Отставить службу

***

Зашторенные окна сохраняют былую бдительность, обступая его со всех сторон. Присоседившиеся к ним лесистые горы подпирают свинцовые тучи, а забившиеся в низину коттеджи жмутся друг к другу, натужно звеня протянутыми между ними проводами. На их родной улице поразительно серо и пустынно, а ещё так влажно, что невозможно нормально дышать. Кадык сдержанно двигается вверх по шее, сбивая вязкие комки поглубже в глотку. Вдоль костяшек и рукояти бессистемно течёт пыль, но это совершенно нормально — весь мир вокруг будто угасает, вновь вымирая перед наступлением заморозков. А Рин жив. Живее всех живых. Назло и вопреки. Он расставляет ноги пошире и резко замахивается. Удар. Стальной боёк решительно вколачивает дощатый кол в сырую землю. Омертвевшая трава рвётся с глухим треском, жухлая листва громко хлюпает под кроссовками. Прежде они использовались для утренних пробежек, но старые, обкатанные графики подъёма и отбоя нивелируются ещё неустановленными порядками, и о согнутые плечи разбиваются первые крупные капли. Эта планета когда-нибудь непременно опухнет — а то и вовсе лопнет от давления и мигреней, — если будет оплакивать каждый нарыв на душах скитающихся по её поверхности людей. К тому же, у неё нет особых поводов для переживаний, пока как минимум на одном из континентов всё остаётся неизменным — по телевизору, радио и в интернете говорят о грядущих выборах и котировках на биржевых торгах, цензура цензурит запретные темы, а Колорадо-спрингс продолжает косить под решето. На самом деле, все эти безлимитные осадки во внутреннем мире и снаружи уже порядком надоели, и Рин, хоть и не верит ни в апокалипсис, ни во всякую паранормальную хрень, ни в конспирологию — между прочим, живые люди гораздо страшнее своих выдумок, — немного сомневается в том, что всё так просто. Ничего не бывает «просто». Никогда. Молоток вываливается из резко ослабевшей ладони и неслышно тукается в землю. Рин не вскидывает остекленевшие глаза вверх, не глядит на облупившуюся эмаль оконных рам — Рин лишь слушает шелест капель и тянет в лёгкие густую водяную пыль, как и прежде, как и каждый божий день, как и все годы «до», когда он ещё искал проблемы в себе и не был настолько уверен правильности своих чувств. Надо же, это было так давно, что теперь кажется неправдой, однако хладнокровное подсознание заводит совсем другую шарманку. Весь твой старый мир обрывается здесь, говорит оно. Раскол близок, надсадно шипит оно за лобными долями. Осталось ещё немного, и винить кроме тебя самого будет некого, тыкает оно в диафрагму. Любое из этих неоспоримых утверждений болезненно царапается изнутри, но Рину отчего-то мнится, что нужно экстренно сваливать, невзирая ни на что. В любом формате. Прямо сегодня. Пускай даже по частям, пускай даже без грамма совести к родительским могилам — сваливать, и всё тут, потому что ещё немного, буквально пару лишних дней в этом долбанном штате — и унылое низкое небо окончательно окрасится в чёрный и опустится вплотную к его макушке. Когда это произойдёт — а оно непременно произойдёт, Рин безоговорочно верит своей интуиции, — напитанные водой антициклоны разверзнутся молниями, прорвутся по стыткам облаков, и без предупреждений устроят всемирный потоп. Хлопок двери выбивает его из цепи размышлений. Рин вздрагивает, дождь становится интенсивнее и напористее — ага, по щекам уже не просто течёт, а именно льётся, — но брюшину морозит скорее по выработанной временем привычке, нежели из-за напускного волнения в связи с происходящим. В конце концов, Рин чувствует глобальное потепление в чужом взгляде, гуляющем по его плечу, поэтому резко сжимает кулаки и нахмуривает свои брови, чтобы окончательно отбросить прочь любые «но». Достаточно, он безоговорочно уверен в том, что делает. Ещё никогда не был уверен настолько сильно, да. Всезнающий внутренний голос неожиданно-согласно помалкивает, не донимая опущенную голову новыми каверзными вопросами, пока вдалеке, будто на грани с параллельной реальностью, надоедливо гремят ключи. Дубликат Рина уже у риэлтора, и пустая ладонь отвлечённо ложится на край таблички, принимаясь раскачивать её влево-вправо, проверяя всю эту наспех склолоченную конструкцию на устойчивость. Как выясняется, не зря — комья чернозёма, бугрящиеся под угловатыми гранями, выглядят весьма и весьма ненадёжно. Впрочем, неудивительно — Рин, к сожалению, тот ещё слабак и неженка. К сожалению, да. Он устало вздыхает, закусывает нижнюю губу, словно этот жест поможет ему вбить кол до основания чуть быстрее, и вновь берётся за молоток. Край толстовки задирается, вверх по позвонкам реет слабым ветром, а изящные пальцы напрочь пачкаются в прилипчивой грязи, но на это совершенно плевать. Впереди Флорида, чистый лист их с Саэ жизни, съёмная квартира на первое время, так какого чёрта Рина должны раздражать такие мелочи как дождь, холод и слякоть? — Ты ещё не закончил своё ритуальное прощание? — с завуалированной насмешкой раздаётся сбоку. — Долго будешь мучиться? — Не знаю, — тихо откликается Рин, беспричастно оглядывая пожелтевшие кусты соседской живой изгороди. Саэ хрустит рукавами ветровки и фыркает громче стучащих о козырёк дождей. — Ты всегда и всё знаешь, просто прикидываешься долбоёбом. Его голос всё ещё полон цинизма. По-прежнему пуст, глух и резок, как скрип ногтей по стеклу. И это несмотря на то, что коммуникация между ними постепенно налаживается. Надо что-то делать. Как-то исправлять. Голову клонит вниз, Рин задумчиво перебрасывает молоток из ладони в ладонь и не отвечает. Разумеется, не ему судить того, кто пережил клиническую смерть — к тому же, Рин теперь отходчивый, но он обязан как можно скорее вытащить Саэ из того плачевного состояния, в котором он капитально увяз. Чужая обувь чавкает где-то в отдалении — Саэ уходит, потому что никогда не любил неловкое молчание. Судя по тому, с какой частотой повторяется характерный гравиевый хруст, он по-прежнему передвигается, как ходячий труп. Проклятие какое-то. И за какие такие прегрешения? За то, что они встречаются, будучи кровными братьями? Рин угрюмо пыхает носом, разгибается, зажимая борта расстёнутой куртки локтями. Резко замахивается, вскидывая молоток к небу. Раз. Рукоять жжёт мякоть ладоней, привыкшую к плотным перчаткам. Из-под погнутых гвоздей вылетает пара щепок. Позади коротко гавкает сигнализация. Следом — практически сразу — скрипит и хлопает дверь багажника их Форда. Чёлка прилипает к переносице, ноздри неприятно щекочет ливень. За плечами щёлкает зажигалка. Пальцы оплетают рукоять до боли, Рин встряхивает головой, сбивая воду себе под ноги, и замахивается снова. Два. Яркая краска оказывается ещё на несколько дюймов ближе к земной коре и метафорическому аду. Этого расстояния до ядра вполне могло быть достаточно для Саэ, который подчёркнуто-равнодушен к своим проблемам, а вот для Рина — ничуть, ведь он не только вбивает крест в их общее прошлое, но и поступательно вычёркивает из жизни всех мудаков, до чьих шкур не добрался естественный отбор. Не зря в участке ходили легенды про его бесчувственность в отношении посторонних. Отдел змеиных сплетен всё-таки был прав. Рин их ненавидит. Ради таких не то, что париться, ради них и пальцем шевелить — сплошное кощунство, но вот в башке что-то лопается, и Рин бьёт в третий раз. Бьёт до хруста, треска и болезненной отдачи в запястье, которую едва ли ощущают испорченные нервы. Рин меняет руку. Вытирает ладонь о бедро. Затылок холодит глубокой осенью, в прищуренных глазах — прямо под густыми ресницами, — рябит обузданная Саэ ярость. Не стань его — не стало бы и Рина, потому что его приобретённую тягу к возмездию смог бы укротить разве что азот или электрический стул. Но Саэ жив, Саэ почти здоров, Саэ даже жаловался на стреляющее масло, пока готовил панкейки вчерашним вечером, а Рин усердно перебирал каталоги недвижимости, накопленные сбережения и отзывы на пляжи, куда они сгоняют по приезде. В его реальности всё стабильно, в его реальности есть Саэ, поэтому теперь он, весь мокрый и посиневший, всего лишь представляет, как под следующим ударом молотка раскалывается череп шерифа. Вот он со своим ублюдочным, высокомерным и ничуть не достойным его морды скепсисом рассматривает заявление на увольнение. Вот он отшатывается назад и вскрикивает, заметив в кулаке Рина тупой, но охуительно смертоносный предмет. Вот он сгибается пополам, ищет тревожную кнопку и пытается закрыться руками, но черепная коробка раскалывается перезрелым арбузом и крошится на лакированный пол. По жилам льётся раскалённый свинец, фантомный шериф кулем падает вниз, а Рин бездумно вытирает лоб рукой и усмехается. Всё, закончил. Покрасневшие пальцы разжимаются, молоток глухо падает на газон, теряясь в гниющей листве. Табличка «Фор сейл» почти соприкасается с размокшим грунтом, и Рин подходит ей под стать — он тоже почти. Почти доволен. Почти ненормален. Почти безумен. Бешеный блеск в зрачках постепенно угасает, Рин удовлетворённо потягивается и оборачивается на Саэ. — Наигрался? — тут же щурится и поддевает тот. Над его примятой медной макушкой чадит дым. Длинные пальцы, держащие фильтр — качающиеся провода с оголёнными контатками, но Саэ не коротит и не бьётся статикой на расстоянии — Саэ всего-то курит, оставаясь непричастным к тому, как оживлённо бьётся сердце Рина при одном лишь взгляде на его плавный силуэт. Саэ грациозен, когда всегда, но особенно прекрасен на фоне литого остова автомобиля и мглистого тумана, вьющегося к верхушкам гор. По светлому гортексу, скрывающему толстовку Рина и осанистые плечи Саэ, катится вода, собираясь в тонкие ручейки на груди. — Не стой, замёрзнешь, — сбив пепел, зовёт он, и недвусмысленно отталкивается спиной от тонированных стёкол. Язык непроизвольно слизывает влагу с уголков рта, Рин хмыкает в тыльную сторону ладони и вытирает нос. От ледяной кожи пахнет лесом, сыростью и смертью. Камни шуршат под подошвами, Рин выходит на гравиевую дорожку, подбираясь к Саэ почти вплотную. Тычется нос к носу — неизвестно, у кого холоднее — и прикрывает точёное лицо руками, точно надёжными козырьками. — Чисто формально, все наши проблемы здесь решены? — тихо, безо всякого давления спрашивает Рин, щекоча тёплым дыханием ровный край чужой челюсти. Саэ взмахивает слипшимися ресницами и незаметно двигает рукой, отпуская сигарету в свободный полёт. Табачная вонь с его мягких волос не режет глаза и слизистые, как прежде — с недавних пор он повадился таскать у Рина пачки полегче и даже пообещал бросить курить. — Главная моя проблема сейчас стоит напротив, — вкрадчиво выговаривают его побелевшие губы. Раньше — где-то с год назад, — Рин бы непременно впал в ступор и оскорбился, но сейчас его костяшки бережно поддевают тяжёлые рыжие пряди, убирая их с порозовевших от холода скул, и поднимают ко лбу под выжидающий, совершенно нечитаемый взгляд Саэ. — Что, решил пустить слухи по всему городу на прощание? — колко вопрошает он, разглядывая наклонившегося к нему Рина. Косится вбок: — Знаешь ведь, какие у нас любопытные соседи. К щекам поднимается лёгкий жар, потому что да, Рин очень хорошо знает. Такие соседи не прочь перемыть их кости в поисках любой ерунды, за которую удастся зацепиться, но… — Мне похуй, — резко вырывается изо рта. Рин запоздало захлопывает рот. Зрачки Саэ сползают вниз по переносице и застревают где-то между ноздрями и подбородком. Чернота в них испытующая, но у Рина предостаточно доказательной базы, чтобы отмести все подозрения. В её перечень входят и руки, исступлённо наглаживающие насквозь вымокшие пряди, и частое, неровное дыхание, обжигающее лицо Саэ, и взгляд — такой добрый, ласковый и понимающий, что не опровергнет никто. — Похуй, значит, — голос Саэ задумчивый, тянущийся по нейронным связям сладкой патокой. Рину до мурашек на предплечьях нравится внезапная мысль о её лечебных свойствах — после такого романтичного прощания с прежней жизнью в непогоду не заболеть элементарно невозможно. Воспалённый мозг даже придумывает какую-то нелепую шутку про врачевание через поцелуи и объятия, но мимо проезжает машина, рассекая дрожащую водяную гладь, и рёв мотора рвёт что-то внутри. Не потому, что Рин боится, нет — более того, он готов поклясться самим собой, что ему без разницы. А вот голова Саэ, трепетно зажатая продрогшими ладонями, заметно вздрагивает и пытается вырваться из осторожной, мягкой хватки. — Поехали уже, — бормочет он, упирая кулак в грудь, прямо под отчаянное, неукротимо колотящееся сердце, и пытается спрятать вмиг потускневший взгляд, — незачем тут стоять, только задницы себе отморозим. Хрипловатый голос угасает и проседает, но Рин действует на опережение — судорожно спускается кончиками пальцев к подбородку, поддевает его и направляет вверх, к себе. Только к себе, всё остальное не имеет значения. — Я люблю тебя, — без тени смущения произносит Рин перед тем, как обнять чужое лицо и провести кончиком носа по мокрой щеке. Кулак расслабляется, Саэ дёргается, как от пощёчины. Рвано выдыхает. Перехватывает запястье. — Придурок, — шикает. И резко подаются навстречу, впечатываясь приоткрытым ртом в шею. Сердце забывает качать кровь, Рин приопускает веки и беззвучно ахает. Саэ оглушительно сопит, нежно оттягивая кожу прохладными губами, и между ног становится чуть жарче и теснее. Подумать только, они вытворяют такое под дождём на фоне родительского дома, вытворяют на всеобщее обозрение той самой улицы, где учились кататься на великах, играть в футбол и расследовать кражи цветов из соседского палисадника. Вскоре они и вовсе уедут в сплошную стену дождя, к безжизненным пескам, перепаханным полям, новым городам и неизученной нумерации домов, и Рину так хорошо понимать, что их никто не ждёт, что он выгибает шею, безмолвно прося Саэ целовать ещё. Пошло оно всё, так? Так-то да, но лично Рин — и лично в своих мыслях — послал морали, догматы и осуждения ещё много лет назад, и единственным зависимым от них остался Саэ. Вот этот идеальный Саэ с его ядовитыми фразами, контрастно-ласковыми касаниями и самоуничижительными загонами, из-за которых хотелось истребить чёртов Колорадо-спрингс подчистую. Пальцы лезут под чужую ветровку и смыкаются на талии, ткань хрустит, Рина трясёт и выворачивает наизнанку из-за того, что руки Саэ лихорадочно гладят и комкают пропитавшеися водой волосы. Частота дыхания меняется практически синхронно — Рин теряется в ощущениях, Рин задыхается, и Саэ уже не сопит, а рвано свистит, но по-прежнему требовательно давит на затылок, умело двигаясь вдоль кадыка и беззащитной сонной артерии. Его язык быстрый, шелковистый, такой горячий в сравнении с температурой воздуха, что плавит кожу и подчиняет разум, не оставляя никакого выбора, кроме как уложить ладонь на медную макушку, зарыться пальцами к самым корням, и толкнуть бёдрами к дверям тачки. Рин ловит себя на мысли, что Саэ не сопротивляется его напору. Скорее, напротив — подначивает, ведь его зубы царапаются всё ощутимее, а юркие руки лезут за шиворот и обжигают над шейными позвонками, несмотря на то, что их мелко потряхивает. Создаётся вполне правдивое впечатление, будто Саэ, бывший капитан полиции и городской сборной по американскому футболу, несбывшаяся надежда родителей и десятков девушек, получавших резкие отказы, убивает в себе лжеца или открыто протестует, посылая всех местных аборигенов на хуй. По-крайней мере, он всегда пытался стать образцово-показательным для них и себя, и Рин не против помочь ему покончить с этим. Особенно когда от Саэ так и прёт прежним гонором. Задняя пассажирская открывается бесшумно, Рин подхватывает его под ягодицы, и нагромождения сумок нагло пододвигаются к другому краю сидений. — Твоя забота тебя когда-нибудь угробит, — добирается до обострённого слуха. Онемевший рот Рина едва успевает растянуться в ласковой улыбке, как Саэ изворачивается и накрывает его своим. Он не церемонится — сразу подключает язык, проталкивая его между губами, коротко стонет, пуская вибрацию вниз по горлу, и мучительно дёргает за ворот, заставляя упереться коленом между его напряжённых ног. Рин ведёт ладонями вдоль них, проминая мокрые джинсы, и решительно углубляет поцелуй, наклоняя голову. Саэ добирается до руки них своими, хватается, ломая брови, и пальцы переплетаются намертво. Кажется, Рин сейчас взорвётся от радости. Ведь теперь они совсем одни, чужие для каждого случайного прохожего в перспективе и потерянные для прежних знакомых, а тосковать по пережитому придётся позже. Если в этой вашей Флориде тоскуют в принципе.