Наги с его апатичными взглядами и вялой походкой, похожей на пошатывания заражённого из дешёвого фильма про зомби-апокалипсис. Парням он, несмотря на свой задротский ритм жизни, пиздецки приглянулся. Нисколько не стараясь выслужиться или выйти на контакт, он достаточно быстро стал своим в доску, обзавёлся какой-никакой репутацией и даже оброс горкой безобидных — ладно, блять, окей, хвалебных — прозвищ. Баро был последним, кто стоял особняком. Он хаял Наги, как мог, ворчал, зыркал исподлобья, не приближаясь дальше пары метров — от перспективы двинуться хотя бы на дюйм теснее тошнило так же, как от пыли на платяных шкафах и разводов стирального порошка на тёмном белье. Милош, Джо, Джесс — все они были другими. В сравнении с их телами, прожжёными палящим солнцем и силовыми тренировками, сутулая тушка Сейширо Наги в мешковатых шмотках поначалу казалсь самой, что ни на есть, лучшей интерпретацией задрота-задохлика. Баро делал ставку, что этот достопочтенный сломается пополам во время первой же операции. Даром, что подобный исход мог сказаться на негласных рейтингах в полицейском департаменте — Сейширо Наги должен был страдать. Обязан был получить по заслугам за игры в телефончик, за сон мордой в стол, за испорченные нервы и тихий голос, от которого сбивалось дыхание. А затем произошло самое жуткое. После первого спарринга в спортзале, когда Наги внезапно мимикрировал в отбитого психа с горящими глазами, уложил Баро на лопатки и навалился сверху, выкручивая запястья до ноющей боли, последнему пришлось признать один отстойный факт. Сейширо Наги реально бесил. Бесил тем, как мастерски седлает бёдра и горячо дышит на ухо. Наверное, той ночью его пепельноволосому высочеству спалось очень плохо. И икалось почти до потери пульса. И если бы Баро узнал, что он снова дрых без задних ног, то непременно пошёл писать жалобы в Конгресс — Сейширо Наги не имел никакого морального права отдыхать, пока его коллега так мучился. Да, а вот и признание. Третье. Баро ещё никогда в своей ёбаной жизни не натирал свой член до боли, выпуская столько глухих стонов в подушку.

***

Поэтому Сейширо Наги и раздажает. Раздражает невыносимо, изводит до ослепительных вспышек на сетчатке, вздувшихся вен на висках и налитых кровью глаз, которые всё чаще хочется выколоть обо что придётся. Иногда Шоэй отвлечённо думает, что для этого подойдут разбросанные поперёк дороги полицейские ежи. Иногда всерьёз засматривается на охотничий нож с зазубринами, хранящийся в набедренном чехле. Иногда на ум приходят швейные иголки, которыми он почти ювелирно ушивает платья подрастающим сёстрам. Но сейчас не об этом. Не о сёстрах — кстати, надо не забыть взять им шоколадок на обратном пути, — не о ножах — а эту хрень пора бы заточить, — и даже не о полицейских ежах — они, чёрт возьми, порой вообще неэффективны. Баро резко дёргает головой, проверяя, насколько крепко держится тактический шлем. В защищённую разгрузкой бочину упирается что-то. Кажется, локоть. — Проснулся, горилла? Броневик подбрасывает на кочке, и грузное тело подпрыгивает на скамье по инерции. Гремят цевья автоматов, трещит и взвивается сердце. Баро поспешно закрывает глаза, чтобы никто из сидящих напротив парней не увидел, как его вштыривает. В висках отчаянно пульсирует отравляющее осознание. Это всё из-за локтя. Из-за чёртового локтя чуть ниже рёбер. Он вжимается костью в мягкие ткани всё настойчивее, будто подмывает наброситься и придушить прямо перед штурмом. Понести потери раньше столкновения с противником — самое худшее, что может случиться в их подразделении. И в этом, естественно, будет виноват не Шоэй, а чёртов Сейширо Наги. Невежественный, бестактный ублюдок. Шикнув в плотную маску, Баро ведёт шеей в сторону. Между бёдер по каплям копится тягучее напряжение. Дерьмо. — …Ещё одно слово, и я вырву тебе язык, — наконец-то выцеживает Шоэй, скрещивая пальцы в тактических перчатках в тугой цинковый замок. Кроме шуток, кисти его рук сейчас кажутся такими тяжёлыми, словно действительно состоят из металла или любой другой неживой материи. Подошва армейских ботинок с оттяжкой настукивает по днищу из легированной стали. Это — облезлый кошачий хвост и инстинктивное предупреждение для каждого, поскольку в данный момент Баро растрачивает последние молекулы кислорода перед тем, как устроить драку. Если сорвать каску, взять в захват и ударить с размаху в голову, то Сейширо, скорее всего, свалится в отключку с проломленной височной костью. Шоэй хочет этого. Хочет так сильно, что во рту начинает горчить и вязать. Но вот Наги вздыхает, стукаясь об обшивку затылком, и остальные звуки пропадают напрочь. Не то, чтобы только звуки — мир в целом. Остаются лишь его полуприкрытые глаза с заиндевевшими ресницами, кривая осанка и мерный ход грудной клетки под разгрузкой. Баро по-прежнему жаждет расправы, да, и Наги, закутанный в чёрную униформу, по-прежнему выводит из себя, но упрямый мозг отчего-то не может противиться тому, что этот урод тычется локтём в швы на куртке. — Ты серьёзно похож на бешеную обезьяну, чувак, — вяло тянет Наги куда-то под челюсть. Шоэй морщится. Что, всё-таки провоцирует? К несчастью, предположение отвергается следующей же его фразой: — Мы из одной тимы, давай как-нибудь без разборок, дорогуша. Удобные штаны становятся неожиданно липкими и душными. Баро теряется. Из кабины броневика потрёскивает рация. — Парни, готовность четыре минуты, — отзывается командир из хвоста пассажирского отсека. Баро на автомате прислушивается: — Блокируете чёрный вход, заходите через окна. Не забывайте, что у тех бразильских блядей есть пушки. Давление с левого бока резко пропадает — Сейширо, словно запрограммированный на разрушения киборг, затягивает липучки на перчатках потуже и поправляет шнуровку на голенищах берц. Под белёсыми ресницами набирает силу животный азарт, напрямую говорящий о том, что обладатель таких охуенных — нет, но всё же да — глаз опять планирует рваться в самое пекло. Опять под пули. Опять в свои адреналиновые всплески и безумные финты, от которых даже Руди соскребает челюсть с пола. А Руди по своей натуре конченый в кубе, и эта параллель уже должна о чём-то говорить. — Я уж думал, опять будем пугать какого-нибудь деда, — лениво бросает Наги себе под нос. — Наконец-то хоть что-то стоящее. Подшлемник плотно прилегает к макушке и затылку, но Баро всё равно чувствует, как вниз к загривку проползают тревожные мурашки. Броневик постепенно сбавляет скорость, сквозь амбразуры пробивается тусклый свет фонаря. Сейширо проходит неслышной тенью к выходу. Подхватывает автомат с ввареной в стену сошки. Коротко оборачивается через плечо. — Что, опять первый помчишь? — хрюкает Джесс. — Ёбаный камикадзе, — одобрительно выдаёт Милош. В полумраке хищно бликуют огромные глаза. — По-другому скучно. — Хорош, наш человек! Наги козыряет от виска двумя пальцами, разворачиваясь к дверям. Внутри что-то рвётся, клокочет и ревёт. Баро не замечает, как оказывается позади, на расстоянии ладони до распрямившегося позвоночника и слабого запаха кондиционера для белья. Ноздри бессознательно тянут этот аромат в себя. Наги хрустит шеей. Нетерпеливо перебирает пальцами по стволу. Шоэй повторяет за ним, снимая пушку с предохранителя, и сердце бьётся так гулко, что весь этот проклятый Нью-Йорк рискует развалиться от мощного землетрясения. — Я прикрою, — выгнув шею над чужим плечом, сообщает Баро. И импульсивно тыкает кулаком в крепкую поясницу. Зачем? Просто хочется. Просто из-за того, что Сейширо живой. Всё ещё живой, вернее. Приводы на автоматических дверях перед его носом оглушительно пыхают, и твёрдость чужого тела под костяшками испаряется за секунду. В ночное небо убегают приземистые крыши таунхаусов. На квадратуре того, что разросся через дорогу, находится один из филиалов ада — неудивительно, ведь червивое Большое Яблоко кишит и множится паразитами. Баро в его системе так, всего лишь чистильщик. Дезинфектор по призванию. В его ухе просыпается гарнитура, кровь распирает жилы. Позади кто-то щёлкает затвором, на лбу ощущается иллюзиорное давление от враждебных взглядов, а Шоэй бежит следом за чужой тенью, не думая ни о чём. Ни о чём, кроме Сейширо Наги, который невыносимо бесит. Бесит тем, что его магнинит к смерти, как наркомана к дозе. Бесит тем, что вынуждает о нём париться. Бесит тем, что ему на эту заботу абсолютно похуй.