Хроники Иномирья

      По холмистым улочкам, простирающимся меж пёстрых стен в голубых орнаментах, унаследованных от мавров, ленно продирало глаза утро. Подъёмы, спуски головокружительных лестниц и захламлённые тупики, пятачки и плеши на рыжей шерсти черепиц настырно оккупировала тьма, обжигаясь редкими проблесками ночных стражей-фонарей. Обманчиво лёгкий дождь давно скопился на волосах прозрачными бисеринками, собрался на ресницах, застилая глаза. Вздохнувший осенней негой Порту окунулся в старческий маразм, напрочь позабыв идею любоваться звёздным небом, предпочитая сонно кутаться в пышные барашистые тучи от подступающего дня.       Пилигрим прошёлся от пляжа, давно опустевшего, а этой ночью особенно чёрного, до Рибейры, где, к его удивлению, оказалось многолюдно и живо. Ранние пташки-предприниматели, а скорее их верные прислужники с не такого уж далёкого востока, спешно сгребали в спрятанные от туристов пристройки и подвалы затасканные пластиковые столы, стулья и блёклые драные парасоли, тревожно перекрикиваясь и поглядывая на небо. Непростительно раскабаневшие чайки ленно шлёпали вдоль поросших дёрном, склизкой зелёной накипью и забытыми лодочками берегов, не то позёвывая спросонья, не то перетрудив за долгое лето говорливую глотку, бесшумно кричали свои хриплые песни. В воздухе отчётливо и остро стоял тяжёлый дух скорой грозы.       Наспех заученными дорогами, лазами сквозь выбитые острые зубья изгородей и тропами, по которым, казалось, ходили исключительно одичавшие собаки и коты, он добрался до неприметного пустыря. Таких в Порту нашлось бы за каждым худо сколоченным забором, но он без труда угадал нужный. Тот самый, где началась его история. Примятая когда-то трава успела выровняться, подрасти и опасть, укрывая землю ершистым селадоновым пледом.       Город не замечал потери одного из своих верных и преданных почитателей. По-прежнему жил без оглядки, может, музыка стала чуть тише и раздражающего пилигрима добродушия в глазах редких встречных португальцев поубавилось. Но рыжевато-жёлтые трамвайчики так и карабкались по узким улочкам, цепляясь пантографами за провода и разгоняя редкие машины. Люди, не изменяя привычкам, улыбались, да, может, чуть мягче и с лёгким налётом грусти, но пили терпкий кофе, травили байки, не забывая травиться гвоздичным дымом. О том, что всё это было лишь осенней меланхолией, Ноа думать не хотел, предпочитая верить, что так Порту всё же грустит. Просто чтобы кто-то тосковал вместо него.       Он стоял на пустыре, вспоминая, точнее, пытаясь вспомнить, выцепить эфемерными крючками из каждого закоулка своей памяти образ. Белые волосы, вечная улыбка и смех, совсем не тот, что подходил бы круглому личику, — демонический и язвительный, раскатистый, глубокий и заразительный. Глаза, их он ещё помнил, отрывками.       Шень Юань никак не хотела собираться единым образом, в памяти всплывала то улыбка, то лисий прищур и золотое тепло в глазах, которое на поверку оказалось холоднее любой космической глубины. Она утекала сквозь пальцы, просыпалась песком во мглу под ногами и забывалась. «Как и все…» — подумал Ноа, выдыхая собравшийся в горле ком.       — Я же говорил, — тихонько буркнул кто-то за спиной, сухо прокашливаясь в кулак. — Должно быть, ты и есть тот… — замялся он, подбирая не то подходящее словцо, не то настраивая хриплое горло на верный лад, и через мгновение выдал, язвительно и с нажимом: — Непревзойдённый ученик Великого, но забытого Мастера, убитого здесь? — окончательно выдирая его из раздумий степенным мелодичным тоном, умудрённым и тёплым, чем-то даже знакомым. Ноа потребовалось несколько мгновений, чтобы сообразить: говорили на китайском, давно устаревшем и даже ему, старику, едва понятном.       Он топорно обернулся, вглядываясь в посеревшую хмарь, без труда угадал силуэт незнакомца: тот неспешно вышагивал под тусклыми фонарями, растворялся в клубящейся тьме вымокших бетонных заборов и вновь собирался под блеклыми пересветами фальшивых электрических солнц. Первыми врезались в память глаза: почти знакомые, будто бы родные — в светлых радужках плескался всё тот же, неповторимый янтарь, напитанный сладостью медовых сот. Однако не нашлось в них замогильного и безнадёжного холода, была ли тому причиной тёплая аура, вьющаяся вокруг мужчины мириадами крохотных светлячков, или беззаботная мягкость в тех самых глазах — Ноа не понимал. Раздражённо одёрнул себя на мысли, что не так уж он и пропал, не вытравил этих хвалёных человеческих чувств и потому немного всё же тоскует, слегка грустит и ищет бессмысленные сходства.       — У меня нет Мастера, — бесцветно, но резко отозвался он, исключительно из вежливости. Слова Хитрого Лиса тихонько просачивались сквозь острое нежелание заводить бессмысленные беседы, вспыхивая красными огоньками тревоги. — Кто вы?       — Друг, враг… Кто знает? — улыбнулся мужчина, показавшись под тусклым светом убывающей луны, вынырнувшей из прорехи туч. — Стало быть, не ты? Не тот самый ученик, что остановил нападение на школу Рюмонкан?       — Да, нет… Кто знает, — сквозь безразличие в голосе так и сочилась едкая испуганная насмешка. Незнакомец чутко и безжалостно резал по больному, легко и непринуждённо вспарывая закостенелый пузырь, в котором веками билось о нерушимые стены его собственное имя. Вышколенное чувство опасности нетерпеливо постукивало крохотным молоточком по темечку, пока безразличие к собственной судьбе поднималось с моросью тумана от земли студёными касаниями.       Мужчина рассмеялся мелодично, но сипло, натужно, пока не сорвался на кашель. Прикрывая рот широким рукавом ханьфу, обогнул одиноко стоящего пилигрима и, встав напротив, в непростительно близком полушаге, заглянул в его потускневшие аспидно-чёрные глаза. С бледных губ сорвался разочарованный вздох; не удержавшись, он протянул руку к хмурому лицу Ноа. Вовремя себя одёрнул и почтительно отступил, едва заметив отравленные огнём киноварные проблески.       — И чему я должен удивиться?.. — сцепив руки за спиной и задумчиво пожевав тонкие губы, спросил Хитрый Лис, не то заболев маразмом, не то выжидая честного ответа от потерявшегося в догадках Ноа. Отмахнулся, что-то буркнул и, сипло выдохнув, затараторил, точно выученную речь: — Если бы я по случайности встретил здесь ученика Мастера, что ковал мечи, сравнимые по силе с теми, что томятся в Божественной Оружейной. Ученика, что остановил нападение на школу Рюмонкан, того самого, что ныне считается мёртвым. Я бы посоветовал ему быть осторожнее. В городе нынче так много теней, а в тенях, как известно, рождаются самые ужасные страхи.       — Здесь только я, — пожал плечами Ноа, отводя взгляд, бесповоротно окрестив его полоумной жертвой какой-нибудь фантастической временной аномалии.       — Только? — усмехнулся он тусклым отблеском отвращения и тут же поправил: — Всего лишь ты, — снова выдохнул, налаживая свалявшийся в простуженный рокот голос, вещая нашёптанную не то Зефиром, не то Бореем чушь: — Если бы он всё же оказался здесь. Я бы посоветовал ему подумать вот о чём: что таится на дне его спокойного, бескрайнего озера?       Ноа, задавив в зародыше холодный ужас, споро и угловато обернулся, но обнаружил перед собой лишь пустоту. А голос не унимался, капал прямо в уши, эхом и мерзким ползучим шёпотом, бархатно-безразлично и насмешливо мурлыкал:       — Я бы спросил: не его ли душа утопает там?       И словно мороком, заблудшим странником или иллюзией растворился во тьме, без следа на траве или отголоска телесного тепла в воздухе. Оставил пилигрима в растерянности, тусклом и пробирающем до костей одиночестве.       По вымытой робким дождиком брусчатке неспешно, вальяжно и сыто прогуливался мужчина. Заглядывал в дремлющие витрины, замирал ненадолго у какой-нибудь особенно неприметной и простой, оглядывая себя с чадной головы до босых ног. В задушенной изморосью и осенними ветрами ночи разносился тихий мелодичный свист, отзывчиво вторящий далёкому грохоту поезда, прибывающего на пустынную платформу вокзала São Bento.       Хитрый Лис, оказавшись на свободе, дышал полной грудью, забывая думать о простуженных с непривычки лёгких. Мурлыкал себе всё ту же песенку под нос и примерял взглядом к своему плечу красующиеся на витринах костюмы. Шаг, и вот он уже стоит в неприметном сером пальто на замену давно устаревшего ханьфу. Под зонтом на перроне, любуясь блеском новых туфель. Ещё шаг, и встречает теплом последний вагон, горячий чай, пусть и паршивый на вкус. Воздушная улыбка вольготно устроилась на его лице, когда поезд помчался прочь, подальше от Порту и темницы, в которой он был заключён долгие сотни лет.       Когда-то давно Бессмертный Бэйдоу, а теперь просто Хитрый Лис перебирал в пальцах украденные воспоминания в хрустальных пузырьках, силясь разгадать едва различимые иероглифы. Выцепил из кармана брюк маленький, точно игрушечный, купленный на местной ярмарке рукоделия кованый фонарь, озаривший купе предрассветными всполохами, бьющимися о слюдяные витражи стёкол.       — Довольна? — ласково промурлыкал он, продев палец в латунное кольцо на крышке. — Драгоценный ученик жив, теперь твой черёд. Сколько? — поторапливая с ответом, тряхнул лантерном, распугивая фальшивых солнечных зайчиков со стен.       — Одиннадцать, — звонко и бесстрастно отозвался тот, отражаясь глухим колодезным эхом.       — Ты окончательно обезумела, — сокрушённо хохотнул он, роняя дыхание до хриплого кашля. — Одиннадцать… Так-так, и какой из них попал мне в руки? — но ответом ему была тишина, затмившая даже размеренный стук колёс и сонное бормотание в застенках. — Мне ничего не стоит вернуться, Линъюань, — на сиплом выдохе пообещал Хитрый Лис, не умея сдержать ядовитую желтизну в озлобленном прищуре. — А стоит мне вернуться, и твоего названого сыночка уже некому будет защищать.       — Не запугивай меня, Хаолин, — всё так же безбрежно и равнодушно, сухо, будто растратив все чувства, желания и мечты, почти механически отозвался переливающийся в фонарике закат. — Ликорисы его не убили, а значит, даже ты, как ни старайся, не убьёшь.       — Тем лучше, — довольно кивнул Хитрый Лис, отхлебнув остывающего чая из высокого стакана, шумно выдохнул приоткрытыми губами, смакуя вяжущую на языке сладость. — Многовековая скука, смею заметить, частенько толкала меня в до того фривольные и откровенно аморальные мысли, а ещё это бессилие и несправедливость… Поверь, дорогая, никому лучше не вкушать плодов моих кровожадных фантазий…       — Разум, — всколыхнув волнующиеся переливы янтаря, брызги мёда и затаённую где-то в сердцевине черноту, признался голос, пробуждая цветущую улыбку на его бледных ниточках губ.       Ноа ещё долго гнался за едва уловимым следом загадочного на всю голову и явившегося совсем некстати собеседника, взбирался по скользкой калсаде на всхолмья и тут же летел за ним к берегам Дору. Тлеющие огоньки чужой ауры мерцали в пролитых лужах, бросались врассыпную на перепутьях, карабкались по хлипким водостокам и посмеивались над ним с коньков промокших крыш. Точно призрачные фонарики, заводящие доверчивых путников в гиблые болота, они заманивали пилигрима в глухие тупики, сбегая по паутинистым проводам и растворяясь за подвальными решётками ветхих лачуг. Они вели пилигрима по мосту, прочь из города, к шепчущим волнам Атлантики встречать сердоликовый рассвет в отражениях на пляже Мирамар.       Последние огоньки растворились в ореоле вод, бьющихся о гладкие округлые скалы, что возвышали часовню Senhor da Pedra над водой, и теперь, проваливаясь давно не чищенными оксфордами в рыхлый песок, он опоздавшим разумом постиг собственную глупость. Незнакомец был кем угодно, но не дураком, и след этот привёл его точнёхонько к месту недавней бойни. Мрачнея лицом, припомнил, зачем вообще вышел этой бесконечно долгой ночью за порог квартиры, и хорошенько треснул себя по лбу.       — И чего ради ты за ним гнался? — сорвавшись на взбесившийся крик, не удержал он мысли за зубами. — Завтра тебя здесь не будет! А может, и вовсе… — замялся Ноа, разом выдохнув всю загнанную злость, грызущую лёгкие. — Тебя больше не будет.       Глядя на безразличие в потухших окнах под увенчанной крестами морковной крышей, он сипло выдохнул и упал на колени. Где-то вдалеке за пеленой фальшивого дождя качался на стылых волнах островок кровавых лилий.       Заметив грязную кучу изогнутых лапок, прибитую к берегу, Ноа выудил из кармана серебристый кисет из плотной ткани и, шагая по влажной кромке отяжелевшего песка, подбирал цветы, спрятавшиеся от Стражей в объятьях скользких камней. Бережно и скрупулёзно смахивал налипшую тину, острые крупинки раковин морских гадов и капли солёной воды с лепестков. Тревожно поглядывая на распаляющийся горизонт, он спешно запихивал их в мешочек, боясь, что тот утратит свои безразмерные свойства с рассветом. Запах крови и пепла давно развеялся, оставляя после себя только тёплый петрикор влажной земли, рисового вина и персиковых цветов под эфирным покрывалом йода. Прощальный поцелуй и издевательский смешок его вечно неугомонного Мастера.       — Кто из нас больший идиот? Вы, не разгадавшая безумия своего ученика, или я, не совладавший с ним… — с горькой усмешкой прошептал Ноа, пряча мешочек в карман. — Пора возвращаться домой, как считаете? Ждёт ли нас Весенний пик?       Ответом ему был лишь шум порывистого ветра. Он спрашивал, больше не боясь ввязаться в длинный монолог, наставление или непрошеную мудрость. Вдали, вспарывая гребни спесивых волн белоснежными носами, барки, лодки и катера устало ждали рассвета. Утомлённые Стражи, кутаясь от мира в шаль метущего мелкой моросью дождя, готовились исполнить ритуал.       Город окончательно проснулся, смахнул с брусчатки загостившиеся лужи, довольно грелся под лучами опаляющего осеннего солнца и провожал шатающегося по пустым улочкам пилигрима удивлённым взглядом сонных окон. Пока под сенью рыжих офисных стен гремели яростные споры, он по новорождённой привычке выбирал свежий десерт на поздний завтрак, старался не замечать пытливых взглядов прохожих или случайных соседей в очереди, натянуто улыбался всякий раз, как кто-нибудь решался его окликнуть.       Однако какая-то слишком уж настырная дама, укрывшая пёстрой шалью миниатюрные плечи, всё же умудрилась выбить его из шаткого равновесия и на собственном примере показать, что терпение его невосполнимо иссякло. Поначалу та лишь присматривалась, ворковала неразборчивую дребедень со свойственным всем заигрывающим женщинам придыханием, чуть небрежным и словно бы вовсе не заинтересованным. Улыбалась таким застойным добродушием, лучезарным и подпекающим макушку, что в чумной голове Ноа отчётливо и звонко разливалось тиканье подрывных механизмов.       Желание купить Волчонку пару свежих десертов на завтрак скоропостижно перекинулось в слишком уж постыдную затею, от которой следовало прямо в эту секунду сбежать и никогда больше её не повторять. Элегантно и зазывно отклячив задницу у его ног, она уже занесла было руку с платком над замаранными штанами, лепеча что-то о неаккуратности современных мужчин и острой необходимости в их жизни таких вот угодливых женщин, да тут же была перехвачена за запястье.       — Не смей меня трогать, — просипел Ноа, рывком потянув вверх, наблюдая, как тает её нежная улыбка и сходит с загорелых щёк подкрашенный румянец, уступая место растерянной обиде в бойких глазах.       В запылённом зале, среди покосившихся стульев, промятых диванов и забытых без надобности офисных столов сегодня было тесно. Зачитывали обвинения, до того смехотворно нелепые, что ни у кого из присутствующих не возникало сомнений: придуманы они уже давно, а вот детали подгоняли наспех, желаний возразить, впрочем, не возникало тоже. Высокая, на вид юная, но по строгости в голосе далеко не молодая женщина в приталенном костюме, понурив голову, бегала взглядом по расчерченному злобными штрихами листу, озвучивая и без того известный всем послужной список издевательств Шень Юань. Под шепотки отстранённых друг от друга групп, только Великий Совет — второсортных, по меркам Старейшин, и никчёмных, по мнению португальского Волчонка, — сидел, расправив плечи, с упоением и нескрываемым предвкушением в алчном блеске глаз цеплялся за каждое сказанное слово, готовясь выносить вердикт.       — Foda-se essa merda toda! — ревел он. — Она ни за что не причинила бы вреда людям!       — Дитя принимает нас за каких-то низкопробных болванов… — устало вздохнул благородно седеющий мужчина, уложив голову на раскрытую ладонь. — Ошибки быть не может. Найденные тела пронизаны её ци.       — Я посмею возразить, — не поднимая головы, отозвалась Лань Цишуан, сминая подготовленную речь, поймала себя на этом слишком уж обличающем жесте и спешно поправила оборки форменного пиджака. — Госпожа Шень добровольно разрушила свои меридианы. Всё в радиусе тридцати ли пронизано не только её ци. Прошу господ Великого Совета учесть этот факт при вынесении вердикта.       — Знай вы её так, как знал я, ни один из вас не посмел бы даже думать о том, что она могла убить человека!       «Знай ты её той, какой она была, ты бы постыдился так распинаться!» — слишком уж явственным шёпотом донеслось из-за спины и тотчас утонуло в согласном хмыканье, несдержанных смешках и наигранном кашле. Стражи, коим полагалось оставаться лишь молчаливыми свидетелями справедливости, казалось, напрочь об этом позабыли, изредка культивируя шёпот в такой непроглядный гвалт, что даже членам Великого Совета приходилось повышать голос. Только повышать, но мешать нарастающему недовольству никто не собирался.       — Дитя, это — суд, а не конкурс зрительских симпатий. Мы оперируем фактами и доказательствами. В ранах на телах убитых найдены частицы шёлка, — перебил общее недовольство мужчина, поднимаясь с места и протягивая ему свежие фотографии. Тяжёлый взгляд сизых глаз прошёлся по рядам скучающих Стражей, не то выискивая протестующих, не то пересчитывая согласных. — Те же частицы найдены на её одежде, в её кабинете, на дверных ручках, книгах, на случайно выбранном диване офиса и на каждой кружке вашей кухни. Состояние тел говорит о том, что люди погибли многим раньше, чем случился инцидент в Capela do Senhor da Pedra. Великий Совет смеет предполагать, что Шень Юань пыталась скрыть намеренное убийство за такой вопиющей катастрофой.       — Она мертва! — не щадя горла ревел Волчонок, отпихнув вместе с пытавшимся остановить его Стражем фотографии, на которых красочно и во всех неприглядных подробностях разлагались обглоданные рыбами и огнём тела трёх несчастных. Вцепившись в импровизированное ограждение из не пригодившихся столов и стульев, отделявшее Великий Совет от Стражей, точно утопающий в обломок собственного корабля, он всё пытался поймать старательно прячущиеся от него взгляды. — Зачем ей скрывать убийство, если она пожертвовала жизнью? Все вы просто тупоголовые мерзавцы! Где были вы, все вы, пока она сдерживала левиафана?       — Зачем? — неожиданно злобно прошипела Лань Цишуан, прошибая его волной знобящего холода раскосых глаз, блеснувших в лучах солнца замогильной тьмой. — Затем, что если бы Госпоже Шень удалось скрыть убийство, ничто не помешало бы ей вписать своё имя в историю. Для заклинателя смерть — ничто! Мы живём ради того, чтобы прославить своё имя и оставить его в разумах и помыслах своих преемников…       — Её тело не было найдено, — вскинув будто бы успокоительную, призывающую к примирению ладонь, прервал её мужчина. — До тех пор пока это не изменится, Великий Совет будет считать её дезертиром, — разминая усталые плечи и с довольством наблюдая, как сокрытые под капюшонами головы закивали, точно болванчики на приборной панели, он заключил: — Большинство поддерживает.       Пока Сид в ярости ревел на собравшихся судей, Ноа возвращался, прихватив новых кофейных зёрен. Тайно для самого себя пытался угадать, какие же португальскому Волчонку придутся по вкусу. Снова засматривался на выставленную за начищенными до блеска витринами свежую партию корзинок с кремовой начинкой, пересчитывая мелочь в карманах и собравшуюся у входа толпу.       Сид, так и не смирившись с обвинениями, так и не уняв терзающей его боли, скрежеща зубами, шагнул к трибуне. Утопая в бесчисленных взглядах, режущих спину, он и сам не разбирал срывающихся с губ слов. Перед застланным гневом взором возникла тонкая фигурка в приталенном костюме, аспидно-синий хвост на затылке на миг вырвал его из оглушающих мыслей, но сверкнувший в её руках меч, предупредительно выставленный на пути, лишь пуще раззадорил учинённый в груди пляс взбесившихся чертей.       Лезвие резануло по дуге прямо перед его носом, да там же и рассыпалось осколками кривого зеркала, пойманное загорелыми пальцами. Кромкой слуха он различал сквозь барабанный бой сердца, как за спиной один за другим с шипящим лязгом обнажаются мечи, слышал топот и с довольством наблюдал, как вскакивают умудрённые опытом сотен битв члены Великого Совета и как те совсем не величественно пятятся назад. Невольная, почти истерическая усмешка резанула не утратившее детскую сдобность личико, когда хвалёные блюстители порядка спешно прятались за спинами таких же ищеек, как он сам.       Драка, не успевшая вскипеть, была оборвана мановением руки в чёрной кожаной перчатке. Младшие Стражи послушно отступили, не спеша спрятать обнажённое оружие и поглядывая на счастливчика с прикрытой пренебрежением опаской.       — Стоять! — рявкнул Янь Синчэн, разом остужая туманную бурю в душе Волчонка, нанизывая каждую его клеточку на пронзительный взгляд. И, позабыв о его существовании, пристально оглядел зал, словно бы невзначай вставая точно между перепуганной Лань Цишуан и взбесившимся португальцем, продолжил, не утолив рокочущей в голосе власти: — Разрушение меридианов равносильно смерти. Её тело обратилось прахом ядовитых цветов, которые представляют угрозу для людей. Представляют угрозу для всех людей — живых или мёртвых, но трупы, какими вы так старательно запугиваете мальчишку, относительно целы, а не обратились в соль и пепел. Шень Юань мертва. Я лично прослежу за тем, чтобы её имя было вытесано на белом нефрите и помещено в зал предков. Возвращайтесь к работе, пока кого-нибудь из вас не призвали к ответу за халатность!       — Возмутительно, — вскипела та, не в силах оторвать глаз от рассыпавшегося на осколки меча, служившего ей не одну сотню лет. — Ставить её наравне с чтимыми героями прошлого — надругательство. Повинна она в смертях этих несчастных или нет — не важно. За всё время службы Госпожа Шень сеяла среди Стражей только раздор и смуту!       Рокот, разносящийся по залу гулким эхом, затихал, обращаясь крамольным шёпотом и всё более вдумчивыми, любопытными переглядками с брызжущим злобой Волчонком. Любители зрелищ удручённо рассаживались по местам, кто-то откровенно зевал, нашлась и пара наглецов, звонко клацающих пальцами в перстнях по экранам телефонов. Правосудие выветрилось отсюда ровно в тот момент, когда кто-то благоразумно пооткрывал все окна, готовя зал к долгожданному акту мести. Приговор, веками томившийся в ожидании, когда же Старая Лиса наконец оплошает, витал в прохладной сырости воздуха и волновал разве что ссорящуюся парочку.       — Решение уже принято, — отмахнулся он.       — При всём уважении, Господин, — сцедила она сквозь зубы, оторвав взгляд от уничтоженного меча и вперив в него ярко-карие раскосые глаза с такой обидой, что даже Волчонку, заблудившемуся в хитросплетениях местной власти, поглощённому своей бессильной злобой, стало до тошноты неловко и стыдно. — Но вы такой же член совета, как и все мы. Пусть вы носите имя великого клана Янь, пусть вы были рождены от союза двух заклинателей, но вы отринули путь самосовершенствования, и потому у вас нет права голоса, — заметив предупредительные всполохи опалённого серебра в глазах Янь Синчэна, она поспешила поправиться, вскинув руку: — В этом вопросе уж точно! Я не допущу того, чтобы имя этой безумной гарпии стояло вровень с великим кланом Се или Кузнецом душ…       — Решение принято, Госпожа Лань, — перебил её ледяной и безразличный голос. — И вы не вправе его оспорить.       Едва слова эти разнеслись по залу, как ответным эхом заскрежетали стулья, немалая толпа слушателей и доселе скучающий Совет склонили головы перед невысокой женщиной в белоснежных одеждах, украшенных лазурной россыпью цветов по подолу. В волосах её, сплетённых тугой косой и собранных на затылке простецким пучком, красовалось две заколки. Скованные в смоле веточки хайтана поблёкли от времени и растеряли половину лепестков, утративших былой кроваво-красный блеск. Се Юйлин остановилась в дверях, зацепившись взглядом за Волчонка, придушенно скалившего зубы под оберегающим крылом её сына.       Ноа не мигая глядел, как вскипает в джезве кофе, покрываясь перламутровой пенкой, так и норовя сбежать, пока он заваривал невесть какую по счёту чашку чая. Беспокойно поглядывал на время, ожидая возвращения своего непрошеного ученика. Им предстоял непростой разговор о новом доме, о старой родине и бегстве. Глядя на разбитое панно, Ноа всё гадал, согласится ли Волчонок уйти вместе с ним. Не обозлится ли он, поддавшись юношескому запалу, не вздумается ли Сиду, как и ему когда-то, всецело посвятить себя делу, которым так дорожила его любовь.       Вымытый до блеска паркет резанул по глазам заблудившимся зайчиком, тонкие музыкальные пальцы дрогнули, едва не выронив чашку. Выплывая из потерявших смысл раздумий, он крадучись заглянул в каждую комнату, не находя загостившейся пыли. Бесстрастное лицо надломилось бледной трещинкой поджатых губ. Затаив дыхание, Ноа вернулся в зал, плавно огибая снова чистые, отливающие мутным изумрудом диван и кресла, бросил короткий взгляд на пол. Под не раз избитым и невинно покалеченным панно лежал его меч, блеща чернильным клинком без единой капли крови.       С облегчённым выдохом в пилигрима вдруг вернулась жизнь, до того бесстрастные угольно-чёрные глаза заблестели обсидианом. Мягкие тонкие губы залило разбавленным вишнёвым соком, и те спешили нарисовать на лице впервые за многие века искреннюю улыбку. Забывая обо всём на свете, он порылся в карманах, выуживая подвязанный плетёным шнурком кисет.       — Взгляните на себя моими глазами, — бесшумно выдохнула она, плавно шагая точно в центр импровизированного судебного зала. — Великий Совет призывает к ответу труп и набрасывается на ребёнка, — добавила она строже, чеканя каждое слово капелью звонкого голоса, мягкий взгляд цепко впивался в лица осмелившихся поднять голову. — Великий Совет, многовековой оплот мудрости и нерушимый костяк рассудительности, собрался в полном составе ради правосудия? Почему же я вижу в ваших глазах лишь месть?       — Госпожа Се, Мастер, прошу вас, — стиснув кулак в дрожащей ладони, вторила Лань Цишуан, вперив метающийся взгляд в пропылённый и зашарканный пол. — Мы здесь всего день, но уже нашли с полсотни запретных книг и свитков в её кабинете. Господин де Люмьер прав, мы не можем быть уверены в том, что она мертва, а не сбежала, как уже случалось в прошлом. Шень Юань не заслуживает вашего покровительства, не заслуживает того, чтобы её имя было среди…       — Заслуживает, — мягким касанием к плечу перебила её Се Юйлин. По щелчку пальцев, на кончиках острых ногтей замерцало средоточие едва зримой формации. На пыльных окнах заплеталась парниковая вязь, взбираясь на стены, разрастаясь по потолку и сходясь под её ногами плеском родниковой воды. Зал окутало кладбищенской всепоглощающей тишиной, самые чуткие поспешили прикрыть носы, в ужасе отпрянув от трибун. Тонкими струйками с потолков осыпалась скарлатная капель, на излёте обрастая кровавыми лапками паучьей лилии. — Я даю Великому Совету возможность доказать, что суд Стражей беспристрастен и справедлив. Кто из вас готов коснуться этого цветка? Кто из вас уверен в том, что Госпожа Шень, заклинатель без меча, заклинатель, уничтоживший свои меридианы, могла не просто выжить, но и сбежать, не коснувшись их?       Блуждая в мыслях, Ноа не замечал, как день клонится к закату, прогорает забытый на плите кофе, как черствеют пахучие корзинки с кремом. Разложенные на голом матрасе одежды переливались ювелирными стежками золочёных нитей, вырисовывая по подолу и широким рукавам длинные перья феникса, сложившего вышитую голову на плече. Ноа так и не довелось примерить её подарок, и с каждым годом он обещал себе: ханьфу станет его похоронным саваном. Ветхой сваленной кучкой высились старые письма, чёрные пилюли, выброшенные из карманов брюк, и дюжина бутыльков, хранящих в себе небесную синь.       Тугой хвост на затылке рассыпался иссиня-чёрным водопадом по спине с треском порвавшейся резинки. Не успев как следует насладиться мимолётной свободой и лёгкостью, он отделил тяжёлую прядь с висков и лба, наново сковывая волосы металлическим обручем. Прикосновение к парче отзывалось приятным морозцем под пальцами. Неспешно стянув рубашку исподнего лентами, он поправил растрёпанные штанины в высоких тканевых сапогах и накинул поверх расшитые верхние одежды. Оставленные безделицы утонули в недрах кисета на поясе. С некоторым сожалением подумав о том, что в квартире не нашлось бы достаточно большого зеркала, чтобы осмотреть себя в полный рост, он вскинул голову, припомнив: такое у него всё же было.       Сорвав пыльную ветошь с мутной глади застывшей ртути, он завёл руки за спину, обводя белоснежное пятно посреди утопающей во мраке комнаты цепким взглядом, не то выискивая изъяны ладно сложённой фигуры, не то пытаясь сообразить, правда ли эти чёрные глаза, сверлящие его ответным презрением и недоверчивым недоумением, принадлежат ему.       — И кто ты теперь? — вглядываясь в отражение, спросил он, наблюдая, как всё сильнее разрастается чёрная трещинка на переносице. — Всё ещё Ноа или снова Молодой Господин Янь?       Пока Ноа подбирал слова, ответившие бы на этот риторический вопрос однозначно и безоговорочно, Сид тех самых слов не находил. Глядя на три изувеченных тела в морге, он не верил, что это могло случиться по вине Мастера Шень. Израненные, избитые, переломанные — в трёх мужчинах едва ли можно было угадать людей. Запах соли и йода смешался в смраде гниющих нарывов, подпаленных волос и протухшей тины.       Бессильная ярость стучала в висках, суд мести над справедливостью состоялся, и вместо правды на свет показались давние дрязги. Никого в том зале не волновала ни судьба и боль португальского Волчонка, ни смерть Шень Юань. Потому и он, не отказывая себе в злорадной усмешке, не волновался о том, как некогда великая организация пошла зияющими трещинами раздора. Любимый ученик так и не появился на последнем суде, где оболгали и уничтожили когда-то великого, а ныне забытого Владыку Весеннего пика. Сжимая окровавленный платок в руках, стоя подле шаткого стола лаборатории, Сид легко убедил себя в том, что это правильно. Вырезая маленький запятнанный кусочек ткани, бросил его в колбу с подготовленным раствором.       — Плевать она на вас хотела, — сцеживая сквозь зубы так и не услышанный Великим Советом яд, бормотал он, щуря вымокшие ресницы. — Только живые выгораживают свои трусливые задницы, а мёртвым — им уже плевать.       Пока старая коробка заунывно трещала, творя непонятную далёкому от науки Сиду магию, он вспоминал. Ранняя побудка саданула по голове острой болью и морозным одиночеством, реальность заползала в сознание полчищами сажных пауков, щекочущих оголённые нервы касаниями крохотных проворных лапок. Бегая от мыслей о том, что его всё же бросили, из одного угла квартиры в другой, отмахиваясь от них веником и тряпкой, заталкивая в барабан стиральной машины, с пустой надеждой, что дешёвый порошок и размеренный гул смоют это наваждение, Волчонок напоролся в своей безмолвной войне на окровавленный меч.       Пузатый экран видавшего виды монитора гнал по битым пикселям незамысловатые линии и точки, сверяя кровь, стёртую с меча, с кровью, украденной у трупов. Пытаясь уловить сакральный смысл бесконечно бегущих строк — Сид только замедлял процесс. То и дело от скуки кликая по ненужным параметрам: предрасположенность к заболеваниям, — и загорелся ещё один ненужный флажок, — антропологический анализ, генетический анализ. Цепляясь за выцветшую краску, шелушащуюся змеиной шкуркой на стене, сползала бумажная лента, рассказывающая историю трёх неопознанных трупов на своём, совсем не понятном языке.       — У той твари не было крови, — убеждал он себя, отмахиваясь от клятвы из уст пилигрима, как от назойливой мухи, так и норовящей попробовать его совесть на вкус. — Тогда откуда она на твоём мече, Ноа?       Сомнения перевешивали страх перед мерно качающейся петлёй в оставленной квартире, не убавил их веса и страх перед одиночеством. Нет, в Волчонке больше не нашлось той любви, что он всецело подарил одной желтоглазой красавице: всепрощающей, позволяющей любую дерзость, грубость и безразличие, любовь, способную закрыть глаза на что угодно, а потому совершенно слепую. Любил ли его так же хоть кто-нибудь? Фабио Сильва любил семью, а с появлением диковатого Сида в ней просто смирился, как мирился всякий отец с безрассудными выходками своих чад. Шень Юань, как виделось ему теперь, любила сломанные игрушки и сломленных оборванцев. Любила собственноручно ваять из грязи этого мира достойных людей и оставлять их позади. В Ноа он чувствовал любовь другую: терпеливую, допускающую, заботливую и всепрощающую, но купленную за обещание, проданную за страх его нарушить.       «Быть может, так любят домашних животных, о которых обещают позаботиться сердобольные друзья после смерти хозяина», — с горькой усмешкой подумал Сид.       Когда-то ему хотелось, чтобы его любили, хоть как-нибудь. Пусть не по-настоящему, пусть в шутку или только ради клятвы — не важно, он принял бы и это, только бы не остаться в одиночестве. Ещё вчера его до ужаса пугала жизнь под развалинами, жизнь, купленная на подачки прохожих, украденная или отнятая силой в бесконечных драках.       Теперь маленькими глотками, неспешными укусами — ещё не окончательное, пока всего лишь возможное, — одиночество пробовало его на вкус. Заглядывало в озлобленную душу и словно бы спрашивало: «Правда? Я могу утащить тебя в ту самую комнату, увешанную плакатами и газетами? Больше не боишься? Но ты ведь зарёкся никогда не возвращаться. Избегал меня любыми способами, выбирал самые скользкие тропы и захламлённые углы в обход тому пути, что был прямее прочих, но неуклонно вёл в мои объятия. Ты ведь так старался, продавал её доверие, а на сдачу покупал отраву, пуская в кровь блаженное забвение. Сдаёшься?»       В памяти всплывала клятва, он верил: попробуй пилигрим нарушить слово, и возмездие небес настигнет его в тот же миг. Вновь резанув себя по больному, он уронил голову на стол. Почему же она не дала ему той клятвы? Призывала учить, уважать и понимать их традиции, но сама им не следовала. Самосовершенствующиеся чтили клятвы, данные небу, выше, чем любые другие устои. Об эти клятвы ломали зубы императоры далёкой Поднебесной, они разрушали ордена и кланы, уничтожали семьи, так почему же ему не пообещали столь ничтожной малости — быть рядом? Почему это сделал тот, кого он возненавидел раньше, чем увидел собственными глазами?       Ноа остался рядом, а значит, остальное больше не имело значения. Шень Юань не избавит его теперь от одиночества, как не избавляла и прежде. Шень Юань всё равно, что думают о ней люди, — так было и раньше.       — Так ли мне нужна эта правда?.. — выдохнул Волчонок, потянувшись к розетке.       Победоносным писком и запахом подпалённых проводов старый генетический анализатор вынес свой вердикт на экране рябящего монитора. Совпадений найдено: одно.       Чай давно остыл, а яркий день, укутавшись багрянцем, плавно утекал в объятия непроглядного мрака, воцарившегося в недолгих минутах, когда солнце свалилось за кромку вод, а фонари бездарно опаздывали на службу. Ноа терпеливо ждал, одёргивая желание весьма нетерпеливо и назойливо позвонить. Понимал, что португальскому Волчонку нужно остыть, прийти в себя, а может, ровно напротив — выйти. Догадывался, хотя, скорее, точно знал о том, что будет на суде, — наспех состряпанное обвинение. Стражи никогда не признают своей слабости, зато с лёгкостью сложат её на плечи тех, кто больше не может возразить.       Старательно отгоняя трепещущее в животе предвкушение, Ноа вздрогнул, когда дверь с тихим шелестом старых петель распахнулась. К его разочарованному удивлению, из лестничной мглы показался вовсе не пропавший в своих расследованиях Сид, а его брат — смурной и особенно злобный в этих потухших сумерках.       На стол, потеснив доску с незаконченной партией вейци, упала пачка писем, старая тонкая папка со штампом токийского офиса и небольшой сложенный листок. Увидев последний, Ноа болезненно скривил брови от холодящего укола совести.       — Вот какая странность, дагэ, — заговорил Синчэн, деловито усаживаясь на диван, закинул ногу на ногу, не отрывая взгляда от верещащего сообщениями телефона, стянул с пальцев чёрные кожаные перчатки. — Пытаясь стереть даже упоминание тебя в этом деле, я нашёл то, что тебя в нём похоронит. Объясни мне, почему я нахожу в столе этой пустоголовой бабы письма от тебя. Письма, которым, по моим прикидкам, лет…       Запнувшись, он так и замер с повисшей в зубах перчаткой, хмуро зачитываясь очередным посланием и спешно накликивая ответ, тихонько сцеживая сквозь зубы возмущение.       — Говори прямо, — не отводя глаз от беспощадно проигрывающих чёрных камней, отмахнулся Ноа.       — Сначала я подумал, что она, может, тебе чем насолила, — напуганно глядя на мерцающее предупреждение о том, что собеседник его набирает сообщение, он выронил прикушенный палец кожаной перчатки изо рта и заторможенно, пропуская слова пилигрима мимо ушей, продолжил: — Не удивился бы, она многим Стражам потрепала нервы, несерьёзно, да, но брала она не качеством, а количеством. Если честно, Великий Совет сейчас наверняка благодарит судьбу за её смерть, — спотыкаясь, умолкая, накликивая ответ и продолжая сбивчивую болтовню, бурчал он. — Но вот какое дело: письма такой пробой почтения напитаны, словно ты не с жалкой сварливой бабой общался, а с кем-то очень тебе дорогим. Даже в адрес матери я от тебя таких слов не слышал.       Раздражение, прикрытое усталым вздохом, незаметно для Ноа отрывало прибитый гвоздями язык, подзуживало выпроводить незваного гостя, да побыстрее. Предвкушение скорой расправы сладостным теплом разливалось по душе, всякий раз поджигая на губах мечтательную улыбку; портило всё лишь назойливое жужжание брата над ухом и страх, что Волчонок всё же не догадается.       — Не то чтобы я хотел читать вашу переписку, — не унимался Янь Синчэн, и язык его обращался штихелем и долотом в умелых руках скульптора: удар за ударом, слово за словом вышибая злобные искорки в глазах-фениксах, он филигранно подтачивал и вырисовывал на бесстрастном лице пилигрима тонкую морщинку, рассекающую переносицу. — Тем более одностороннюю. Имя нашего ордена, клана, упоминания отца, если честно, меня насторожили. А потом я наткнулся на этот рисунок…       — Комикс, — выискивая лазейки и ходы, собственные просчёты и планомерно снимая с доски белые камни, лёгкой улыбкой перебил Ноа.       — Комикс, — с нажимом повторил он, щеря чуть выпирающие из ровного строя зубов верхние клыки в недовольной мине, — на котором так ярко и отчётливо, а главное — свежо, красовалось: «Его любовь к цветам безгранична». Так старомодно, строго и с нажимом писал только твой Мастер. Этот стиль известен каждому адепту ордена Шеньсин, даже тому, кто не застал его в живых. Но как он умер — знал только я.       — Я сказал, что он меня спас, — пожал плечами Ноа, не отыскав причины отпираться.       — Ты представляешь силу, которой нужно обладать, чтобы вернуть человека к жизни? — моментально взвился Янь Синчэн, подавившись какой-то особенно острой фразой, пришпоренной таким количеством восклицательных знаков, что на щеках его выступил озлобленный румянец. Пилигриму сложно было рассудить, злится ли брат на него или всё же на спрятавшегося за иероглифами на экране телефона собеседника. — Ты можешь себе вообразить человека, способного сделать это без последствий? Твой Мастер настоящее чудовище. Я не поверю, что и теперь он действительно мёртв.       Запутавшись в безмолвных оправданиях, начинающихся с: «Мастеру Шень, как и мне, претило пристальное внимание, ей тоже хотелось свободы» — и заканчивающихся на: «Не вини меня в своих придумках», — пилигрим поражённо признал: пожертвованной силы всё ещё недостаточно, чтобы покрыть неоплатный долг перед небесами.       — Теперь он действительно мёртв, — щёлкая смолисто-чёрным камнем по выжженному перекрестию доски, задумчиво ворковал Ноа. Шестерни в складном и выверенном до мелочей мыслительном механизме брата, постигающие все тонкости его садизма, дребезжали так рьяно, что сбивали с мыслей собственных. Пользуясь долгожданной передышкой, он хмыкнул и звонко впечатал последний камень, пока Янь Синчэн разбирался: были ли его слова издёвкой или всё же уверением.        Сделав первый вдох своей второй жизни, Ноа потерял право считать Мастера Шень чудовищем и уж тем более задаваться какими угодно вопросами. Он и не задавался, предпочитая издали любоваться собственным сожжением и упиваться болью, наблюдая, как в истерике билась его матушка, вновь одна. Вновь отец пропустил прощание с собственным ребёнком. На этот раз Ноа его не винил, верил, что в Главе клана Янь наконец воспела совесть.       — Отец должен об этом узнать, — буднично произнёс Синчэн, и пилигрим костенело обернулся, но тот ничего не замечал, так и пожирал хмурым взглядом из-под ресниц сыплющиеся короткими фразами сообщения, знаменующие скорый конец онлайн-перепалки. — Если Мастер Шень выжил, в чём я не сомневаюсь, только он тебя защитит. Пора возвращаться домой, дагэ.       Ноа рассмеялся, надсадно и с треском рвущихся нервов, обвёл его тёплым взглядом и, поднявшись с кресла, похлопал по плечу.       — Я справлюсь, дабаобэй, как и всегда, — мягко улыбнулся он, растрепав аккуратно уложенные волосы брата. Слишком уж многое он упустил, то ли плавясь в объятиях одиночества, то ли трусливо от него сбегая. Пилигрим не застал его взросления и не помнил, как и когда сломался детский голосок, обращаясь прокуренным степенным бархатом, когда длинные волосы, подколотые гуанем, были острижены в новомодную причёску. И теперь, безмолвно прощаясь с повзрослевшим и статным мужчиной, Ноа поймал себя за мысль о том, что грустит и сожалеет, до прожигающей боли в сердце винит себя за упущенное время. А тот, ничего не замечая, поспешил смущённо отстраниться и сбежать от вдруг проснувшейся нежности на безопасное расстояние, где его бы не отвлекали от и без того скачущих мыслей. — Сид теперь мой ученик, мы вернёмся на Весенний пик, пока всё не стихнет, — пообещал он, проглатывая ком очередной лжи, незаметно тряхнул головой и прошептал совершенно серьёзно то, о чём следовало бы говорить на каждой из их редких встреч: — Я благодарен тебе, Синчэн, за всё.       И в этот миг нити его сознания наконец сплелись воедино, сыплющиеся гневливым негодованием сообщения поутихли, кромкой зрения угадался престранный наряд Ноа, и до слуха, оглушённого его признаниями, донёсся звон монет из самодельного конверта, брошенного пилигримом ему на колени.       — Ты не можешь уйти, — провалившись в детскую наивность, по законам которой следовало, что если уж не обращать внимания на странности, то им полагалось исчезнуть, пролепетал Янь Синчэн, буравя взглядом никлую папку цвета замызганный беж. — Нас ведь и так осталось… мало. Слишком мало…       Кисельные сумерки расцвели гирляндами, светом кованых плечистых фонарей и редкими огоньками фар где-то за коньками рыжих чешуек крыш. Окна в соседних домах разгорались привычной квартирной жизнью, однако Волчонок появиться не спешил, ровно как и братец не торопился уходить, бесчинствующим проглотом пожирая драгоценные минуты предвкушения. Благоразумно ускользнув на кухню, цепляясь за предлог заварить себе ещё чашечку чая, пилигрим старался не бросать на гостя лишних взглядов. Слишком уж те щемили старческое сердце сожалениями.       — Месяц я просидел без дела, а погляди — мир не рухнул, — резонно возразил Ноа, упираясь лбом в подвесной ящик и виновато поглядывая на перепачканную плиту. Разом позабыв о том, что едва ли Волчонку при их следующей встрече будет хоть какое-то дело до такой безалаберной неаккуратности, он настырно подковыривал кофейные разводы прямо из-под вскипающего чайника.       — А если бы тебя здесь не было? — откинувшись на пружинистый плюш диванной обивки и запрокинув голову, спросил Янь Синчэн. — Верно… сам Кузнец душ стоял на страже атлантического побережья… — окидывая траурные одеяния пилигрима задумчивым взглядом, он делался всё смурнее и тише, выискивая тому оправдания. И те, конечно, поспешили отыскаться, потом без его воли себя же опровергнуть, сцепиться узелками и отыскать объяснения другие, обращая и без того не слишком соображающий котелок с заваренным на скорую неумелую руку чугуном в запутавшийся клубок пульсирующих от боли мыслей. Пилигрим скорбел по наставнику, но к чему траур, если тот почивал теперь в безвременье от его же рук. — Весенний пик, значит? Тогда вам следует поторопиться: твоя благодетельная матушка впуталась в какие-то подковёрные игры в обход отца. Явилась сегодня на суд, запугала всех этими ликорисами, махнула косой и была такова. А раз уж явилась она, то и его долго ждать не придётся. Раз уж ты заклинатель, то и монеты больше присылать незачем, вы теперь сами по себе… Так когда, говоришь, вы уезжаете?       — Как только он вернётся, — постигая свалившиеся на плечи новости, отозвался Ноа, промыл кипятком ещё не распаренные листья от пыли. — Моя? — хмуро уточнил он, соображая, когда это Янь Синчэн, законченный ревнивец и непроходимый собственник, заимел привычку делить родителей на своих и чужих.       — Не отрицай, — пожал напряжёнными плечами тот, бесшумно поднимаясь с приземистого дивана. Всеми силами скрывая притаившуюся в голосе издёвку и повнимательнее оглядывая квартирку, никак не подходящую под представление о скором переезде, продолжал забалтывать братца, всё глубже закапываясь в собственных догадках: — Ты всегда был её любимцем, Син-Син то, Син-Син это… Син-Син так любит басы пинго… — ворковал он, тихонько выглядывая за окно спальни, где на стылом ветру трепыхались шёлковые простыни, без которых, по заверениям брата, тот спать уже не умел. Одинаковые костюмы-тройки так и красовались на поперечине, развешанные точно по линейке, не спеша перекочевать в коробку для переезда. Одинокие книжонки доживали пыльный век на полках, и даже излюбленный пилигримом разносортный зелёный чай стыдливо выглядывал из приоткрытой дверцы кухонного шкафчика. — А Син-Син оказался маленьким лжецом, — заключил он, резво выудив из кармана деревянную табличку. Вытесанные иероглифы замерцали в стиснутых и побелевших пальцах; стоило пилигриму обернуться, как по полу рассыпалась серебристая вязь: каждая закорючка и штришок намертво въелись в ёлочный орнамент паркета, письмена прожигали побелку на стенах, карабкались по потолку, забирались под крышу второго этажа и клеймили своими тушками стекло.       — Ты что делаешь? — удивлённо буркнул Ноа, простреливая его недовольным прищуром утомлённых глаз.       Янь Синчэн насмешливо хмыкнул летящим холодком, стараясь не заглядывать в глубины озлобившихся омутов, уже поблёскивающих вымокшим турмалином, не жалея выдержки пялился куда угодно, только бы не на распаляющегося злобой пилигрима, чутко распознавшего знакомую западню. Дрожащие пальцы, запрятанные по карманам, пугано оглаживали пару стёртых зубцов на бородке медного ключа. Блуждая по комнатам потерянной сомнамбулой, выхватывая из полумрака всё больше доказательств того, что никуда братец не уезжает, Янь Синчэн охотно поливал и окучивал злобу собственную, давно пустившую глубокие толстые корни в его душе. До этого самого момента, поддаваясь взбалмошному и ветренному характеру пилигрима, он благоразумно те выкорчёвывал, выдирал и посыпал солью, оправдываясь перед собой тем, что у любых, даже не самых задушевных, не очень дружных и сплочённых детей должны быть маленькие секреты от своих родителей.       — Тебе ли не знать, что я делаю, — окончательно уверившись в своих догадках, огрызнулся он, вышвыривая на тусклый свет единственной лампочки в зале чёрные с синим отливом брюки: мокрые, густо запачканные песком, тиной и ещё не высохшими разводами соли. Терпкий йодистый запах ударил в нос, из кармана, глухо звякнув о паркет, выкатилась пара изъеденных и оплавившихся центов, покорёженные ключи от машины и прилипший утром, не замеченный вовремя лепесток кровавой лилии, учинивший этот беспредел.       — Силёнок-то хватит, Чэн-эр? — бесцветно, точно сложивший голову на мясницкую плаху смертник, уточнил он, гипнотизируя взглядом порхающий на сквозняках лепесток, нежно прожигающий каждым своим касанием кислотную дыру не то в формации, не то пока только в паркете. — Я ведь не какая-нибудь тварь, готовая выпалить всю подноготную от одного лишь упоминания твоего имени.       — Силёнок? — переигрывая удивление летучими бровями, собравшими неглубокие морщинки на лилейном лбу, переспросил Янь Синчэн, выпинывая из спальни затерявшиеся в подкроватном кисельном мраке тёмно-синий жилет в бледно-серую клетку и поблёскивающий невпитавшейся влагой пиджак. — Думаешь, я стану пытать родного брата? Это смешно… Хотя нет, вовсе нет. Пытать тебя методами, придуманными тобой же? А вот это и правда смешно, — криво ощерился он, обнажая выпирающие клыки и скрывая за дрожащими ямочками на щеках напряжённые желваки. — Кстати, их упразднили, никто больше не издевается над тварями. Они и без подрывающих мне психику методов оказались сговорчивы и даже болтливы. Клан Янь смыл с себя репутацию истязателей, на это мне силёнок хватило, и на тебя, дагэ, их вполне хватит.       С тем и выудил из кармана брюк инкрустированный знакомыми камнями бутылёк, выплёскивая на обожжённую погребальным огнём ладонь густой полынный дым. Тот струился сквозь пальцы мириадами копошащихся в изменчивой фата-моргане серебристых переливов не то нитей, не то всё же крохотных червей. Стоило одной-единственной капле стечь по дрожащему пальцу, упасть на изрезанный размашистыми и тонкими иероглифами паркет, как убежище под стеклянной крышей взбрыкнуло недовольной рябью, дыбя аккуратно уложенные дощечки и сотрясая пол, точно ужаленная под хвост псина, принялась громыхать кухонными ящиками и обиженно свистеть запечатанным дымоходом.       И точно зёрнышко, упавшее в плодородную почву, точно растущий с немыслимой скоростью гнев в его душе, крохотная капелька обросла пышной кроной вулканического пепла, пустила золистые побеги лесных пожарищ, пока не заполнила весь зал сажной мглой, какую впору было бы ловить волшебным неводом и окроплять небеса на закате.       Тень угрожающему рокоту из кухонной вытяжки не прониклась, юркой, растущей на глазах змеюкой скользнула под мраморный островок и за долю мгновения показалась у пилигрима в ногах, заплетая необъятным хвостом неразрывные путы. Добравшись до груди, надавила чуть сильнее, до едва слышного треска в костях, выдавливая из сомкнутых губ болезненный вскрик. Улучив момент, проворным ужом, собравшим всю не замеченную Волчонком пыль, Тень скользнула в рот, оставляя на языке горькое послевкусие злости и свалявшуюся взвесь крупиц изразца, волос и отмершей кожи.       — Теперь только правда, дагэ, — приказал он, когда комната вновь просветлела, а в танцующем свете взволнованной лампочки проглядывались почерневшие ядовитым дымком белки глаз пилигрима. Плечи его понурились, роняя плетью ослабевшие руки, до того вытянутая по струнке спина сгорбилась, а из-под отливающих черничной синевой волос показалась острая холка позвоночника. — Что ты здесь делал до того, как я пришёл?       — Ждал, — покорно и лаконично отозвался пилигрим звенящим раздвоенным эхом голосом.       Ещё каких-то восемь сотен лет назад его бы публично четвертовали за использование подобных техник, попутно уничтожив всю семью до самых дальних и ни в чём не повинных родственников, чтобы вытравить проникшую в подсолнечный мир заразу. Прозвали бы нечестивым заклинателем, исповедующим тёмный путь, демоном и вестником конца всему сущему да открыли по его душу свой собственный филиал инквизиции, но теперь он всего лишь правая рука Заклинателя теней.       Опасаться, конечно, не переставали, но только потому, что в единоличном пользовании у него был не один легион таких вот прелестных, а главное, покорных любому хозяйскому приказу тварей. Теперь осведомлённые заклинатели побаивались не творений, а творцов, заимевших непростительно много сил и власти и не желающих этой самой силой и властью делиться.       — Этого нахального паршивца Сида? — удивившись, пристыженно уточнил он, разом выталкивая все свои догадки на задворки сознания, стоило безмолвному кивку подтвердить то, о чём и так было сказано. — Зачем ты ждал его, дагэ?       — Чтобы узнать, какое решение он принял, — вопреки заверениям о болтливости отзывался пилигрим неприлично ёмко и расплывчато.       А силёнок Янь Синчэну и впрямь недоставало: пусть дознание и было совершенно безболезненным и никоим образом здоровью пилигрима не вредило, но вот его самолюбию и попранной гордости завидовать не приходилось. Всё явственнее в душе расцветала вина, падая созревшими плодами с взращённого гнева. Он бросил потерянный взгляд на стол с прихваченными уликами и решительно произнёс, понимая, что раз уж взялся, то следовало идти до конца:       — Зачем Владыке Весеннего пика понадобилось моё дело о ведьме Алисе Леблан? — этот вопрос, помимо прочих, касающихся исключительного желания Ноа распрощаться с жизнью, волновал его особенно остро.       — Не знаю, — охотно выпалил он. — Мастер вышвырнула меня из дела раньше, чем я успел хоть что-то понять. Скажи, — неожиданно злобно, расправляя плечи, прошептал пилигрим. Сквозь скрывающие лицо пряди волос проклёвывались турмалиновые всполохи, робкие, медлительные огоньки незримой войны, в которой подселившаяся в его душу Тень беспощадно проигрывала, — ты действительно верил, что это сработает?       Ноа поднял голову, обдавая брата взглядом, полнящимся яростным огнём напополам с космическим холодом. Аура его совсем не метафорически, а вполне явственно вгрызалась в дрожащую от боли формацию, подбираясь всё ближе к трусливо жмущемуся в дверной короб Большому Сокровищу, пока из уголка побледневших, стянутых едва различимой трещинкой губ стекала убитая Тень.       — Как ты… — скороспело вышептал он, но незаданный вопрос оборвался в мраморном грохоте рассыпавшейся в пыль столешницы.       — Кем ты себя возомнил, сопляк? — рявкнул Ноа, а воздух всколыхнулся, закипел и высох, проваливаясь в лёгкие калёным железом, понуждая свалиться на колени и жадно драть покрывшуюся волдырями глотку в пустой надежде выцарапать из себя чужое буйство. В два шага оказавшись перед корчащимся на полу братом, пилигрим вздёрнул его за чёлку, вглядываясь вываренным в квинтэссенцию пламенем в его искажённое гримасой боли лицо, наблюдая, как волосы меж пальцев плавятся, обращаясь скрюченными опалинами.       Янь Синчэн задыхался, жмурил ссохшиеся глаза, всё пытался проморгаться и разглядеть в этом совсем незнакомом мужчине брата, повод стерпеть и не напасть в ответ, но решимость вздувалась под кожей закипающей кровью, лопалась волдырями и глушилась нестерпимой болью. Полоснув рукой наотмашь, окропив как и всегда бесстрастное лицо крупинками теней, он сумел вздохнуть и отползти к запертой двери, спрятавшейся за холодильником, пока взбесившиеся тени полосовали лилейную кожу бритвенными когтями.       Выудив с чёрт знает какой попытки ключ из кармана, он, едва терпя раскалённую медь, прикипевшую к дрожащим пальцам, пытался вставить его в замочную скважину. А та лишь рисовала сардоническую улыбку оплавленного металла по трещащему полотну двери. Растущие с обугленных сердцевин ладоней серебристые всполохи формаций рассыпались скарлатными фейерверками под натиском чужой силы. Янь Синчэн чувствовал, как вписанные нитями чары на собственном костюме плавились, расплываясь ожоговыми шрамами по телу.       Пилигрим отступал, пытался смахнуть с себя взбесившийся, растущий от каждой капли его крови рой, спотыкался, скрипя зубами и ловя болезненные вскрики за хвосты, поднимался, снова пятился, силясь озверевшим змеиным взглядом разогнать окутавший его морок и пришибить паршивца одним махом.       — Ты обещал мне, — раздавалось тысячью голосов прямо в уши, до противной щекотки в сотрясающемся от ударов мозгу. — Обещал вернуться! Обещал рассказать отцу правду и занять положенное место! Ты поклялся мне в этом, именем Мэй поклялся! А теперь что? Сбегаешь? Нет, конечно нет! Сбегал ты раньше, прятался от нас, как паршивый лис, пойманный в курятнике! Теперь…       Накалившийся воздух вспыхнул, разом изничтожив всю взбесившуюся свору. Пилигрим не желал ничего слушать, а потому оглох. Кожа его истончилась, утратив всякий цвет, просвечивая кости и накалённые добела нервы. Жалкие остатки книг и притащенные из кабинета Шень Юань улики взорвались пеплом, точно конфетти, треугольники стеклянной крыши накрапывали по ершистому паркету слюдяными слезами, со свистом вспарывая воздух. Заходясь приступом кровавого кашля, Янь Синчэн безуспешно рыскал по оплавившимся карманам в поисках ещё одного бутылька.       — Нет, — подоспел пилигрим, сцапав его за запястье и сдавив до хлипкого хруста старых, высушенных веток. Подавшись ближе, обдавая невыносимым жаром собственного дыхания, он всё пытался расслышать сквозь писк собственной крови, заварившейся на той самой ярости, крики брата. Слёзы боли, едва выступившие в уголках глаз, тут же обращались солёными песчинками на ресницах. — Ну же, — сказал он ласковее, ослабив хватку на переломанной руке и чуть поостыв, позволил сделать пару не спасительных вздохов. — Взгляни на меня, Чэн-эр. Повнимательнее рассмотри, кого ты так жаждешь усадить во главу стола. Смотри же, — приказал он, насильно вздёргивая лопнувший волдырями подбородок, аккуратно стёр выгоревшую дочерна кровь с губ. — Такого будущего ты жаждешь? Или мне лучше умереть, Чэн-эр? Смотри! — прорычал он и стиснул пылающие в лихорадке щёки.       Глаза, едва ли мерцающие осознанностью, то и дело настырно закатывались, прятались под дрожащими веками, но послушно открывались сквозь силу и через жгучую боль, лупились в него слепо, смаргивая моментально испаряющиеся слёзы. А губы всё шептали неразборчиво, едва слышно, цепляясь друг за друга лопнувшими чешуйками.       Пилигрим склонился, всеми силами запихивая взбунтовавшуюся природу поглубже, туда, где пламенной ярости позволялось разгуляться вдоволь, рвать, терзать и линчевать собственную душу. Склонился, надеясь услышать очередную мудрость, сочащуюся ядом жалость и бесконечные просьбы, мольбы и требования исполнить новый долг, повесить на шею ещё один хомут и разбить наконец голову о земную твердь под тяжестью их невыносимого веса. Надеялся услышать, чтобы впервые в жизни отпустить тормоза, провалиться в адову бездну с головой и больше ничего не слышать, не знать и не понимать, покончить со всем в припадке бешенства и раствориться в долгожданном мраке небытия.       Но мечтам его обруганным не суждено было воплотиться явью, затравленным губам Янь Синчэна, выталкивающим слова наружу, не удалось перешептать трещащего грохота, ударившего по ушам надломленной формацией. Волчонок уже был здесь, и отчаянная слепая злоба уже сочилась сквозь мелкие трещинки, приправленная жгучим португальским темпераментом.       — Ты всё мне испоганил! — обиженно выпалил Ноа, хмуря тонкие брови, во всей красе проявляя худшую черту спесивого характера, не замечал, как братец тонет в раскалённом и обнищалом воздухе.       Злость разом схлынула, каждый удар, расползающийся трещинкой по отзеркаленной реальности, отзывался трепетом в сердце, томлением где-то в низу живота и упоительным предвкушением в ликующей душе. Он не сопротивлялся порыву и шагнул навстречу к испещрённой тонкой вязью иероглифов двери, вожделеющим взглядом цепляясь за каждый серебристый всполох, отсчитывающий секунды до его конца.       — Не лучше, — хрипло, последними силами повторял Янь Синчэн бессчётное количество раз. — Не лучше, дагэ.       Уцелевшая рука выхватила хрустальную слезницу из кармана брюк и тотчас выронила на пол. Ледяные тени окутали две фигуры, обдавая касаниями совсем другими, мертвенными поцелуями, загробными шепотками, они пробирались сквозь кожу, курсировали по венам и заполоняли пилигримову душу снопами снега и острыми кристаллами льда.       Формацию прошило барабанной рябью, и Янь Синчэн, понимая, что затея брата почти удалась, последними силами уцепился за впаявшийся в замочную скважину ключ, захлёбываясь подступающей к горлу кровавой рвотой, и вновь накаляющимся воздухом приказал:       — Прочь.       Плотный кокон теней больше не пытался овладеть обезумевшим разумом, выворачивая и растягивая сопротивляющиеся сухожилия, они волокли пилигрима к выходу, к двери, из-под которой уже клубился льдистый туман. Тени погибали, крошились толстым слоем серых истончившихся чешуек и растворялись в развалинах бывшего паркета, но приказу перечить не смели. Волокли рьяно сопротивляющееся тело в захламлённую сокровищницу.       В прорехах сажных тел сумрачных тварей Ноа разглядел отчаянную попытку тлеющего брата повернуть ключ. Ярость, та самая, порождающая трепет в душах и мольбы на устах, необузданная и прожорливая, закипела в крови. И в этот миг крохотный мирок формации взревел агонией, с визгливым скрежетом разрывались курсирующие по стенам иероглифы и руны. Первыми не выдержали окна, раздуваясь слюдяными пузырями, зелёный плюш диванной обивки замешался с поролоном, проливаясь горящими реками и ручейками по резным завиткам ножек. Дверь на миг вспыхнула, опадая на мрамор и вздыбленные угольки паркета пепельным барханом, утопив и ключ, и последнюю надежду Янь Синчэна.       Но тени сдаваться не спешили, выдирали дверные косяки вместе с хваткой побелевших, едва не ломающихся пальцев и с размаху врезались в заботливо обнажённое заранее ртутное озеро. И лишь теперь, в одном шаге от нежеланной Ноа свободы, тени сошлись путами по рукам и ногам, собрались маской на лице, раздирая вскипающую кожу и окропляя мутное зеркало его кровью.       Формация рухнула в тот миг, когда истончённые, жалкие остатки морока вытолкнули его в зазеркалье. Кромкой слуха пилигрим расслышал яростную брань взбешённого Волчонка и облегчённый выдох брата. Стоило ему провалиться в объятия стужи, как зеркало треснуло и рассыпалось, на корню уничтожив зачатки возможного преследования.