Волчонок

      — Иван, — вместо приветствия Зина хмуро взглянула на вошедшего мужчину, — знаешь, что твой сыночек опять учудил?       Мужчина так и замер с приспущенным на плечах пальто. Обратил взор на Рейха, которой лишь пожал плечами. Да, снова. Опять.       Ничего не менялось с лета. Жизнь шла, Рейх всё так же влипал в неприятности. Без азарта, чувств, но стабильно.       — Что случилось? — мужчина заторможенно смахнул с волос капли растаявшего снега.       — А в общем-то ничего, — женщина всплеснула руками, будто отвечала на самый глупый вопрос в мире. — Ничего необычного! Опять подрался. Да, да, и знаешь, что? Его могут исключить! Иван, он делает всё, чтобы сидеть у нас на шее!       Руди закатил глаза, решив не оставаться на очередные кухонные разборки по его душу. Это стало своего рода уже бытовым явлением: он ходил в московскую школу, влипал в неприятности, которые снежным комом копились до приезда Ивана. Потом Зинаида вела своего мужа на кухню и устраивала шоу одного монолога.       Прежде чем скрыться в своей комнате, он мельком обратил внимание на приоткрытую дверь спальни «братца». Тот, встретившись с ним взглядом, потупил глаза и шустро закрыл дверь.       А на что Рейх рассчитывал? Что он выйдет и вступится за старшего? Держи карман шире, как же.       У этого мелкого хорька не было ни капли чувства благодарности. Даже под пытками не выдаст, что в этот раз горе-приёмыш вступился в драку по его душу.       И ладно, как будто прям нужно. Нет, он всё так же крепко ненавидел Руди и ждал того дня, когда того наконец-то выкинут из квартиры.       Юноша лежал на узенькой кровати, по привычке закинув ноги на тумбу, плотно стоявшую у изножья. Держа в пальцах кольцо с серебряной печаткой, думал: стоило всё же кого-нибудь из задир прибить насмерть. Дело простое: берёшь за шкирку и со всей силы прикладываешь головой о кирпичную стену. Но нет же, терпеливо сносил бесчестные удары, давая мелкому шанс сбежать. Надо было. Тогда его бы отправили куда-нибудь далеко-далеко. Подальше от этой семейки.

***

      Первые месяцы было не просто тяжело — невыносимо. Зина, что о ней мог сказать Рейх? Объективно такой красивой женщины он никогда не видел. Тоже высокая, выточенная, как сошедшая с Олимпа. Чёрные смоляные волосы коротко острижены, и это придавало её лицу благородную статность. На фотокарточке она не казалась настолько впечатляющей. Правду говорят, некоторых людей возраст красит. И воплощений тоже. Особенно выделялись глаза — голубые, как два кусочка океана.       Неудивительно, почему Алексей в неё влюбился. У Ивана вообще шансов не было.       Правда, к такой по-настоящему роскошной внешности прилагался существенный изъян — характер.       Зина уже в первые дни одним взглядом дала понять: юношу тут никто не ждал и терпеть не собирался.       Первые дни с Алексеем меркли по сравнению с первыми минутами пребывания в московской квартире.       Сначала она его не трогала. Да и поводов не было: Рейх прятался в чулане, который перепланировали под спальню, и долгие дни просто лежал ничком. На все уговоры Ивана хоть что-то съесть и выйти закрывал глаза, притворяясь спящим. Просто лежал, варясь в чувстве абсолютной брошенности и ненужности.       Пришло время Ивану уезжать в очередную командировку. Здесь и начался настоящий ад.       Сначала в его комнату влетал Ростик, поставив цель вывести юношу из себя. Пинал его, сбрасывал книги с полки. Пытался отобрать серебряное кольцо. Этот маленький кусочек света Руди не мог отдать без боя и для порядка стукнул того по макушке. Вой поднялся на всю квартиру, будто с мелкого сдирали кожу живьём.       Тогда он увидел, какими должны быть матери: рассерженный коршун. Она схватила Рейха за шкирку и потащила в ванную. Казалось, у неё руки — ивовые ветви, но сколько силы в них было! Полная ванна ледяной воды; как котёнка, топила его, почти сломав нос об эмалевое дно. Уверенно, зная, сколько нужно держать под водой, чтобы не помер.       Не отбивался, смирился. Даже надеялся, что вот сейчас чужими руками всё закончится.       Смысл пытки не в том, чтобы истязаемый умер. Нет. Нужно наказать так, чтобы всё твоё существо наполнилось болью и горечью.       — Если даже Лёша, — зло шипела Зина, швырнув ему в лицо полотенце, — выгнал тебя взашей, что ж ты за дерьмо такое?       Его сердце разорвалось, и ещё долго раны кровили, душа болючими слезами горло. Возразить и нечего было.       Молчал телефон, не приходили письма с заветным адресом отправления «Рязань».       Это превратилось в бесконечный цикл мучений. Чуть что не так — Зинаида говорила злую, колющую правду, что раз за разом впивалась в израненную душу ядовитыми иглами. Саднило, ныло и не было конца и края этой боли.       Потом началась учёба. Там-то он мог хоть немного отдохнуть от этого. Но нет, одноклассники его невзлюбили. Просто так, потому что другой. Чувствовали его, как волки чужака в стае. И не щадили. Откуда после всех ужасов войны в их сердцах сохранилось столько убогой ненависти?       Хуже стало от осознания, что он не мог заниматься музыкой. В школе не было соответствующего кружка; на жалкую просьбу хотя бы приобрести пианино в дом ему отказали самым грубым способом:       — Пианино? — Зина шлёпнула полотенцем по краю раковины. — Может, тебе ещё машину купить, ирод? Занимайся чем положено и только посмей Ивану вякнуть об этом!       Пришлось просто проглотить это. И смириться. Нет, не так: он ушёл в полное отрицание реальности.       Сольфеджио хоть немного глушило тоску и печаль в сердце. Переписывал раз за разом ноты, почти стерев страницы карандашом. По старым заметкам выводил одно и то же несколько часов кряду.       Потом случилось страшное: вернулось отторжение. Его тошнило, тело ломило от боли, от жара плавилось сознание. Не мог спать, есть. Давился болью, скрывая, сам не зная, зачем. Сворачивался калачиком на кровати, сжимая зубами подушку до металлического привкуса. Только бы не издать ни звука.       Так ждал и надеялся: сейчас откроется дверь квартиры. И придёт он. Спасёт, снова. Обнимет и скажет: всё позади.       Теперь всё будет хорошо.       Чуда не случилось. Он израсходовал все волшебные крупицы в тех месяцах, когда солнце бросало снопы искр на глади воды и воздух пах зелёной жизнью мира.       Зина в первый и последний раз проявила человечность: застав Рейха в состоянии, когда казалось, ещё одно мучительное сжатие грудной клетки — и издохнет. Стояла долго над ним, смотря глаза в глаза. Тогда Руди готов был поклясться: просто выжидала, когда он сам прекратит дышать.       Но затем ушла и вернулась со свежей раной на руке. И горькие, тягучие капли чужой амфоры наполнили рот.       Не осталась с ним — сделав дело, ушла. Только полный стакан ледяной воды и ночь покоя.

***

      И вот заканчивался декабрь. В гостиной поставили пышную ель, украсив её хрупкими игрушками, сверкающей мишурой, на стенах растянулись цветастые флажки. Ростик с неподдельным детским восторгом выдирал странички отрывного календаря. С надменной, какой-то искренней злостью говорил Руди, что ему даже конфет не дадут в честь праздника. Незачем. Он никто, и звать его никак.       Рейх на это лишь пожимал плечами. Казалось, за всё время здесь произнёс только десять слов. Молчал, не находя сил ни на что.       Иван правда пытался. Говорил с ним, тайком совал в карманы брюк деньги и сладости. Только это было всё равно что бросать песок в воду по песчинке. Берег так не наберётся, только растает в тёмных водах печали.       Рейх отпустил кольцо, оно упало на грудь. Он погладил шнурок, бережно спрятав предмет под майку. Может, натянуть покрепче и задушить себя? Нет, силы воли не хватит.       Интересно, как там Алексей? Тоже поставил ёлку в квартире? Или ограничился лишь пушистыми ветвями в вазе? Идёт ли в Рязани снег? А Санька? Тётя Зина? Как они, помнят ли его ещё?       Руди закрыл глаза, вслушиваясь в тишину комнаты. Густая темнота, только тихое тиканье часов на тумбе. Могильник.       Рейх осторожно встал с кровати, выглянув: дверь на кухню была неплотно закрыта. Спор набирал обороты, судя по громкости голосов.       — Если его выгонят из школы?!       — Зина! — голос Ивана был полон отчаяния и мольбы. — Хватит, сколько можно? Ты его совсем замучила! Он ничего плохого не делает!       — Равно как ничего хорошего! — громкий стук, что-то упало на пол и разбилось. — Зачем ты взвалил на нашу семью это?! Бесполезный, мерзкий мальчишка! Всё, либо он, либо мы! Если же завтра ты не увезёшь его к чёртовой матери, мы с Ростиком едем к Алексею!       Сердце кольнуло от знакомого имени. Они и к нему? Зачем?       Чтобы стать настоящей семьёй. Озарить жизнь мужчины чем-то правильным. Родным и тёплым. Положенная судьбой жена и родной сын.       И никаких проблемных немцев.       Несправедливо. Нечестно! Он здесь страдал, а не они!       — Зина… — голос Ивана дрогнул, — зачем ты так? Я же… люблю тебя. Больше жизни.       — Слова! Только слова! Алексей — человек действия, а не пустозвон, как ты! Если любишь, бери этого паразита за шкирку и вези куда подальше! А знаешь, что?.. Нет, не надо. Пускай его выгонят. Дождёмся, когда ему стукнет восемнадцать, да! И сам знаешь, куда он денется. В армию пойдёт — туда ему дорога. Выживет, хоть станет достойным членом общества.       — Зина, ну какая армия, ты что? Он же такой…       — Какой?! Ну, какой?!       — Ранимый.       Рейх сжал кулаки. Вот как. Ранимый, значит. Не сломленный, не уничтоженный, не растоптанный чужой ненавистью в ничто.       Ранимый.       — Знаешь, что? — голос женщины стал ниже, ещё холоднее. — Либо это сделаешь ты, либо я. Мне плевать на него, отправлю в самую дальнюю часть. В Сибирь, понял? Жалко ему, видите ли! А миллионы людей не жалко?!       — Зинушка…       — Нет, даже не пытайся мне тут красивые сказки рассказывать! Мол, ой, это лишь воплощение, он лично никого и пальцем не тронул! Нет, не смей, понял?! Не мне!       Руди не стал дальше слушать. Хватит.       Хватит с него.       Рейх не мог уснуть. Слова Зины проклятой заезженной пластинкой крутились в голове.       Что ему делать со своей жизнью? Так и продолжать плыть бревном, надеясь, что не разобьёт конец в щепки о каменные пороги? Нужно найти смысл. Хоть какой-то, даже самый слабый.       Дом. Он хотел домой. И пускай там пустошь, голод и боль. Там есть его сердце.       Рейх прикрыл глаза, вспоминая. Только вместо маленького каменного домика с небольшим садом в голове упорно рисовалась кухня. С кипенно-белым гарнитуром, окно с отодвинутым тюлем, из которого видно двор. Иконы на стене, ворчащий холодильник, чайник с поблёкшими от времени цветами. Запах трав, кислых щей, чего-то кипячёного и перегретого.       Запах ландыша и цветов калины.       Он всхлипнул, сжав в кулаке кольцо на шее.       Сам не понял, как оказался у тумбы с чёрным блестящим телефоном. Гулкая тишина, в комнатах не горел свет. Образцовая семья ровно в девять часов вечера ложились спать.       Иван, как он мог делить одну кровать с такой мигерой? С такой заснёшь — проснёшься снежным трупом.       Знал, как: всегда мирились. В этой паре царила нежная любовь. С Алексеем Зина бы не ужилась. Он — холод, она — пламя. А названный брат — воздух. Мог выжить в её пламени, позволить опалить, но не сжечь. Успокоить. Руди один раз видел то, что было очень интимно: как Иван нежно держит её сильные руки, прижимается лбом к животу. Её злое выражение лица стекает, испаряется, уступая место тихому примирению.       Рейх хотел почувствовать то же. Хоть на расстоянии. Только бы услышать хрипловатый, мягкий голос.       Он же не знал номер.       Закрыл глаза, вспоминая редкие моменты, когда Иван звонил брату. Диск телефона, каждая цифра имела характерный щелчок.       У него правда был отличный слух.       Палец зацепился за углубление.       Щелчок. Гудки. Может, он звонил не туда? Не тому?       Долго. Повесил трубку. Держа на рычаге, сжал до побелевших костяшек.       Ещё раз. Последний. И больше никогда.       Гудки. Долгие, как звук уходящего поезда. Они будто громадные киты затягивали в бездну, таща на своих исполинских хвостах его надежду.       — Алло?       Сердце Руди наполнилось чувством счастья до краёв. Он снова ощущал себя. Как лёгкие наполняет воздух, мир обретает краски, несмотря на сумрак коридора. Сжимая трубку, он медленно осел на пол:       — Привет, — слабо выдохнул, сжимая зубами губу, чтобы не разреветься.       — Руди?       Узнал.       — Лёш, — Рейх фыркнул, губы сами растянулись в дрожащую улыбку.       Пускай бросит трубку. Накричит, обматерит. Что угодно. Он услышал его голос, и стало немного легче.       — Что случилось? — голос Алексея хрипел. Видимо, не до конца проснулся.       — Я… — Руди сглотнул, стараясь не сорваться на крик. — Мне так одиноко, Лёш. Прости… это так глупо.       Тишина. Рейх смахнул влагу с глаз, думая, что он просто повесил трубку. И сейчас прозвучат гудки.       — Не глупо, — тяжёлый вздох, и серьёзно добавил: — Что случилось?       Юноша глубоко вдохнул, прижавшись затылком к стене. Закрыл глаза, отпустив сердце.       Он говорил будто несколько часов кряду. Запинаясь, замолкая, чтобы не сорваться на плач. Говорил, говорил, впитывая тяжёлое дыхание на том конце линии. Его слушали, понимали.       Большего и не надо было.       — Волчонок, — тихое, нежное, как мягкое поглаживание по волосам, — ты молодец.       — В чём? — глаза закололо, в горле встал ком. — Я… не справляюсь, Лёш. Мне так плохо здесь.       — Понимаю, но ты не сдался.       От его слов в груди стало припекать. Рейх грустно усмехнулся. Не сдался — так можно было описать его жалкое положение здесь?       — Руди, — Алексей говорил нежно, с настоящей заботой, — я не могу вечно тебя спасать. И жалеть. Ты же выше этого. Сильный, умный. Тебе тяжело сейчас как никогда. Но ты справляешься, знаю. Надо только ещё постараться. Назло всем, как ты умеешь.       — Ради чего? — юноша потёр глаза.       — Ради себя, конечно. Я помогу тебе, чуть-чуть. Только пообещай мне кое-что.       — Что?       — Приезжай в Рязань. Честно говоря… пусто стало без тебя в квартире.       Руди не верил тому, что услышал. Он… скучал?       — Только сначала тебе нужно встать на ноги, понял?       Нет, не понял. Не мог понять.       — Руди, в то, что сказала тебе Зина, — он тяжело вздохнул, — не верь. Я не избавился от тебя, не выкинул. Должен был так поступить, потому что мне не плевать на тебя. Как бы ни было хреново сейчас, ты поймёшь со временем.       Юноша вздохнул: ничего не менялось под луной. И, кажется, правда стоило отвязаться. Раз и навсегда.       — Не надо мне помогать, — он закрыл глаза. — Никогда. Сам справлюсь.       Смешок. Грустный, тяжёлый.       — Правильно, волчонок. Всё будет хорошо.       — Ага, — Руди встал на ноги. — Когда-нибудь.       — Береги себя. И… до встречи.       Немец положил телефон на место. Стоя в тишине и тьме коридора, позволял редким слезам падать на обнажённые ключицы. Сжал в ладони кольцо, чувствуя.       Дальше он один. И не вернётся в Рязань никогда. Ни за что. Чтобы чувство в груди заглохло, стёрлось в пыль забытья.       Теперь один на этом поле боя. И только он может выбрать верный путь.

***

      Руди поставил тяжёлый ящик на паллет, вытерев тыльной стороной ладони лоб. Покрутив из стороны в сторону торсом, потёр затёкшую поясницу.       — Ромочока, — нежно пропела Галина Васильевна, заглянув на склад, — там Марфа пирожки принесла, иди с нами чаю!       — Одну минуту, Галина Васильевна, — он улыбнулся, обернувшись. — Ещё два ящика, и я закончил.       — Не тяни, а то Фёдор всё сожрёт в одно рыло!       — Да прям-таки сожру, Хгалечка!       Женщина, ворча, закрыла дверь на склад, но даже так доносились отголоски милой перебранки продавщицы и мясника.       Рейх вернулся к работе, взглянув на наручные часы: серебряная стрелка щёлкнула на посеребрённой «V». У него было пару часов, потом нужно было руки в ноги и бежать на троллейбус.       Ополоснув лицо в раковине, юноша взглянул в зеркало. Всё никак не мог привыкнуть, как за год изменился: бледные, почти нежные черты подточил возраст, добавив солидности и европейского шарма. Глаза вновь сияли каре-золотым оттенком, густые чёрные кудри он коротко стриг, укладывая на более мужественный манер. А самое главное — он вытянулся до полноценных метр семьдесят. Повзрослел и расцвёл.       После того телефонного разговора Руди долго лежал в кровати, рисуя в воображении план на будущее. Отбрасывал одно, обдумывал сложную ветку развития жизни. Глушил робкое, наивное желание оказаться рядом с Алексеем. И наутро всё для себя решил.       Разговор с Иваном дался тяжело. Тот пытался уговорить Рейха «не пороть горячку», потерпеть. Только Руди не хотел терпеть и страдать. Он хотел жить и знал, как это сделать.       Небольшая комната в коммуналке, на отдалении от центра города. Зато близко к музыкальному училищу. Юноша в первый и последний раз попросил Ивана о помощи: пропустить несколько классов, чтобы быстрее поступить в консерваторию.       Помог. И на совершеннолетие подарил солидные наручные часы, показав, что принял его взрослость.       Нет, Руди держал с ним связь. Тем более Иван передавал ему письма и гостинцы из Рязани. От Сашки, от тёти Мани и Алевтины.       Алексей на его совершеннолетие тоже отправил небольшую посылку и письмо. Внутри сколоченной коробки лежал метроном, на корпусе которого было подзатёртое наименование города: «Мюнхен. 1897». А на небольшом тетрадном листе аккуратный почерк вывел лишь фразу: «Жду самую уродливую мелодию».       Тогда Руди понял: нет, чувство в груди не умерло. Оно утихло и замерло, выжидая своего дня.       Санька писал почти каждый месяц. К радости и облегчению Рейха, его брат вернулся. Борис почти два года лежал в больнице где-то на востоке Украины. Там познакомился со своей невестой и вернулся домой не только живым, но и с семьёй в лице красавицы-жены Марины и годовалой племянницы Лили. Парень в красках рассказывал, как проводил время с одноклассниками, готовился поступать в сельский техникум. Писал, что дядя Лёша «поблёк и совсем погрустнел», но держался. На заводе появился новый начальник, не лучше и не хуже Фёдоровича. А того сослали в трудовой лагерь, где он, кажется, и помер от какой-то болезни. Сашка также писал, что в школе познакомился с очень весёлой, но крайне дурной девчонкой Диной, которая обладала густой копной светлых волос и невероятно сумасбродным характером. Хоть он и утверждал, что они просто дружат, Руди, хихикая под нос, отметил: влюбился, дурачок.       Тётя Маня писала, что у неё всё хорошо. Что Дмитрий под ответственность Алексея вернулся домой и передавал, с её слов, «искреннее прощение за своё неподобающее поведение». Видимо, не выдал Рейха. И хорошо: значит, не такой потерянный человек. Также тётя Маня написала, что очень ждёт юношу в гости, посмотреть, как тот вырос. Писала, что рыжего котёнка взял к себе домой Лёша, назвал Сократом. Мол, со слов мужчины: «Больно у него морда мудрая, когда срёт». Руди обожал перечитывать эти строчки. И все письма. Он будто чувствовал, что в этот момент снова там. В этой квартире, и снова лето.       Рейх хранил письма со всей любовью и заботой. Под подушкой берёг только тот самый заветный клетчатый листок.       Он устроился работать в продуктовый магазин грузчиком. Местные старожилы посмеивались над ним, мол, такой заморыш, куда ящики тяжёлые таскать?       Было правда тяжело. Поначалу. Затем, вспомнив лето, Рейх нашёл во дворе перекладину и начал потихоньку подтягиваться. Так, совмещая утреннюю разминку и тяжёлый физический труд, не заметил, как вырос и его хрупкая, слабая фигура обросла красивыми мышцами.       Жизнь шла своим чередом. Руди забыл, что такое лежать в кровати и хандрить о том, чего никогда не было. Детская обида в потоке мыслей растворилась, обратившись пониманием, чего хотел Алексей.       Он повзрослел. И нашёл свой путь в жизни. И не нужна ему была жалость, чтобы слабо виснуть на чужом плече, размазывая слёзы по щекам.       В музыкальной школе он даже смог подружиться с ровесниками. В отличие от школьных ребят, эти были подобрее. Светочка, приехавшая из Ленинграда, такая хрупкая и большеглазая, — настоящая лиричная пианистка. Георг из Абхазии, который, несмотря на свой буйный нрав, умел играть на скрипке так проникновенно и красиво. Сергей, местный, — пианист уже в третьем поколении.       И Алексей, на год старше, хоть и тёзка «дяди», — полная противоположность. Немного полноватый, но с таким чутким и тёплым характером. Тоже скрипач; несмотря на неизящный вид, у него были длинные и аккуратные пальцы. Играл он с такой страстью, что дыхание перехватывало.       Ближе всех они сошлись в своём маленьком квартете. Гуляли небольшой компанией до рассвета, ходили на концерты выпускников под вниманием строгой, но приятной директрисы школы. Проживали вместе своё юношество.       Второй свой поцелуй одним тихим осенним вечером Руди подарил именно Лёшеньке. Тот так смущался, дрожал, робко сжимая крепкую ладонь немца.       Только в сердце ничего не шевельнулось. Не расцвели пионы, и просто… не то. Не тот.       Они остались хорошими друзьями, оставив тот момент в своих сердцах приятным, сладким воспоминанием.       И всё же, иногда проходя мимо местного вокзала, Руди останавливался, смотря на бумажное расписание поездов. Несколько минут всматривался, зацепившись взглядом за «Рязань-1». Но не решался. Ещё не время. Просто знал и чувствовал, что должно быть именно так.       Иногда прогоняя в памяти то судьбоносное лето, юноша сжимал лицо в подушку. Стыд накрывал до смешливых спазмов от своих выходок. Надо же было так бросаться на взрослого мужика! Так бездумно, сумасшедше. Сейчас он бы сто раз подумал, прежде чем даже коснуться чужой руки.       И всё равно те моменты наполняли его светом, теплом. И любовью.       Руди не сомневался: любил. До сих пор. По-настоящему.

***

      Юноша возвращался с занятий, уставший и голодный. Хорошо, его прикармливали на работе. Готовить он научился, конечно, но так. Съедобно больше, чем вкусно. Как же он скучал по вкусу той самой золотистой картошки. И даже по щам. С каким бы удовольствием съел полную тарелку с горькой переваренной капустой. Лишь бы напротив сидел Алексей, читая газету и неторопливо потягивая «императорский» чай.       Знакомая машина на подъездной дорожке. Иван? Нет, он, бывало, заезжал, даже не редко. Отец же названный, как ни крути. Но с момента его прошлого приезда прошло не так много времени. В сердце нехорошо засвербило. Руди, сжав ручку портфеля, поспешил внутрь дома.       Предчувствие не обмануло. Иван был бледен, под глазами залегли глубокие тени.       — Рома, — его голос дрожал, как и руки, от нервов он так крепко переплёл пальцы между собой. — Дело плохо, надо в Рязань. Срочно.       — Что случилось? — юноша прижался спиной к стене, чтобы не потерять опору. — Что-то с… Алексеем?       Мужчина схватился за голову, высоко подняв плечи. Он был готов сорваться на рыдания:       — На заводе пожар случился, — он хрипел, тяжело сглатывая. — Боже, боже… Алексей, Лёша, ну как он мог?! Полез в пекло, а его… его!.. Совсем недавно забор амфоры делали!       Сердце глухо ударилось о рёбра. Нет, нет, он же не мог! Холод сковал мышцы.       — Поехали! — юноша метнулся в свою комнату. — Сейчас, минуту! Я быстро!       Иван не ответил. Руди замер. Метнулся, заключив приёмного отца в объятия.       — Всё будет хорошо, — и совсем без сопротивления добавил: — пап.       Мужчина обхватил его плечи, уткнувшись носом в плечо. И когда он стал с ним одного роста?

***

      По дороге в больницу Иван, кое-как собравшись с силами, рассказал детали, которые знал.       По вине Фёдоровича на заводе отсутствовала нормальная противопожарная техника. Один из рабочих, тот самый бывший зек, остался в ночную смену работать. Работал и Алексей по неизвестной причине. Не спалось или не поладил с новым начальником, не суть важно. Ясно было одно: Зыркин имел наглость закурить на складе, там же накатил и уснул на горючем материале.       Сгорел заживо. Огонь распространился дальше, пока ночная смена с Алексеем не оказались в кольце огня.       Мужчина самоотверженно вытащил на себе людей, надышавшись токсичным дымом. Пока бедняга охранник пытался размотать проржавевший и прогнивший рукав пожарного шланга, здание было полностью охвачено огнём. И там, до самого приезда пожарных, лежал Лёша, спасшийся только тем, что упал в подвальное помещение, которое по весне потопили грунтовые воды.       Он ведь думал, что Зыркин жив. И пытался спасти.       Ожоги, не совместимые с жизнью. Будь он человеком, не выжил.       Состояние было критическое. Зинаида и Ростислав уехали в Ростов, она просто могла не успеть.       Вся надежда была только на Рейха.

***

      Руди не понимал, не мог верить в происходящее. Это тело на белых простынях, покрытое корками и струпьями, сгоревшие волосы на висках. Не Алексей. Не его Лёша, кто угодно. Может, один из рабочих завода?       Только не он.       Один глаз приоткрылся, потрескавшиеся губы выпустили слабый вздох:       — Волчонок, — кашлянул. — Вот ты вымахал…       Юноша не ответил, опустившись на край койки. Осторожно, боясь, будто тот рассыпется, взял обмотанную бинтами руку. Иван ушёл к главному хирургу отделения договариваться, если не сработает, в Ростов.       — Зачем? — лишь прошептал Руди.       — Как иначе? — он говорил, слова глохли в хрипе. — Не мог.       Руди закрыл глаза, чувствуя злость, смешанную с огромной болью. Дурак, какой же великовозрастный дурак!       Кинулся спасать всех, совсем не думая о себе. О том, что будут чувствовать другие, если его не станет.       — Эй, — пальцы, дрожа, некрепко обхватили ладонь немца. — Выкарабкаюсь. Помнишь? Я…       — Держава. Ты народ. Я помню, но…       Не ответил, продолжая держать руку юноши. Закрыл глаза, ослабнув. Рейх моргнул, тревожно уложив руку на широкую грудь. Такой горячий, пылающий. Ему, наверное, было так больно. Терпел, не показывал.       Руди встал со своего места, решительно направившись в кабинет местного врача.       Не надеялся толком. Просто знал: у него ещё есть силы.       Сделав надрез, напряжённо следил. Давай, давай! Хоть пару капель.       И вновь засверкали искры чуда: на надрезе появилась крошечная прозрачная россыпь.       Алексей не сопротивлялся. Но и не ответил жадностью, пребывая в бессознательном состоянии. Руди следил, как капли скатываются по потрескавшимся губам, надеясь, что это хоть немного поможет. Меньшее, что он мог.       Вложив всё сердце и душу.

***

      — Я тебя люблю, — прошептал глубокой ночью юноша, лёжа головой на его койке.       Мужчина не ответил, не двигались глаза под закрытыми веками, слабо дышал.       Нежно-золотой рассвет окрасил белые стены. Руди спал, почти лёжа на полу, чутко и тревожно. Просыпался, судорожно трогая чужую ладонь и прислушиваясь: дышал. И чем ближе было утро, тем глубже становилось дыхание.       Днём, окончательно проснувшись, Рейх встретился с внимательным, чистым взглядом.       — Привет, — прошептал Алексей.       Раны на его теле начали светлеть, лицо, покрытое аляпистыми ранками, из бледного набирало живые краски.       — Привет, — Руди улыбнулся дрожащей улыбкой. — Тебя нельзя оставлять одного, да?       Тот не ответил, лишь фыркнув. И, помолчав, осторожно произнёс:       — Спасибо. И… — покашлял. Замолчал, переведя взгляд на потолок. Моргнул и всё же добавил: — Сколько волка ни корми — всё в лес смотрит. Да, волчонок?       Руди непонимающе изогнул бровь. Закатил глаза, обхватив его ладонь и осторожно усаживаясь ближе.       За окном просыпалась Рязань. За дверью палаты тихо переговаривался персонал больницы, что-то грохотало. Хлопнула дверь; постукивая колёсами, проехала каталка.       Он сжимал ладонь Алексея и, прикрыв глаза, подставил лицо солнцу.       — Я правда скучал, — мужчина погладил большим пальцем его ладонь.       — По тебе не скажешь, — мстительно бросил Руди. — Теперь мне тебя звать десантурой?       Засмеялся хрипло. Совсем не обиделся.       — Прости уж, — Алексей закрыл глаза. — Сам знаешь.       — Знаю, — и, обернувшись, добавил уверенно и дерзко: — Я тебя люблю. Вчера ты не расслышал, кажется.       Хмыкнул. Но руку не убрал.       Что ж. Это тоже был своего рода ответ.       Вскоре в палату влетел Иван. Чудо, как он себя сдерживал; судя по его лицу, был готов и крепко обнять братца, и настучать ему по бедовой голове. Материл уж красиво, изяществом подбора эпитетов. Руди жалел, что нет ручки с листочком записать.       — Хах, — Алексей, морщась, позволил медсестре себя уложить. — Вот это подарок от родственников на день рождения.       Рейх удивлённо взглянул в лицо Ивана. Тот растерянно в уме считал что-то:       — Лёша, у тебя день рождения через неделю, что ты брешешь!       Алексей устало вздохнул:       — Мог бы и подыграть.       — Я тебя серьёзно сейчас так стукну! — Иван покраснел до корней волос. — Всё, не отделаешься! Всей семьёй приедем, понял?!       Рейх фыркнул, тихо смеясь. В палату, шурша халатом, влетел запыхавшийся Санька.       — Дядя Лёха! — его волосы были влажными от пота, большие глаза сверкали, как мокрая галька. — Живой!       И тут он обратил внимание на замершего Руди.       Господи, ладно Рейх спортом занялся и вымахал, а этот за полгода чем питался, что так заматерел? Если бы не голос и не глаза счастливого солнечного дитя, в жизни бы его не признал!       — Рома? — парень схватился за голову. — Ромка!       И кинулся обниматься. Руди радостно захохотал и тут же закашлялся: богатырь какой-то из сказок! Силы в нём раза в три прибавилось. Даже не такого уже хрупкого немца над полом поднял.       — Сашка, — Руди засмеялся. — Ты чего, арматуру всё это время ел?!       И они, как два совершенно одуревших от счастья встречи ребёнка, залились самым искренним и радостным смехом. Алексей и Иван переглянулись, посчитав, что нечего портить друзьям воссоединение.       Весна миролюбиво уступала место лету. И Руди знал, что через месяц всё же зайдёт на вокзал. И возьмёт тот самый билет с напечатанным крепкими буквами: «Рязань-1».