Смерть, забвение, любовь

      Я не знала, что делать. Пустая комната, пустая я. Холод. Одиночество. Я сидела на постели неподвижно и так долго, что стали неметь ноги, но я не могла ни лечь, ни встать. Оглушение. Ребекка умрёт? В общем-то, наверное, это не волнует меня, не касается меня. Нарушила закон и ответит, вот и всё. Смешно, и чего я подралась с этой дурой Ости? Она права. Тем более, я ничего не решала, меня даже как свидетельницу не стали звать на суд, о чём могла идти речь? Всё хорошо. Ничего не изменилось в моей жизни.       Мими застала меня, замершую и глядящую перед собой. У меня дрожали руки, на костяшках пальцев засохла кровь демоницы. — Ты в порядке? — спросила она. — У тебя кровь. — Это не моя. Ости. Много болтает. Я убью её, — уже без эмоций, довольно ровно сказала я.       Убью? Противоречу сама себе. Мне всё равно, что она сказала, к тому же, она права. — Я что-то слышала о вашей ссоре. Сегодня суд над твоей матерью, помнишь? Я знаю где и намерена подслушивать. — Хорошо, — я моргнула. Ещё раз. Глаза защипало, не пойму. — Эй, ты чего? Не плачь… — Мими присела рядом со мной, погладила по руке.       Мне всё равно, мне всё равно, мне всё равно… Я всхлипнула, а потом начала рыдать. Несколько судорожных вздохов и я встала. — Пошли, — сказала я. Смахнула последние слёзы, — посмотрим на правосудие небес.       Мы быстро собрались и полетели на отдалённый остров, где, по-видимому, проводились все слушания по нарушениям законов. Мать Мими некогда работала там стенографисткой и демоница знала об этом месте. Притаились у высокого дерева как раз к тому моменту, когда советник Ада огласил пожелание Сатаны — не казнить, но содержать в тюрьме подсудимых. Ребекка и Винчесто отрицали вину, оба спокойные и решительные, высокого роста, стройные и прекрасные. Были исступлённо страстными, теперь говорят, что не преступали закона Неприкосновения — а прикосновения были, я видела. И снова ярость вперемешку с завистью, которые принесли мне радость и освобождение от пустоты. И образ Ребекки, полураздетой, в тисках чужих объятий, с мощными золотыми крыльями из мраморной спины. — Зачем они врут? Разве их не поймали с поличным? — Я не уверена в том, что видела — ответила я. — Они не стали бы врать.       Нет же, я была уверена… Мне не забыть эту сцену, хоть сколько бы я ни мотала головой. Что-то случилось со мной непоправимое с того момента и я не пойму, что именно — почему в глазах застыла та картинка? Прокручивается снова и снова, как заевшая пластинка. Спина, ягодицы, поворот, грудь, лицо. Мими сказала что-то о том, что я наивна, когда судьи удалились. Я внимательно наблюдала за матерью — прекрасные прозрачные глаза, две льдинки, не смотревшие ни на кого, и точно не на горе-любовника. Я ликовала. Вернувшись, судьи огласили приговор — Ребекке тюрьма, Винчесто смерть. Я рассмеялась. Вот оно, правосудие небес. Тюрьма разлучит нас опять, но важнее, что казнь разлучит мать с Адмироном, а я буду ждать… Можно ли носить передачки в тюрьму ада? Никому, кроме меня, похоже, это решение не понравилось. По крайней мере, Мими так рассердилась, что переломила сук на котором мы обе сидели. — Как они могли?! — негодовала она. — Ведь мы равны! Как можно за одно и то же преступление ангела миловать, а демона казнить?! — Похоже, давно пора понять, что всё решают небеса, — сказала я, улыбаясь.       У меня нет сил сочувствовать, я не хочу сочувствовать, когда наконец испытываю подобное злорадство. Руки, сжимавшие её, разожмутся навсегда, губы, целовавшие её, посинеют и сгниют, эта смазливая мордашка больше не сможет улыбаться. Он никогда не скажет, что Ребекка любит его, больше никогда. Откуда, откуда такое чувство?.. Наверное, я просто хочу семью… Её тепло. Наше родство даёт мне право претендовать на неё, как ни на кого другого — так естественно матери и дочери быть преданными друг другу и любить друг друга и принадлежать друг другу. Я даже, получается, когда-то была частью её, неотделимой частицей, ведь так? Я росла у неё под сердцем, я вскормлена её кровью и происхожу от неё. Весь мир отнял её, весь мир отнял меня от неё — этот Винчесто, этот Фенцио, эта ничтожная, ненужная смерть. А теперь я схвачусь своего и не отпущу. Дети всегда ревнуют родителей к чужакам, правда? Всё, что я испытываю — естественно. Всего лишь детская ревность. Пусть умирает чужак. — Что вы здесь делаете? Это запрещено! — нас заметил советник Ада. Рондент, правильно? — Я — дочь Серафима Ребекки, — сказала я с гордостью и радостью, с восторгом. — Я имею право находиться здесь. — Я слышал о тебе, — его лицо помрачнело. — Ребекка шла по головам и это сохранило ей её собственную. Ступай, дочь Серафима.       Дочь Серафима. Звучит так сладко и красиво. Я была всего лишь популярной девочкой школы, как из подростковых фильмов — но волшебство творилось, когда моя маленькая слава смешивалось с её именем. — Значит, пока их обоих поведут в Башню, — сказала я, когда Рондент ушёл.       А в Башне у меня уже есть тайный союзник. Он сказал, что я смогу его вывести, значит, смогу и мать? Так? Она примет мою помощь… Она будет благодарна. Она будет любить меня. Это всё, чего я хотела.