Divine Providence

По тёмным рядам резных исповедален ползали бледные узоры света от узких окон со скудными витражами. С высокого потолка церкви брезжили тонкие просветы и сеяли поблёскивающей пылью. Стены темнели неясными узорами ветхозаветной живописи. Кафке кажется, будто она слышит эхо от своего негромкого голоса даже когда сидит на стуле в недрах тесной исповедальни. Через открытое оконце, служившее средством общения между священником и кающимся, было слышно, как служитель перебирал чётки, терпеливо слушая её речь. — Каждую ночь я представляю, как касаюсь губами этой кожи… Дыхание сбивается. Я спускаюсь всё ниже и ниже... Кафка мастерски выдерживала паузы, точно наслаждаясь своей властью над моментом и желая продлить это удовольствие. Она даже прикрывает глаза. — Мой язык скользит по… Смущённый кашель священнослужителя за стенкой прервал её исповедь. — Достаточно… Этого хватит. Если мысли порождены чувством любви к этому человеку и не воплощаются, то Господь простит вас. Молитесь усерднее. За решётчатой перегородкой исповедальни ему не видно её лица. Оно искривляется улыбкой. — Это был единственный грех, в котором вы хотели покаяться? В полумраке тёмного дерева на миг повеяло зловещей тишиной. — Да. Улыбку Кафки осветила задумчивость. Взгляд неподвижен. — Грех ли желать любви человека, которого сама же прокляла?

***

Прохожие и дворники провожали её с удивлением. Стелла шла быстро, а глаза её глядели вперед с таким видом, точно она спит с открытыми глазами и видит какой-то сон. Наконец, она дошла до угловатой церкви, машинально вошла туда, и на неё повеяло запахом сыроватого дерева и воска. Встав в самый темный угол, она оглядела полумрак меж дубовых скамеек и вдруг замерла. У церковного алтаря тьма расступалась, обнажая фигуру стоящей женщины. Лёгкий светлый платок лишь слегка прикрывал её лицо; он напомнил Стелле фату. Она сразу узнала её. Свет падал на неё сверху. Стелла забыла о времени суток за пределами церкви, как только вошла. И свет казался ей лунным. Он, тусклый, падал на лицо женщины, вымывал цвет из глаз, из прядей волос. Её взгляд из-под прикрытых век устремлён куда-то над алтарём. Она будто не здесь. Наверное, таким кажется всякий, чьи мысли устремлены к Всевышнему, думает Стелла. От светлого одеяния исходит слабое свечение. Её кожа, её одежда, всё будто соткано из этих лучей. Пальцы у неё сложены вместе, и они кажутся точёным мрамором. Как у тех каменных ангелов у входа. Бусины опутывающих руки чёток эфемерно поблёскивают. Вдруг Стелла усомнилась. Точно ли она узнала её? Она не может перестать вглядываться в её лицо. Может быть, потому что это — копия сновидений? Скользнув взглядом по губам женщины, она убедилась уже точно: на них играла привычная лёгкая улыбка. Это она. Кафка заклеймена преступницей как на слуху, так и в газетах. Что такая, как она, могла забыть в церкви? Она здесь далеко не в первый раз. Стелле никак не удаётся выяснить это. Смешок сорвался с безмолвных губ ещё до того, как Кафка обернулась. Стелла не удивилась, что та заприметила её у себя за спиной с самого начала. Кафка скользнула к ней в тень, и на миг непривыкшие к тьме глаза потеряли её. Рядом звякнули чётки. Лёгкая ткань коснулась её руки. Теперь Кафка совсем рядом. Настолько, что можно было различить её размеренное дыхание. У Стеллы же оно на миг замерло. — Прямо со службы? Устала, должно быть. От её голоса у Стеллы на миг в голове образуется странная пустота. Всматриваясь в темноту, она пытается разглядеть её лицо рядом. Кафка тянется к её руке. Чуть сдвигает жёсткий рукав её серого военного кителя и мягко обхватывает запястье. От прикосновения пальцев к голой коже Стелла внутренне вздрагивает. Всякий раз, когда их руки соприкасаются, она чувствует себя вместе и чище и запятнаннее. Кафка кидает на неё изучающий взгляд. И улыбается мягче. Вид Стеллы напоминает ей встрёпанного потерянного щенка-переростка, что не привык к людской ласке. И этот щенок как-то клялся всегда защищать слабых. Она ведёт её к скамьям у окон. Шаги отдают слабым эхом. Когда они садятся вместе, чувство любопытства слабо щекочет внутри, и Стелла тянется к чёткам на чужой руке. Невзначай касается пальцев. Её брови приподнимаются: до чего же ладонь Кафки меньше её собственной — жилистой, закалённой в бою. Дыхание, до этого прерывистое, равняется с глубоким дыханием Кафки. Ей на миг кажется, что она уснёт, когда тёплый шёпот касается её щёки. — Я подарю тебе солдатский розарий, если хочешь. Стелла совсем забыла допросить её, что она тут забыла. И что делала у алтаря?.. До самого холодного пола впитался запах Кафки. Сейчас весь мир — всего лишь эта старая витиеватая церковь, наполненная тенями. — Вот только, зачем он тебе? Тусклый свет упал на её лицо, зрачки вытянулись в струну, разрезая радужку пополам. Стелла отвела от лица Кафки взгляд. Внутри всё сжалось, как перед боем. — Приходишь в церковь, хотя при этом не веришь в Бога. Уголки губ Кафки задрожали. Она наклонила голову к плечу, не отводя пристальных глаз от лица напротив. Кафка исходит непредсказуемостью течения самой жизни, с которой можно лишь смириться. Стелла делает вдох. И позволяет этому течению подхватить себя. — Да, я не верю в Бога. Если бы он существовал, он не допустил бы страданий невинных. Защитил бы слабых. Кафка знала, что она про это скажет. И, на самом деле, её это совсем не интересует. Её глаза сузились. Она хочет услышать почему она здесь. Хотя уже всё понимает. Зато Стелла, кажется, понимает далеко не всё. Или не хочет понимать. — В чём-то не могу не согласиться с тобой. Небеса пусты. Всевышний давно переродился и бродит по земле. Стелла догадывается, что она о таинственном Элио. На этом человеке — проклятие, не иначе. Когда осознаёшь, что по одной с тобой земле ступает человек с бременем видения будущего на плечах — вся твоя боль кажется мелочью. Так думает Стелла. Она в привычном жесте касается виска. Тот взгляд Кафки над алтарём — не взгляд каждых обращённых к Богу. Это взгляд тех, на чьих плечах ладони Раба Судьбы. Тех, кто зрит предопределённость судеб. Стелла поднимает на неё взгляд застывших глаз. Он может показаться пугающе пустым. Но не для Кафки. Её взгляд обречен застыть в вечном ожидании промелькнувшего в нём свечения Семени Дьявола. И до чего же этот взгляд бесхитростен. Навязчивый шёпот дьявольского семени и невыносимая тягость в груди заставляют Стеллу просыпаться ночами в липком ознобе с искусанными в кровь губами. Когда ей не спится, она думает о Кафке, с которой ей вновь не довелось повстречаться накануне. Ей мерещится её взгляд — мутный, как призрак сновидений. Изучающе-нежный, он наблюдает, как слабое золотистое свечение словно ползёт по венам её рук, прячась под одеждой. Он всматривается в её глаза, где тоже по нитям капилляров течёт дьявольский свет. Мерещится её шёпот. И ей не спится ещё пуще. Стелла никогда не знает, какая земля в данный момент носит Кафку, да и земля ли вообще? Но, сколько себя помнила, она всегда рядом — в мыслях. Её тревожат выражения лиц друзей, если бы они узнали об этом. Кафка — точно не друг для них. И точно не враг для Стеллы; она чувствует это нутром, будто это в её крови. Кто же тогда? Её окружают верные товарищи, но в моменты, когда её опущенная голова разрывается от боли и от противоречивых мыслей о Кафке — она одна. Завывания ветра за тёмным стеклом напоминают о невозможности высказать скребущую боль. Действительно, Кафка видит — перед ней прокаженный щенок, брошенный в буре неопределённости будущего. Ей на миг хочется вновь взять её руку. И отвести в сторону, где стоит она сама. Показать ей то, что открыто ей самой: в зияющей пустоте неоконченного витража жизни светлеют готовые куски — там, рано или поздно, сплетаются их судьбы. Там они изменят друг друга. Но Раб Судьбы не избирал её. Там, где для Кафки просвечивают сотни вероятных путей, и любой может быть ей указан; для Стеллы — лишь удручающая тьма. Что в прошлом, что в будущем. Ей уготована куда более беспощадная участь, решает Кафка, прикрывая глаза. Перед ней — образцовая героиня-мученица Священного Писания. Такие долго не живут, им после смерти мажут плоский нимб вокруг головы на изображениях. Она находит это до будоражащего лиричным и не может сдержать улыбки. Ей почти жаль. Лучше бы она верила, размышляет Кафка, позволяя Стелле перебирать бусины чёток на её руке, и не отводит взгляда от её лица. Лучше бы в искреннем упоении стояла бы сейчас у алтаря, моля Бога о прощении за то, чего не совершала. Была бы той, кто кровавыми слезами удобряет почву веры. Была бы из тех, чьими страданиями в церквях Кафка упивается, как музыкой, притворяясь обычной благочестивой посетительницей. Стелла ловит себя на том, что всё-таки хочет тот солдатский розарий в подарок. Не чтобы читать молитвы, а чтобы вспоминать Кафку. Не сколько на полях сражений, сколько в собственной постели. Сжимая подарок, в очередной бессонной ночи пытаться раствориться в воспоминаниях об ощущениях её тёплых рук. Дыхание Кафки у щеки становится слишком тёплым, чтобы быть таким близким по случайности. Оно растворяется в её оживающей плоти. — Прекрати. Голос выходит чуть хриплым. Она отворачивает голову, серые пряди падают на её лицо. Кафка расплывается в улыбке — ухо, невинно выглядывающее из встрёпанных волос, зарделось. Наверняка горит. Первые плоды расцветшей плоти. — Куда бы я не пошла, — произносит вдруг Стелла, смотря в пол, — я не могу встретить тебя. Кафка торжествует внутри — вот и ответ. — А сегодня встретила. Потому что я того захотела. Можешь не переживать об этом — Элио давно указал мне путь к тебе. Я всегда тебя найду. Эти слова должны были показаться для Стеллы пугающими, но вместо этого она чувствует странный трепет. Успокаивающий. Откуда-то сверху раздался густой удар колокола. Звук мягко, но сильно коснулся стёкол окон, и они чуть слышно дрогнули. За ним раздался другой, потом третий… Гул нарастал, почти рычал, вводя в оцепенение. Вздрогнув, Стелла торопливо поднялась со скамьи. Смутная тревога закопошилась в ней… Не узнают ли в Кафке преступницу? Газеты пестрят её чертами. Волна стыдливого смущения пробежала по ней. Она глянула на Кафку, — её глаза задумчиво блестели, с лукавым смешком она следила за ней. — Уже уходишь? — Скоро начнётся служба. Тебе нужно уходить. Кафка качает головой. Значит, она не пойдёт с ней. Стелла чувствует укол боли. Она нехотя вглядывается в узкие окна, чтобы увидеть себя, какой она была до встречи с Кафкой. На миг ей кажется, что окна окажутся полны строгих наблюдающих лиц. Но там лишь долго-долго качаются высокие кроны чёрных деревьев. Ничего не видит. Она смирно стоит, когда Кафка напоследок молча поправляет замятый воротник её кителя. И старается не оборачиваться, когда та провожает её взглядом. Она не знает, когда вновь увидит её. Стелла не помнила, как вышла из церкви и как оказалась у кладбища, где ветер шатал подкошенные бурей кресты. Она почувствовала, будто очнулась ото сна и погружается в холод задумчивой пустоты. Стелла видела, как в глазах Кафки отражается видение предопределённости; и перед этим ликом она была поражающе спокойна. Кто есть для неё Кафка, как не неминуемая судьба? Кафка вспоминает, как много забавного сказал ей священник. Он говорил, что человек не насладится полностью едой и питьем, пока не перестрадает от голода и жажды. Смотря вослед уходящей серой фигуре, она смаковала теперь эту фразу с особым удовольствием, пряча улыбку за платком. Стелла и не догадывалась, что Кафка найдёт её той же ночью.