Волчонок

      Сердце юноши переполняло тёплое волнение и светлое ожидание. Он трепетно прижимал к себе хорошо укутанный в полотенце пирог, наблюдая, как за окном поезда лесные волны прерываются широким размахом полей, короткими, спешными росчерками деревень.       В вагоне людей было мало, у него оказались соседи — молодая мама с пятилетним ребёнком. Первое время они сидели и никак не мешали Рейху дрейфовать на волнах мыслей. Но спустя час следования мальчик начал капризничать. Сначала ему не сиделось на жёсткой скамье, он то запрыгивал с ногами на сидушку, то спрыгивал на пол, нервным метеором обходя свободный коридорчик. Молодая мама пыталась угомонить беспокойного, но дети на то и дети.       Спустя второй час мальчик начал хныкать, что хочет есть. Женщина спокойно пыталась объяснить ему простое и сложное одновременно: поедят они только дома у бабушки.       Малыш не утихал. Всё канючил и канючил, что хочет кушать. А до ближайшей остановки поезда «Москва-Рязань 1» несколько часов.       — Игорёш, выпорю! — шикала мать на мальчонку.       Руди взглянул на свёрток в своих руках. Нет, ну нельзя же всем помогать! Тем более ребёнок просто раскапризничался. Пускай мама с ним разбирается. Хотя, судя по одежде, заштопанному-перештопанному платью, скромной авоське с бумажными документами и парой обветренных яблок, эта маленькая семья находилась не в самом лучшем положении.       Ничего, Алексей поймёт. Рейх развязал узелок.       — Хочешь пирог? — юноша рукой отломил солидный кусок, с которого упал кусочек припечённого сахара.       Малой тут же засиял и резко обернулся к маме. Та стушевалась и опустила взор, слабо отпираясь:       — Да что вы, молодой человек… Он у бабушки поест, не стоит.       — Пускай, — Руди улыбнулся. — И вы угощайтесь… и скажите мне, как получилось. Я первый раз сам что-то испёк.       Серые, потянутые печалью глаза женщины озарились тёплыми искрами. Она улыбнулась, принимая угощение:       — Игорёш, скажи спасибо.       — Спасибо-спасибо! — тут же зачирикал счастливый ребёнок.       Судя по тому, с какой скоростью исчез кусок в маленьких ручках, получилось сносно. Рейх был рад: он столько муки извёл!       После того, как он осторожно выведал у Ивана, что любил в детстве Алексей, идея подарка сама пришла на ум. А юный (как же сложно его таким представить!) Лёша обожал мамин пышный пирог с яблоками. Хоть воплощению императорской России было не по статусу стоять на кухне и пачкать нежные руки в муке и масле, она всегда на день рождения сыновей пекла пирог. Ещё по очень старому рецепту, её родители были выходцами из глухой деревни необъятной страны. «Он, знаешь, сладкое вообще не любит! — смеясь, объяснял Иван. — Но мамин пирог уминал в один присест…»       Руди благодарил судьбу, что работал с женщинами, которые каждый день готовили на свои семьи. Добрые работницы довольно дотошно и детально расписали ему всё, что нужно было знать о выпечке. Поэтому первый пирог, хоть и подгорел, был довольно сносным. Яблоки только жалко, не сезон. Так что в финальном варианте пришлось начинку хорошо разбавить сгущёнкой. А как иначе? Только тесто получилось бы. Рейх был горд собой до щекотливой, глуповатой улыбки.       Наконец-то он услышит заветный ответ. Он же признался. Значит, ему должны ответить.       Нет.       Алексей обязан ответить.

***

      Выходя на перрон, Руди глубоко вдохнул: вот он снова в Рязани. Пахло свежестью, зелёные берёзы и осины вокруг наполняли окружающее пространство особым цветом жизни. Его пихнули в спину, юноша чудом не выронил свой подарок.       — Осторожнее! — рыкнул вырванный из счастливого созерцания юноша.       Неизвестный хам обернулся, замер. Смутно знакомое лицо вытянулось, и из тонко сжатых губ донеслось:       — О, Василиса-краса? — незнакомец выпрямился, бегло осмотрев Руди. — Ты ли это?       Оскорбительное прозвище шустрой рыбкой вынырнуло и нырнуло в глубину подсознания. Никак не мог вспомнить, кто это. Такое взрослое лицо, он вроде таких во дворе не видел.       — Андрей, — поймав замешательство в глазах немца, напомнил тот. — В жопу подстреленный, хах.       — Прости, не признал, — Рейх отошёл в сторону, чтобы не нарваться на очередной тычок выходящих. — Одноклассник Сашки?       — Ага, ну… бывший уже, — парень расправил плечи, вновь оглядев собеседника. Но уже медленнее, с любопытством. — Вот это ты вымахал! В гости приехал?       — Да… дядю навестить, с Саньком повидаться. Ну и просто пока каникулы.       — Понятно, — Андрей сощурился, улыбнувшись. — Если не сильно занят, давай с нами на гулянки. Познакомим тебя с невестой какой-нибудь симпатичной.       «Сдались мне ваши… невесты», — мысленно отмахнулся тот, но вслух ответил:       — Конечно, если свободен буду.       На том и разошлись. Руди смотрел на широкую спину, думая, как некоторые взрослеют быстрее.

***

      Путь до дома Алексея дался не без приключений. Дорогу-то он помнил смутно, а «дядя» не знал, что «племянник» приедет на несколько дней раньше остальной семьи. Да и не надо было, ещё б отговаривать стал. Знает он этого холодного, строптивого мужчину. Лишь бы дома был.       Хотя завод сгорел, сам еле выжил. Должен отлежаться и набраться сил. Главное, чтобы не пил, а то разговор сразу не заладится.       Помня улицу и дом, не без помощи неравнодушных местных Руди всё же нашёл верную дорожку. Идя по знакомой улице, невольно остановился у тропинки, ведущей к старому пню в кустах калины. Постояв немного, тихо улыбнулся, продолжив путь. С каждым шагом сердце в груди билось чаще, сильнее. Ещё чуть-чуть — и вырвется из грудной клетки, разорвавшись снопом солнечных зайчиков.       Двор ощущался застывшей фотокарточкой: залитый ярким солнцем, оживлённый шумом детворы, разговорами соседей и щебетанием воробьёв в ветвях кустарников. Руди поймал себя на интересной мысли: это был его дом. Его место. Здесь он чувствовал себя счастливым и живым. Не выжившим, борющимся, бегущим. Здесь и сейчас.       Взгляд зацепился за скамейку рядом со входом в знакомый подъезд. Мужчина в потрёпанной куртке вызвал болезненную искру в голове.       — А, — Дмитрий затянулся помятой крупной сигаретой. — Ну привет.       — Здравствуйте, — кое-как выдавил из себя Руди, прижимая подарок ближе к себе.       Со стороны что-то хрустнуло, юноша невольно дёрнулся. На дорожку с дерева выскочил рыжий пушистый комок энергии. Кот промчался с такой скоростью, лапы вообще не касались земли. Замер ненадолго у ног Дмитрия, выгнувшись дугой и звучно шипя.       — Тьфу, Сократ! — рыкнул тот, топнув ногой. — Иди отсюда, пока не пнул!       — Себе не изменяете, — холодно бросил парень, опустив взгляд.       Рыжий котяра выглядел не по-кошачьи крупным. Размером с карликовую дворняжку, пушистый, как чья-то соболиная шапка на лапах. Зверь взглянул на неизвестного гостя, прижав уши к голове.       — Мряу, — за спиной донеслось уже знакомое.       Руди обернулся, восторженно выдохнув:       — Шпротинка!       Кошка мурлыкнула, с наскока потеревшись о его ноги. Рейх присел на колени и, одной рукой придерживая свёрток, погладил полосатую мамашу. Та заметно уменьшалась, но была всё такой же очаровательной. Зелёные глазища влюблённо щурились на него, позволяя погладить себя между ушей и почесать подбородок.       — Алексей дома, — как бы между делом бросил Дмитрий, не сводя взгляда с рыжего.       — Спасибо, — Руди вздохнул, выпрямившись, и, бросив взгляд сверху вниз, добавил: — Не общаетесь больше?       Дмитрий, ни капли не обидевшись, фыркнул, смешливо отразив атаку:       — Даже самой тёплой дружбе нужны минуты одиночества, — и, лукаво улыбаясь, добавил: — Тем более ночью спокойнее общаться.       Внутри вспыхнула колючая искра. Нет, Руди, нет. Ты вырос, должен быть сдержаннее. Мудрее.       — Эй, Сократ, — парень осторожно подошёл к коту. — Привет, пойдёшь со мной?       Сократ обернул пушистую морду на него. Сощурил зелёные глазища подозрительно, морща умилительный розовый нос.       — Надумаешь — догоняй, — Руди не стал его трогать, направляясь в подъезд.       — К маме моей загляни! — крикнул в спину Дмитрий. — Истосковалась по тебе, так что будь добр. Коли родной сын ей не в радость.       «И чья это вина?» — юноша закатил глаза, но внутри согласился. Надо будет заглянуть. Он тоже по ней соскучился, как по родной. Почему «как»? Тётя Маня и была родной, приветливой душой.       Между ног проскочил рыжий котяра, потряхивая пушистым хвостом. Юноша фыркнул.       После звонка Руди замер у двери, нервно топчась. Сократ сел рядышком, вылизывая свои пушистые бока. Вот это Шпротинка нашла себе жениха: надо было такого здоровяка родить! Ещё и очень пушистого. Дверь отворилась. Сердце замерло.       — О как, — Алексей отнял полотенце от щёк. — Волчонок, ты ли это?       Юноша сглотнул, тщательно сжимая губы, чтобы совсем по-идиотски не разулыбаться.       — Привет, — Руди опустил взгляд, невольно задержавшись на широкой груди. — Ничего, что я так… рано?       — Да ничего, — Алексей покашлял, отходя в сторону. — Родня же. Проходи.       Немец закрыл глаза, сдерживая рвущуюся из души едкую, колкую остроту своего характера: раздражение. «Родня». Ясно всё с ним.       Раскатал губу, идиота кусок. Ничего не меняется. И пусть! Поздравит со всеми и уедет, пускай дальше в своей Рязани живёт свою лучшую жизнь. Один.       — Сократ, — мужчина весело хмыкнул, — гостей встречаешь? Ай молодец!       Кот ответил ему звучным «мяв», потеревшись о ноги. Руди обернулся, отметив, что мужчина сделал себе новый протез. Старый-то на заводе сгорел до тлеющей голяшки. Новый выглядел не лучше, не хуже. Обычный. Главное, что стоял на своих ногах и даже трость в руке не держал.       Алексей проводил его на кухню, попросив поставить чайник. Ещё свои банные процедуры не закончил, указав пальцем на мокрые волосы. Интересно, если не знал о приезде юноши, для кого красоту наводил?       Для Дмитрия?       Руди замотал головой, поставив пирог на стол. Обидно до ужаса. Но не так тошнило от безысходности и злости, как раньше. Кажется, за год он просто смирился.       Чай остывал в кружках. Юноша покачивал ногой, подставив лицо падающим из окна солнечным лучам.       Алексей незаметно зашёл на кухню. Зашуршало полотенце. Повисла тишина.       — Это что?.. — мужчина встретился взглядом с Руди.       — Пирог, — тот пожал плечами. — С яблоками. Не совсем по рецепту твоей матушки, но… старался.       Лёша недоумённо изогнул бровь. Помолчав, фыркнул. Как-то печально.       — Да, не похож, — взял из ящика ножик. — Может, по вкусу.       Отрезав немного, снова усмехнулся, увидев капли сгущёнки. Сев напротив, тут же откусил. Сдавленно кашлянул, тут же запив.       — Ох и сладко, — сглотнул, тщательно жуя. — Это бесспорно твой пирог.       — Не нравится — не ешь.       — Да нет, — Алексей улыбнулся. — Нравится. Всё съем, ни крошки Ивану не достанется. Он-то тот ещё сластёна.       Руди пожал плечами, отводя взгляд обратно к окну.       — Расскажи хоть, — мужчина отрезал ещё кусок, — как жил, что делал. Вон как вырос.       Юноша вздохнул, нехотя начав свою нехитрую историю. Как съехал, нашёл работу, учился.       Он говорил и говорил, так втянувшись в это дело, что совершенно не замечал реакции мужчины. А тот ел приторный пирог, улыбался своим мыслям и почти не смотрел на Рейха. Бросал какие-то странные взгляды, короткие и быстрые. И молчал.       Руди так заговорился, что не заметил, как рассказ дошёл до тёски Алексея:       — Он очень милый юноша, — Рейх стоял спиной к мужчине, ставя на плиту полный чайник. — Знаешь, из очень интеллигентной семьи. Весь такой трогательный, мы с ним сперва не очень общались. А потом нам Анна Митьевна дала репетировать Вивальди концерт № 3. И мы как-то с ним сначала молча работали, а потом он увидел, что у меня из сумки книга торчит, ну эта, про корабль… как её… А! «Корабль-призрак». Интересная, конечно, но столько религиозной и мистической ерундистики. Не суть. Я ему начал сюжет рассказывать, слово за слово — и сдружились как-то. Не, не так, как с другими. По-особенному.       Алексей обернулся на него, изогнув бровь:       — По-особенному?       — Ну, — Руди было немного неловко, но кому ещё о подобном рассказать? — Мы симпатизировали друг другу. Он так смотрел на меня, просто почувствовал и… ну, мы целовались.       — Вот как.       Юноша замер, он всё ещё стоял спиной. Почувствовал такое, от чего в животе покалывало. Да нет, глупости. Померещилось.       — Да, — он обернулся, чтобы взять чашки, и старался смотреть только себе в ноги. — Один раз. Я ему нравился, а он мне…       — А он тебе? — голос Алексея стал ниже, широкая ладонь легла на тонкую кисть.       — Нет, — Руди поднял взор.       Взгляд — такой никогда не видел. Тёмный, глубокий, сверкавший искристой задумкой.       Он не успел отреагировать, как свободная рука Лёши легла ему на плечо, притягивая ближе.       Сухие губы коснулись уст немца. Он замер, забыв, как дышать. Глаза раскрылись шире, пытался согнать морок. Мерещилось. Точно. Не мог Алексей первым его поцеловать.       Мираж не проходил. Вкус чужих губ становился ярче, ощутимее.       Этого момента он так долго ждал.       Но не так.       Руди отпрянул, грубо шлёпнув его по руке. Мужчина озадаченно выпрямился.       — Ты что?! — юноша покрылся пунцовыми пятнами злости. — На солнце перегрелся?!       — Разве… не то, что ты хотел?       — Нет! — Рейх демонстративно утёр губы рукавом. — Не так!       — А как? — Алексей совсем растерялся.       Злость сжала горло. Вот тебе! За все мучения!       — Сначала скажи, что ко мне чувствуешь! — Руди гордо вскинул подбородок.       — Ну я… — он кашлянул, отводя взгляд.       Ага, думал, так всё легко будет? Держи карман шире! Юноша кое-чему ещё научился за этот год — самоуважению.       — Вот когда сделаешь всё по-правильному, — немец всучил ему чашку, — тогда и поговорим. Понял, пень?       Смолчал. Видимо, не знал, как поступить. Раскатал губу на всё готовенькое. Нет уж, пускай постарается теперь!       — Моя комната всё ещё свободна? — юноша направился к двери.       — Да…       — Тогда я в ванную, — не оборачиваясь, бросил: — Не смей подглядывать!       И, гордо хлопнув дверью, ретировался поскорее в указанную комнату. Чтобы смыть с себя радостный азарт и нервную дрожь в коленках.       Стоя под тёплым душем, Руди трогал свои губы. Внутри него вскипали и пенились чувства: радость, злость и непонимание. Алексей его приревновал? Поэтому пошёл в наглую атаку? А чего тогда замялся? Нет, что-то тут было нечисто. За пирог так отблагодарить решил? Да ну, глупость какая. Благодарит он словами. Может, амфора его наконец-то к действиям подтолкнула?       Точно. У них же был обмен. Значит, неправда. Обманул, повёлся на какую-то малоизученную химию обмена.       Рейх глубоко вздохнул, закручивая вентили. Нет, он будет ждать. Если всё по-серьёзному, значит, найдёт те самые слова.       Выйдя из ванны, юноша увидел умилительную картину: Алексей восседал на диване, на его коленях — Сократ. Рыжий котяра топтал лапками, подставляя голову под поглаживания. Мужчина с ним говорил слишком тихо, но резко замолчал, стоило двери отвориться. Поднял тревожный взгляд на юношу. Руди изогнул бровь: давай. Словами через рот. Как положено.       — Извини, Руди, — он отвернулся. — Я поддался нехорошему… Мне не стоило так с тобой.       — Значит, снова, — Рейх закрыл глаза, направляясь в спальню. — Никто и звать никак. Я понял тебя.       — Руди, сядь, поговорим.       — Наговорились в своё время, — он крепко сжал ручку двери. — Я больше на это не куплюсь. Либо говори, либо не лезь. Понял?       — Надо же… — усмехнулся. — Какой ты стал. Жёсткий.       — Ты сам виноват.       Снова усмешка. Тихая, печальная.       — Извини… не могу.       — Тогда не лезь, — Руди обернулся. — Тронешь меня за эти дни — Ивану скажу всё. Понял?       И закрыл за собой дверь. Больше не поддастся. Сам сделал свой выбор. Больше на пустые надежды Рейх не поведётся.       Уже свыкся, сросся с этой мыслью. Что для Алексея он какой-то забавный зверёныш. Скучно ему, вот и дразнится.       Какая неоправданная жестокость для такого доброго сердца. Может, мстил так? За страну, за народ.       Зина мстила напрямик, а тот вот так, по-змеиному. По-скотски.

***

      Ночью Руди никак не мог уснуть. Ворочался на своём месте, пинал ногами одеяло. Вздыхал, резко закрывая и открывая глаза. Вот же!.. Снова спокойный сон пропал. Всё по вине того, кто храпел во все дырки в своём могильнике. И ничего же у него не чесалось, сволочь.       Скрипнула дверь. Юноша замер, прижавшись лбом к обивке своего ложа.       Скрипнула сидушка. Слишком громко: если бы запрыгнул кот, звука такого не было.       — Руди.       Немец не ответил, сильнее сжимая в кулаке ткань одеяла.       — Руди, — пальцы осторожно, нежно коснулись кончиков волос.       — Я закричу.       — Кричи, — тихая усмешка. — Но потом. Дай высказаться только. Потом ори хоть на всю Рязань, Ивану звони. Только дай мне сказать.       Юноша зажмурился, закусив губу. Задумался.       Ладно. Только из уважения. Всё-таки… жизнь спас. И не раз.       Откинув одеяло, Руди сел. Неглубоко вдохнул: ландыш. Тот самый проклятый запах. Тот, из-за которого всякий раз, когда чуял в душном вагоне трамвая от незнакомых мужчин, едва справлялся с желанием кинуться и прижаться. Вдыхать и вдыхать, пока лёгкие не наполнятся до отказа.       — Ты мне небезразличен, — Алексей сидел прямо, спрятав руки меж тощих коленей. — Сильно. Ты уехал — мне так тошно стало. До того я чувствовал себя свободным. Но ты ушёл, и понял: одиноко. До скрежета зубов и дурных мыслей.       — Почему же тогда не позвал? Не позволил остаться? — кулаки крепко сжали одеяло.       — Потому что хотел поступить правильно, — мужчина поднял взгляд. — Пойми же. Семнадцать и пятьдесят семь. Это неправильная разница. Я своё почти отжил, а ты…       — А вот давай, — Руди откинул одеяло и, уперевшись руками, приблизился, — без этого. Вот отбрось все эти свои правильные и умные мысли; скажи как на духу! Что. Ты. Ко мне. Чувствуешь?       Вздохнул. Осунулся. Потёр лоб, борясь с саморучно выстроенными преградами. Со всем, что, наверное, не раз прогонял в своей слишком сильно думающей голове.       — Интерес.       — И всё?       — Нет, ты понимаешь, это… — взмахнул рукой, кашлянул, — как сидеть ровно на одном месте. Покрываться пылью, смотреть на мир и не видеть его. Каждый день похож на предыдущий. А потом ты… И всё стало таким новым. Ярким, значимым. Сердце забилось, понимаешь? Только я не могу сказать, вот не могу! Пойми. Чувства — это не расписанные красивые слова в книжках. Это сложно. Я просто не могу, ты мне настолько небезразличен, что хочу, чтобы ты стал жертвой чего-то низменного в моей душе. Понимаешь? Ненормально, когда взрослый мужик так нуждается в ком-то настолько юном.       Руди задумался. Попробовал разобрать его слова во что-то близкое и понятное для себя.       — Я не хочу пользоваться тобой, — добавил Алексей совсем поблёкшим голосом. — И отпустить не могу. Вот так.       — Нужен тебе? — Рейх посмотрел ему глаза в глаза.       — Очень, — вздохнул. — Очень сильно, Руди. Я хочу быть счастливым. Вот что я понял за всё это время. Но не так.       — Ты меня совсем запутал! — немец всплеснул руками.       — А если так… Понимаешь, у меня был и первый поцелуй. Много поцелуев. Много ночей с тем, кого и не любил. Пользовался. Потому что мне сердце разбили. А я разорвал сердце в клочья другому. Обидел так, что человек на весь мир обозлился. И это не исправить. И сейчас смотрю на тебя и боюсь снова так оплошать.       Дима. Проклятущий Дима, своим существованием возведший какие-то жёсткие догмы в голове этого дурака. Да разве они с Руди похожи? Ни капли. Они разные.       — Лёш, а мне без тебя сначала так плохо было, — он улыбнулся. — А потом нет. Смог и без тебя. Хотя нет… Ты был рядом всё равно. В самые тяжёлые дни. Незримо. Но близко. И как я после этого могу на весь мир обозлиться? Люблю тебя. Прими это.       — Не могу, — резко встал. — Ты прав. Я не должен тебя трогать. Никогда. Я выговорился, спасибо тебе за это.       — Лёша, — Руди опустил ноги на пол, — сядь. Теперь я говорить буду. Понял?       Алексей озадаченно обернулся. Замер нерешительно. Сел осторожно, на самый край.       — Я тебя люблю, — юноша подсел ближе, крепко обхватил чужую ладонь. — Понял? И не откажусь от этих чувств. Никогда. Скажи мне: почему нет?       — Ты молод.       — И всё? — сжал сильнее руку. — Это всё, что тебя останавливает? А вот если про мой возраст забыть, то какой я для тебя?       — Сумасбродный. Вредный.       — Так-так.       — Очень умный, — ладонь потеплела. — Смелый. И завораживающий в своей энергии. Я не хочу, чтобы ты угас рядом с таким…       — Каким?       — Старым.       — Да не старый ты! — Руди, игнорируя все попытки отшатнуться, запрыгнул ему на колени и крепко обхватил ладонями лицо. — Взрослый! Не старый, понял, дурак?! Вот сейчас я смотрю на красивого, умного мужчину. Понял?!       Алексей глядел не мигая в его глаза. Сжал губы в тонкую нить. Хмыкнул, закрыв глаза.       — Будь хоть пара лет…       — Ты воплощение! Действующее! А я человек! Я уже старею, а ты нет!       — Руди.       — Я сказал своё имя тебе, — юноша наклонился к его лицу. — Только тебе. Никто не зовёт меня больше по имени. Только ты.       Прижался губами. Сильно, требовательно.       Руки Алексея обхватили его спину. Не оттолкнул. Не замер.       Ответил. Нежно, осторожно. Руди спешил, боясь, что вот опять мгновение схлопнется мыльным пузырём на кончике соломинки. Слишком неловко, нелепо толкался губами в чужие губы.       Тёплые ладони легли на щёки. Остынь, притормози. Не убегу.       Рейх послушно замер, позволяя: давай. Покажи. Как надо — так, чтобы каждый позвонок током прошибло.       Алексей показал. Нежно, такие сухие губы были очень мягкими в движении. Руди задержал дыхание, зажмурившись. Разбирая каждое касание на мельчайшие молекулы. Тепло и совершенно искренне любовно.       — Волчонок, — прошептал ему в губы Лёша, мягко сминая кучерявые пряди, — да меня за яйца подвесить мало за такое.       — Сам подвешу, — он чмокнул, — если будешь обижать, понял?       — Не буду.       — Вот так бы сразу.       Все мысли ушли куда-то глубоко на задворки разума. Была только тихая майская ночь и губы того, кого так крепко полюбил Руди.       — Руди, — Алексей засмеялся, услышав неразборчивое ворчание, — давай не будем спешить всё же. Давай… всё же учёба сначала. Ладно? Никуда от тебя не денусь.       — К Диме точно не денешься?       — Да уйми ты свою ревность! — он засмеялся. — Сдался я ему сто лет в одно место.       — Он тебя любит.       — Глупости, — нежно погладил щёку. — Не любит. Так и сказал мне тогда, когда ты совсем в разнос пошёл: будь счастлив. Так говорят лишь тому… кого отпускают. Из жизни. И сердца.       Руди дотошно смотрел в его лицо. Взгляд такой нежный. Другой. Не как для Димы, для Катьки. Для Зины, скорее всего.       Только для него. Одного. Буйного и вредного волчонка.       — Год подождал, — юноша потёрся носом о небритую щёку, — и ещё подожду. Я очень терпеливый. Хотя… может, с твоим тёской попрактикуюсь.       Шлепок по ягодице оказался оглушающе внезапным. Руди вскрикнул, удивлённо выпрямившись:       — Это за что?!       — Чтоб знал, — рыкнул Алексей, притягивая за шею, — я тоже ревновать умею. И тебе ох как не понравится, когда я за своё борюсь.       Рейх захлопал ресницами. Фыркнул, прижав ладонь к губам. На такой праздник для своего сердца он и не рассчитывал!       — Слезай, — Алексей отвернулся. — Хорошего понемногу.       — Это ли? — Руди хитро оскалился. — Ну нетушки! Покажи-ка, как опытные целуются. Давай-давай, год отлынивал!       — Волчонок, — тот вдруг покраснел, — давай… не сегодня?       — А чего так, м-м-м? — немец поёрзал. — Ой-ой, старый злой волк свой хвост поджал?       — Руди.       — Что? — наклонился низко. — Скажешь, не нравится?       — Безумно нравится. Но надо вовремя остановиться.       — А можно с тобой в кровать?       — Руди!       — Спать! — юноша засмеялся. — Ай-ай-ай, Алексей! Всё об одном думаешь, развратник. Мне так холодно было… а ты такой тёплый.       — В квартире тепло. Тем более тебе Сократ надаёт по заднице. Его место займёшь, он тоже ох какой ревнивый.       — Уж найду на него управу, — Руди артистично заломил брови, выпятив губу. — Дядюшка, ну жалко, что ли, места?       — Так! — Алексей крепко схватил его за бёдра, отнимая от себя. — Вот это сразу — фу! Будешь так делать — отшлёпаю, понял?       — А не велика задница для твоих коленей?       Замолчал. Откинул голову. И разразился хохотом.       — Я так скучал. Ты не знаешь.       Знал. Сам скучал так, что холодели руки и выло сердце. Долго; каждая минута разлуки — маленькое остриё.       Ничего, своего Руди добьётся. Он упрямый. И своевольный.       И прав же был: сколько волка ни корми — он всё в лес смотрит.       Даром что лес такой дремучий.       — Ладно, — Алексей поднял палец. — Только в трусы не лезь.       — Да сдались мне твои дырявые семейники, — опустив взгляд, едко добавил: — За это время хоть вот эту дырку заштопать мог. Или Алевтину попросить новые пошить.       — На особый случай и попрошу. Только для тебя.       — Я не услышал самого важного.       Алексей закрыл глаза. Открыл и честно, не заикаясь и не мнясь, ответил:       — Влюблён в тебя. Люблю.       Руди прижал палец к губам, смотря в потолок. Покачал головой:       — Нет, не пойдёт.       — А как ещё?!       — Красиво, — юноша соскочил с его коленей. — Так, чтобы на всю жизнь запомнил. Время у тебя есть, у меня ещё три года обучение.       Алексей хлопнул себя по коленям. И сказал куда-то в пустоту:       — Мстишь?       — Ага, — Руди довольно растянулся на спине. — Отросла, знаешь ли, мстюкалка.       Мужчина горестно спрятал лицо в ладонях.       А как хотел? Нет уж, своё Руди получил. На три года хватит.       Да и будет на каникулах заезжать. Или на выходных. Как карта ляжет и насколько ему захочется вечера своей юности менять на вечера в Рязани.       Пускай-пускай. Для мозгов в возрасте полезна интенсивная нагрузка.