Хроники Иномирья

      Инфернальный двойник разрывался пестрящими карнавальными юбками, музыкой из охрипших граммофонов и макабрскими плясками грустных мимов. Шуты, вереща не то со страху, не то по природной дурости, выскакивали из-под безразмерных ботинок высоченных кукол, слепленных из папье-маше и наряженных в старое тряпьё. Те были вполне живыми: заигрывали с приглянувшимися дамами в чёрных вуалях, резво гарцующими по калсаде козьими копытцами, гримасничали, пуская комкастые брови до середины лба, улюлюкали и скалили бумажные зубы попавшимся под ноги трасго. Невысоких девчушек-коломбин, текущих по улочкам безмолвной процессией к берегам Атлантики, высвечивали из курящегося дыма лиловые огоньки. Они плясали на гибких маленьких пальчиках, путались в ажурных рукавах-фонариках, вспыхивали светляками в волосах и сползали по многослойным юбкам, норовя уцепиться за край, махнуть под ноги и пустить грустную процессию куколок вспарывать калсаду зазевавшимися носами.       Для девушки, глядящей на всё это с высоты третьего этажа, зрелище было поистине ужасающим. Как и все Стражи, она была взращена на историях о клацающих зубами и клешнями, рвущих друг другу глотки тварях. Но инфернальный двойник на поверку оказался во многом куда более привлекательным, чем её простой и понятный мир. Это не могло не пугать, не могло не порождать вопросов о том, почему же Старейшины им лгали из века в век.       По улицам Порту стекался пёстрый народ, праздная братия толпилась на берегу Дору. Рибейру заполонили лоточники, торгующие перезревшими каштанами, жаренными на прогорклом масле, свежевыловленными морскими уточками в чесночном соусе и вине — когда-то молодом, а теперь застоявшемся и перебродившем в уксус, — и пирогами с чёрствыми шапками и размякшими боками, сочащимися мутным луковым соком и жиром. Торговцы, не щадя глоток, поначалу в красках расписывали свои гремящие, свистящие и жадно блестящие голодными пастями товары, а потом, не сбавляя тона, орали на ушлых покупателей, выискавших огрехи, сколы и неточности, сбивая цены. Зазывалы, напившись ещё на полпути к городу, виляли в толпе, валились в лапы зазевавшихся прохожих, уволакивали на борт гнилых посудин самых нерасторопных и сговорчивых, прочих же нагло обкрадывали, безнаказанно теряясь в тенях.       Настала пора долгих ночей, и существа, не видевшие солнца на небе ни разу в жизни, плясали под вой разлаженных гитар, резкий цокот кастаньет и чуть трубный, слегка струнный гул растянутых концертин. Раззадоренная толпа призывно выла натруженными и размякшими от выпивки глотками богине Луне. По крыше то и дело слышался топот чьих-то ног и скрежет когтей, уносящийся на серопёрых крыльях местных давно не живых чаек в рваную зелень небес.       Допив очередную порцию кофе с привкусом соли и пепла, какой, впрочем, была приправлена любая здешняя еда, девушка скользнула в заметно опустевшую комнату. Необъятные коты с непомерно длинными хвостами каким-то чудом умостили свои туши на верхах ровного строя книжных шкафов. Она неспешно, оглядываясь на мурлыкающих удивление питомцев, накинула на плечи чёрный истлевший по подолу плащ, скрывая лицо причудливого вида маской, сотканной не иначе как из чистого снега. Белоснежная совиная морда едва выглядывала из-под нахлобученного на голову капюшона, надёжно пряча от всяких инфернальных глаз её истинную сущность.       Коты всполошились, с грохотом поваленных полок, скрежетом кренящихся шкафов и падающих книг завертелись в нетерпеливом танце вокруг хозяйки. Та со вздохом отворила скрипучую тяжеловесную дверь да успела только подобрать полы плаща, как два инфернальных прохвоста, ужаленные невесть какой вожжой под хвост, ускользнули прочь.       Прогулки для этой парочки явно были редкостной радостью, потому диковинные в этих краях звери собирали цепким взглядом каждое лицо, встреченное на пути к инфернальной Рибейре. А лица эти, встречные, одаряли их не менее удивлёнными взглядами. Немногие, как и их хозяйка, таились под причудливыми масками, за тонкими, колышущимися от сквозняковых выдохов вуалями, приколотыми к шляпкам, помпезно украшенными восковыми фруктами и шёлковыми цветами, да за разноцветными оборчатыми плащами.       Кто-то и впрямь клацал из тёмных уголков бритвенно-острыми зубами, вынуждая её содрогаться всякий раз, выцепив из гвалта звонкий перестук, чавканье и озлобленное рычание, повинуясь невытравленным наставлениям и басням. Однако её не одолевала бы такая тревога и ужас, загляни она в те самые тёмные закоулки, где развёртывались причудливые стойки пахучей, истекающей жиром и соком еды, пропитывающей запахом коптящей на углях рыбы и креветок каждый закуток. По новёхонькой калсаде, блестящей от недавней мороси слюдяными блюдцами лужиц, слышался цокот когтей и подкованных копыт, а шелест длиннополых юбок ничем не отличался от шелеста чешуйчатого брюха вырвавшейся на празднество наги или обернувшейся в змею ведьмы.       В самом центре разгорячённой толпы сипло хрипели ободранные, серокожие и лохматые музыканты-проходимцы. По берегам Дору рассыпались, помимо привычных остроносых лодочек рабелуш да рыбацких мулет, в которых осталось больше дыр, чем дерева, ещё и пришлые с дальних берегов каравеллы с драными парусами и изъеденными балянусами боками. С пришвартованных шхун, просевших под грузом привезённых товаров, тащили по трапам сахарные глыбы в джутовых мешках, тюки и связки дублёной кожи в рыжих, алых и жёлтых расцветках. Неизменный сияж розмарина болтался под ногами, раздавленный ароматами привезённых специй — Порту сегодня душился кориандром, вплетая в удушливый рыбный дымок горькие нотки апельсина, по чутким носам, рылам и клювам бил едкий шлейф аниса и корицы.       Наскоро сколоченные прилавки ломились от специй и благовоний, заварившихся в воздухе тошнотворной смесью горьковатого и землистого шафрана, летучего порошка имбиря, вонью амбры и циветты под удушливой шапкой, подпаленной где-то за шатрами мирры и сандала. Чернокожие рабы, сверкая выбеленными костями на бритых черепах и изодранных руках, насвистывали вудуистские песенки, перекидывая по цепочке мешки инжира и миндаля, пока гружёные мулы тащили с трапа на калсаду алебастровые глыбы.       Потерянным взглядом она бродила по тем самым прилавкам, больше походившим на уголки блошиного рынка или массовой распродажи местного жулья, напоровшегося на беззащитный караван торговцев, в поисках такой редкой и ценной в этом мире бумаги. История так и рвалась с её пальцев, да только вот написать её было негде. Остановившись у одной из раскинутых по брусчатке тряпиц, она заприметила заветную стопку пожелтелых листов.       И едва ей удалось ткнуть пальцем в интересующий предмет, как престранного вида торговец вальяжно подтёк к ней раньше, скалясь лучезарно-пожелтевшей улыбкой. В высоком цилиндре, нахлобученном на неровную черепушку, во фраке, пачканом чем-то наверняка ядовитым, да в сапогах выше колен он шагнул под тусклый свет разгоревшегося вдалеке костра. На покрытом рытвинами лице, словно под маской, таились ядовито-зелёные глаза. Череп на тёмной коже иноземного коммерсанта, выбеленный не иначе как краской из молотых костей, улыбался ей куда более пугающей, сардонической усмешкой.       — Чего желает эта юная леди в столь ранний для покупок час? Бусы? Ожерелья, кольца иль отравы? Я всё готов найти для вас… — пропел он, облокотившись на поваленную набок лодку позади, проводя длинными пальцами по зловонным лепесткам цветов. Те были явно недовольны своим случившимся положением в слишком уж маленьком и тесном горшке, так и норовя перегрызть друг другу стебли запрятанными в сердцевине шипами или оттяпать пленителю палец.       Девушка одарила его озадаченным взглядом; раньше ей приходилось изъясняться едва ли не жестами, притворяться немой, только бы ни одна инфернальная тварь не прознала о том, что язык ей этот, сплошь шипящий, свистящий парселтанг, был непонятен от слова «ничуть». А тут загадочного вида торговец говорил на чистом и понятном португальском, да так красиво, что уже не замечаешь, как уродлива его улыбка и непритязателен облик. Она указала на стопку криво ободранных по краям жёлтых листов и протянула раскрытый кисет, полный ярких осколков неоновых леденцов. Те, точно сорванные с рождественской ёлки огоньки, перемигивались отблесками в его алчном взгляде, растягивая и без того широкую улыбку до трещинок в уголках и глубоких морщин на худых щеках.       — Юная леди желает окунуться в искусство? — неподдельно удивился тот и, отмеряя пальцами под пристальным взором девушки полагающуюся стопку, запустил тонкие ниточки бровей в тень под полями цилиндра. Шёпотом, прикрыв губы костлявой ладонью, на которой, точно старая перчатка, бугрилась кожа, продолжил:       — Надо сказать, бросайте вы это авгурство, — в глубоко посаженных глазах читалась снисходительная насмешка. — Лишь в угоду красоте вашей, но во вред моему ремеслу — подскажу. По ту сторону Дору такие безделицы встречаются чаще. Коли желаете — я вас провожу! — Добившись от неё лишь рьяного отрицания мотающейся головы, он чуть поник, понятливо кивнул, выуживая из небольшого кармашка на полосатом жилете рыжеватую и осыпающуюся на пальцы колючим волокном верёвку.       Перевязав грубо скрученной бечёвкой покупку, он выудил пальцами из протянутого кисета тройку ярко-алых, почти сияющих кристаллов и отступил. Повесил стопку на точно подставленную пасть одного из ничуть не миловидных котов, учтиво показавшего ему ряды ощутимо острых зубов, поклонился.       — С нетерпением буду ждать новой встречи, — расплылся он в самой влюблённой из всех своих фальшивых улыбок, да так и скрылся в тени, из какой появился. — Однако на празднике начала Долгой Ночи не следует вам так опрометчиво покидать убежище, милая мисс, — разлилось прямо над ухом. Девушка спешно развернулась, успела заметить едкий дымок не то от костра, не то сотканный прямиком из тьмы его ядовитых глаз.       — Человек человеку рознь, разумеется, — продолжил торговец, очевидно пытаясь уберечь гостью солнечных прерий от жестокости этого мира и неочевидно, но куда более вероятно, запугать. — Но с высоты моих знаний виднеется, как столь милая дева на костре том истлеется. Вмиг.       Стоило этим словам заплыть в уши, ударить в нос терпким табачным дымом, пройтись ядовитым холодом по костям, как позади, где высился на площади костёр, взвыл нечеловеческим воем пленник. Прикованный к вершине, распятый, он только и мог реветь, обречённо наблюдая, как зелёное пламя с бликами красной луны жадно облизывает ему пятки. Неожиданно для неё и совершенно обыденно для прочих тот, сорвавшись на хриплый недовольный крик, видимо, приказал подбросить к тлеющим поленьям побольше стреляющего искрами хвороста. Толпа одобрительно загудела, а прогорклый йодистый бриз подхватил снопы искр над чернеющими от плесени черепичными крышами, унося их прочь в долины Дору чинить непоправимые пожарища на виноградниках, в оливковых рощах и пробковых зарослях.       Девушка, не медля, ловким движением вскочила на спину одного из своих спутников, те тотчас взвились, отшвыривая обступившую толпу зазевавшихся покупателей. Ничуть не хуже вспыхнули непривычным здесь рыжим пламенем их хвосты и гривы. Доселе беззаботные коты с исконно домашними повадками обратились яростными монстрами, готовыми наброситься на любого, кто смеет перешагнуть черту на опалённых камнях протоптанной калсады. Отталкиваясь лапами от одним лишь им видимой опоры, взмыли в воздух, исчезая в изумрудном мареве неба яркой огненной вспышкой.       Спрятавшись в привычно давящей стенами клетке, она шумно выдохнула, спешно скидывая укороченный огнём на пару сантиметров плащ. Сбросила его на пол и, растаптывая тлеющие края каблуком, нервно выругалась. Пламя на гривах утихло, оставаясь негасимыми, не жалящими, колыхающимися фонариками на кисточках хвостов. Они обыденно забрались на поваленные шкафы, чуть потоптались, разрывая когтями беспризорные книги, и, свалившись на спины, задремали, раскинув лапы в стороны. Словно и не было никакой перепалки, опасности, словно эти глупые звери и вовсе не понимали, как ужасен мир за стенами.       Она обвела опустошённым и всё ещё напуганным взглядом своё убранство, устало скинула чуть подпаленные листы на захламлённый и изрядно покусанный термитами стол. Выудила из бесчисленных ящиков позади старые громоздкие ножницы, принялась ровнять и подгонять края бумаги под пригодные к работе листы.       Опасливо выглянула в окно — океан всё так же неизменен. Никто не гнался за ней по пятам, а инфернальный народец тёк нескончаемым потоком по улицам, всё ближе к побережью. На песке полыхали громоздкие костры, собранные из покорёженных омнибусов, вывороченных сидений в кожаной протёртой обивке и пробившихся к берегам обломками. Пара маяков, венчающих устье реки, полыхала сегодня трановым огнём. В миг перед катастрофой волны замерли стеной, в которой виднелись жалкие и ничтожные ошмётки, а подойди ближе, и поймёшь: то были корабли. Замершие во времени, на века запечатанные, точно букашки в янтаре, они едва заметно переливались кроваво-красными бликами убывающей луны.       Сегодня вдалеке показалось яркое пятно, сквозь мутные воды и замершие волны пробивались золотые отблески фонарей на высоченных башнях. Громадное творение какого-то наверняка известного изобретателя подбиралось к Порту ленной черепахой.       Первым вдохом колодезной сырости по телу разлился режущий холод, мигом выстудивший злость и обуявшие тело языки незримого пламени, а на втором его сбило с ног. Ноа казалось: гуталиновый кисель морока можно было потрогать пальцами, или ровно наоборот, и это он с удовольствием протискивался в нос, просачивался сквозь плотно стиснутые зубы и разбегался по венам, замешивая ведьмовской эликсир на крови. Робко касаясь упавшего нечто, он нащупал свежие язвы, обнажённая кожа полыхала перцовым жаром под толстыми канатными верёвками, накрепко перетянутыми по рукам и ногам.       Без толку поломав глаза о навалившуюся со всех сторон черноту, заблудившись слухом в говорливых порывах ветра, пилигрим наперво убедил себя в том, что всего лишь задел остатками буйства местный караван работорговцев. Он насилу поднялся с рассаженных колен и подхватил неустанно вопящего безбилетника. Сорвал с пленника путы, на ощупь сообразив, а может, просто поверив: то был человек.       — Чего ради так глотку рвать? — сипло прошептал он, не замечая дрожи в голосе. — Ты-то спасся, а я… облажался, снова, — с философским смирением и безразличием выдохнул Ноа и добавил уже обречённо, смакуя едва оформившуюся мысль вслух: — Может, моя паршивая удача потому и паршивая, что тратится не на те нужды… Или я до того неудачлив, что даже в смерти преуспеть не способен?       Не то не замечая за собой привычки болтать со страху, не то уверившись, что слова эти услышаны не будут, он побрёл дальше. Тропа сеяла ужас в каждого из них. Она собиралась вкусами, оседающими на языке: заскорузлым гноем, солоноватой кровью и удивительной сладостью цветочного нектара на самом кончике. Она сплеталась стойкими запахами окисленной меди, пустынного камня, вымоченного дождём и стоптанной в пыль глины, могильным придыхом забытого оссуария. Реальность колыхалась степным ковылём на пронизывающем ветру, рвалась на попурри истошных воплей, мольб, проклятий и шёпота, затихала в шелесте призрачных одежд, в звоне проржавевших цепей и недосягаемом рокоте голосов.       Тьма нашёптывала чужие истории своими губами, баюкала разум и зазывала присоединиться, затеряться тут навсегда, став ещё одним голосом в сонме прочих. Ничего дельного и однозначного истории эти, припомнившиеся некстати, как водится у балбесистых разгильдяев, ему не дали. Всё приходилось познавать на личном опыте, и тот подсказывал: даже самую разнузданную и отвратительную тварь Иномирья оставлять здесь было бы вершиной жестокости.       Тропа хоть и не питала к путникам никакой ненависти, но факт того, что это живой организм, был неоспорим. Организм, кишащий паразитами — душами, потерявшимися в междумирье, тех, чей путь оборвался на первом шаге. Бестелесные и безмозглые призраки носились по её телу ветром, поглощённые местью, отчаянием и злобой, утягивали на своё дно любого попавшего к ним в безраздельные владения. Их неразборчивый шёпот путал мысли. Они пили души, сбивали с ног и подхватывали порывами сажного ветра, утягивая в самую клоаку, в узел, из которого растут все пути. Там, в самом центре, даже могущественную инфернальную тварь или умудрённого тысячелетиями пилигрима ждала лишь смерть.       Не та, приходящая с подношениями вечного покоя, не смерть, оборвавшая бы все страдания, гложущие мысли и терзающие чувства. Эта смерть восседала на троне, сотканном из тел заблудших пилигримов, из леденящей тьмы, пустившей корни в их сердцах. И по воле её тварями обращались люди, коснувшиеся однажды запретного мира.       Тьма резала глаза бритвами занозливого льда, повисшее в руках тело ощутимо дрожало не то от холода, не то от страха, но прочих признаков разума не подавало. Непрошеный попутчик намертво вцепился в шёлковую парчу его ханьфу. Оторвав от себя чужие руки, Ноа содрогнулся, на миг подумав и тотчас отбросив мысль о том, что проще бросить незнакомца здесь. Проще признаться самому себе: он давно не благодетель, не покровитель, и все его потуги втиснуться в не по размеру сшитые рамки, заветы и обещания всегда без исключения приводили только к местечковой катастрофе. Бешеный пульс напуганного сердца гнал живую и горячую кровь по венам, загоняя в каждую частичку тела в его полуобъятиях тлетворный ужас. Незнакомец, казалось, окаменел, не смел даже шелохнуться, зато не отказывал себе в сомнительном удовольствии натружать глотку бессмысленными воплями.       На Тропе он бывал дважды, но оба раза случились ещё в юношестве и под чутким присмотром Мастера-пройдохи. Что-то болезненно кольнуло под сердцем, не иначе как совесть проснулась, усмехнулся Ноа мимолётной мысли. Здраво рассудив, что попутчику куда как хуже переносить буйство местных обитателей, он осторожно подтянул тело к полыхающей жаром груди, покачнулся, стеная от сводящей зубы боли в спине. С трудом стянул верхние одежды, вырывая их из цепких пальцев, попутно прикидывая: откуда в человеке отыскалось столько силы и не поспешил ли он с выводами. Обмотал, как он надеялся, голову и шею, пытаясь хоть как-то сберечь непонятно чью жизнь. Непонятно зачем теперь её сберегать. Незнакомец истеричные судороги в его полуобъятьях прекратил, притих, тяжело дыша, а дорога, едва ли зримая, скорее нарисованная воображением, всё петляла меж взбесившихся потоков ветра.       — Учти, — шёпотом предупредил он, с трудом переставляя ноги и задыхаясь на каждом слове. — Окажешься нечеловеком — прибью с особой жестокостью. Так что только попробуй…       Призраки покалывали, покусывали и пробовали, ломали зубы о зачарованные одежды пилигрима, плевались, шипели мертвенным дыханием и припадали к плоти куда более податливой, мягкой и горячей. Попутчик без устали ёрзал и мычал, срываясь в бездну испуганных сдавленных воплей, но пилигрим не слышал. Оглушающий ветер пронизывал насквозь, уносил срывающиеся с языка слова ещё до того, как они будут сказаны.       К горлу подступал обжигающий ком, поднятый отравившимся воздухом из лёгких — снова он забыл дышать. Мысли путались, перед глазами двоилось, а может, всё же нет, и это показалась развилка? Но откуда бы ей тут взяться? — одёрнул себя пилигрим, мотая головой. Дрожащий безбилетник вцепился точно клещ, отяжелев на добрую тонну, ноги с треском в суставах подогнулись, в голове разразился тяжёлый колокольный звон.       Каждый следующий шаг давался с таким титаническим усилием, что был едва ли не вырван из лап смерти. Засевшей в битуме букашкой Ноа всё барахтался в бескрайней тьме, пытаясь догрести до берега. Дыхание сорвалось на хрип старой издыхающей псины, а ощущение, словно он брёл по дну, прибитый давлением всех вод мирового океана, казалось всё более реальным. Цыкнув и выругавшись сквозь зубы, Ноа осторожно вздёрнул пальцами одежды с его лица, вкрадчиво прильнув губами к самому уху, медленно и внушительно произнёс:       — Если ты меня понимаешь — прекрати думать, — дохнул он спёртым воздухом, вновь припомнив о том, что не мешало бы изредка давать телу благотворного кислорода.       Повторив нехитрый ритуал ещё на паре языков, отпрянул: ответом ему был тяжёлый всхлип и рвущий глотку вой — одна из мелких бестий вцепилась безбилетнику в ногу. Ноша в тот же миг стала невыносимой, он ясно слышал, как трещали кости, противным писком в ушах вскипала кровь. Потеряв хоть и шаткое, а всё же равновесие, Ноа едва не улетел прочь с очередным порывом ядовитого ветра. Скрипя зубами от хлестнувшей в спину ярости, всё же устоял и с размаху врезался лбом точнёхонько по носу. Послышался треск костей, щёлканье ломающихся хрящей, последний сиплый вдох, клокочущий в глотке кровью. Случайный попутчик, потеряв сознание, сбросил с пилигрима всю тяжесть своего отчаяния.       Таков был секрет тонкой прожилки между мирами живыми и мёртвыми, знакомыми и неизведанными — куда бы ты ни хотел попасть, главное не забывать о конечной цели. Желательно эту самую цель иметь общую, всем знакомую. Но беды лишь тем не закончились — безбилетник даже в беспамятстве взвился под неутихающими нападками десятков мелких болезненных укусов. Шепотки становились всё нетерпеливее, то и дело срывались на восторженный стрёкот.       Пилигрим чувствовал, как из его замёрзших и ослабших пальцев ускользает тело, тени рвали его зубами, тянули прочь, цеплялись когтями, силясь урвать кусок побольше. Безбилетник уже не дёргался, но ещё дышал. По рукам и груди растекалось приятное, живое и мягкое тепло чужой крови.       Отпускать его было бессмысленно: потоком их обоих вышвырнет обратно в лучшем случае — каких не случалось с пилигримом чуть больше, чем никогда, — а в худшем разорвёт на части. Раздражённо прижимая уже ощутимо кровавый комок тряпок, кожи и костей к себе, Ноа обернулся, подставляя спину восходящим потокам ледяного яда, стараясь хоть как-нибудь укрыть бедолагу от летящих в него ударов.       — Терпи, — цедил он сквозь зубы не столько полезное, сколько язвительное предупреждение самому себе. — Только посмей оказаться тварью, — добавил он, покрепче прижимая его к груди. — Не поленюсь — припомню годы службы застеночным истязателем.       Болезненно уколовшись очередным непрошеным воспоминанием, — а может, всё же то была какая-то особенно пытливая душа, забравшаяся под воротник, — пилигрим выругался. Путь явно предстоял неблизкий, и в те недолгие секунды перед шагом в бездну он и не думал о конце своего пути. Весенний пик, нарисованная оправданиями конечная цель, растворялся миражами и отражениями в бурной воде; если он и доберётся до заветного дома, то лишь чудом, какие приключались с ним разве что никогда и однажды. Однажды. В тот самый паршивый на свете день, когда его вернули к жизни.       Усмирив злобу и подзуживающий её страх, Ноа согласился с самим собой: пусть лучше поближе да менее безопасно, чем так далеко и откровенно проигрышно. Вообразив что-то уж совсем отстранённое, кладбищенски пустынное и одинокое, вдохнул полной грудью, сделал шаг. Позади тотчас посветлело, словно так было всегда, а он попросту не замечал. Из показавшегося арочного хода бил густой ализариновый рассвет.       Завидев неожиданную яркость для собственных, привыкших к полному мраку глаз, твари взвились и поспешили улизнуть, затаиться. Те, что не успели, не спешили и не заметили, скоро растворились, не хуже пара над закипающим чайником. Последний шаг дался с такой лёгкостью, что пилигрим резонно усомнился, не вытолкнул ли его кто-то прочь. Наконец рубеж был преодолён, и в нос ударил запах сырости, цветочной сладости и какой-то уж совсем непонятный, но знакомый, тягучий аромат силы. Так пах мир после тяжёлых гроз в засушливых степях, чистый и омытый воздух медленно растворялся в крови, залечивая раны.       Едва перед глазами успела покрасоваться его ненастоящая мечта, едва он успел облегчённо выдохнуть, сообразить, что то был не рассвет, как порывом ветра его снова занесло на Тропу. Ноа чувствовал, как заплетаются тугими узлами лозы бесчисленных рук. Понимание прошибло насквозь, лишая всяких сил; пилигрим сжался от ужаса: слишком близко к сердцу, к узлу, из которого текут все ручейки дорог.       Тропа стягивала его рокотом, душила густотой своего лона и глушила тысячеликим шёпотом. Тысячи, десятки тысяч голосов её детей пели колыбельную. Лёгким мотивчиком каждая душа рассказывала собственную историю, исполненную горестями поражений, сладостями достигнутых мечтаний и болями утраченных мгновений. Ноа слышал, чувствовал и проживал все эти отобранные у двух миров жизни. Едва открывшийся путь к свободе отдалялся так быстро, что проще было думать, будто он закрылся. Снова тьма, густая и липкая, она скользила под ногами, путалась в волосах, давила в боках и прижималась к спине.       Скрипя зубами и отрекаясь от мыслей о том, что безбилетника следовало бы бросить и спасаться самому, он перехватил обмякшее тело одной рукой. Вторая же с трудом поднялась над головой, по кисти стекали мелкие ручейки крови. Кости трещали под натиском Тропы, но ему удалось обнажить меч непривычным, изломанным движением.       Турмалиновая вспышка озарила тьму, и пилигрим, забыв сопротивляться, застыл. Тьма была живой, он видел тысячи её глаз. Её изуродованный облик предстал перед Ноа беспорядочной кашей перепуганных, взволнованных и смеющихся лиц, тянущихся к нему рук, шепчущих свои истории губ и тел, впаянных во тьму, пронизанных ею искусными стежками в единое полотно. Улыбчивые свиные рыла срастались с жемчужными переливами лиц дриад и нимф. Покрытые мхом рога давно стёртых из летописей чудищ прорастали точно из обглоданных людских черепов. Тысячи глаз, лишённых ресниц, век и своих первоначальных владельцев, повисли над головой хрусталиками немигающих лампочек.       Поселившийся в кишках ужас рассеялся мелодичным звоном серебряной кисточки на эфесе. Шнурок рос, окутывал сначала бездыханное тело, повисшее у него на плече, а после и его самого. Ноа хотелось бежать как можно дальше, как можно быстрее. Только теперь он понял: то был не ветер, не чьи-то эфемерные лозы — то были руки, языки, волосы и чистые жилы всё ещё живых. Тьма вплетала его в себя, пока меч укутывал безбилетника.       Ненавистные прикосновения. Он и на мгновение своей затянувшейся жизни не забывал, почему они были так невыносимы, почему он чувствовал себя грязным даже от взглядов, исполненных чистейшей любовью самых близких. Причина тому разгоралась воспоминанием всех оттенков крови и мрака каждый раз, стоило ему закрыть глаза. И теперь, утопая в лоне, породившем его ужас, сколько бы он ни смаргивал наваждение, сколько бы ни убеждал себя, что нет больше под светом луны и солнца того никчёмного Молодого Господина Янь, тело поддаваться на уговоры не желало. Тело охотно впитывало костенеющими мышцами каждое обжигающее прикосновение, гнущие кости удары и рвущие жилы объятия.       Разум, поглощённый ужасом, угодливо выдирал из потаённых уголков себя напоминание — он был тому виной, решив справиться без Мастера, помыслив бежать прочь из мира людей и навеки остаться там, где истинные фениксы вили свои гнёзда. Когда-то давно и где-то очень близко он вышел из-под золотистого купола, разгоняющего тьму, и она с радостью приняла глупца в свои объятия.       Мысли путались, прятались от давящей хватки незримой руки, тысячи шероховатых змей пробирались через глотку, через глаза и нос прямо в душу. Боль — только она на миг отрезвила память. Кровь, его собственная, согрела заледеневшие щёки. Ноа рванул меч к себе, последними силами резанул по дуге, и огненная волна пронеслась по тонкой кишке, поросшей лицами. Показалась брешь — далёкая, словно и вовсе недостижимая, а шаги давались предательски тяжело, невыносимо. Он не понимал, принадлежат ли эти непростительно медленные ноги ему или их уже отняли. Не понимал, идёт ли он сам или бесчисленные руки толкают его прочь. Его ли это мысли шепчут бежать? Чьё сердце сейчас готово разбить клетку рёбер и вырваться прочь? Ещё один шаг.       Серебряная кисточка звенела прямо в голове, минуя уши, обращаясь ариадниной нитью, Александрийским маяком, хлебными крошками и пением колокольчика-фурин. Последний шаг, лёгкий, словно душа устала ждать и выскользнула из тела, шаг. Теперь Ноа ясно ощутил прикосновение на лопатках, знакомое, горячее, родное. Его снова вытолкнули прочь, и он больше не сомневался — перед залитыми кровавым маревом глазами мелькнул образ. Впервые воспоминание было таким ясным — первородное золото плескалось любовью и болью, белогривая волна сокрыла тьму, а изломанная улыбка, как всегда, сочилась материнской жалостью. Персиковые губы раскрылись, но слова так и не достигли его ушей. Образ растворился, впитался и успокоил дрожащее в ужасе сердце.       Позабыв заботиться о сохранности непрошеного попутчика, Ноа бросил его плашмя на ледяной пол. Тот поспешил бессознательно всхлипнуть, предпочитая дальше притворяться полутрупом. Меч полетел следом, обиженно звякнул, тревожа взвинченный слух, а мысли всё роились, вились и клубились, точно змеи по весне. Его мысли? За пределами разорванной плоти Тропы виднелись дворцовые своды, замершие на мозаичном полотне тени и чадившие купольные своды масляные лампы.       Острая боль пронзила глаза, он зажмурился, поддался силе тёплого прикосновения и выскользнул прочь. Слух резанула оглушающая тишина — ни мыслей, ни чувств, всё вдруг угасло. Снова серое ничто, привычное, понятное, родное.       Ноа вскинул ладонь, и рукоять послушно легла в окровавленные дрожащие пальцы. Острие вошло в отполированный тысячами ног камень, точно нож в масло. Пилигрим не видел, как вокруг его фигуры завязываются руны, как бегут ручейки силы, сплетаясь переливами кобальтовой синевы и киноварного огня. Пилигрим не слышал, как сорванный до простуженного хрипа голос отдал приказ. Не слышал, как с лязгом и скрежетом прочная сталь пошла трещиной, перемалывая вытесанные руны и напутственные слова. Формация обожгла пол последним штрихом, и душа меча вырвалась вон, оглашая своё рождение громогласным воем.       Эфирный образ, сотканный из индиговых туманов, океанической пены и абиссальной тьмы, собрался в необъятного змея с усатой мордой и мховыми оленьими рогами. Под длинной тушей трещал пол, когти его пронзали полированный камень, словно мокрый песок. Чешуйчатый хвост забрал пилигрима в барьер. Короткие пятипалые лапы хватались за разодранные края бреши с хирургической аккуратностью, мутно-голубые глаза слеповато щурились в тонкие дужки на вдумчивой морде. Когти, надрывая ткань невесть какого из двух миров, филигранно подхватывали края, стягивали натянутое полотно и связывали тьму туманными нитями. В безразмерной пасти пропадали вырвавшиеся на волю души. Ноа не слышал, как с треском захлопнулись врата в его персональный ад. Не видел, как душа меча, окинув его внимательным и чуть голодным взглядом, растворилась в блёклом мираже, стоило угаснуть турмалиновым всполохам формации.       Пара мгновений привычного ничто вспыхнула кровавым пламенем. Кровь моиши, как и обещала наставница, подпортила ему здоровье. Пока солнце главенствовало на небосводе, Ноа и вовсе не беспокоили отравленные раны, но теперь, перед ликом кровавой луны, зараза вдохнула своей силы. Испытывая всегда паршивую удачу на верность, он провёл пальцами по стянутому горлышку кисета, выудив стеклянный бутыль. Откупорил деревянную пробку, да только и успел нервозно подавиться вдохом, когда склянка, юрко прыгая по дрожащим пальцам, упала, рассыпав остатки чёрных жемчужин.       — Пакость, — из последних сил прошептал пилигрим, завалившись на одно колено. Усмехнулся напоследок своему беспросветному невезению, упал, выставив перед собой почерневшие синими венами руки.       Ногти сползали, точно рыбья чешуя, обнажая заострённые, гнутые и уродливые когти. Крик, смахнувший с перекладин под потолком клубы удушливой пыли, вырвался сам собой, пришпоренный болью, терзающей то ли всего его целиком, то ли исключительно обожжённое горло. Однако вместо удобоваримого, успокаивающего хотя бы душу вопля вырвалось лишь неясное бульканье, а следом и угольно-чёрная жижа. Хлынуло из носа, изо рта, казалось, тонкие ручейки заструились даже из ушей, обжигая выпирающие желваки, исхудалые щёки и застывая на дрожащем подбородке. Мрак, сплетаясь с тишиной, стекал по коже крупинками пота, позволяя ему исполнить давнюю мечту, а пилигрим, давно об этом позабыв, захлёбывался болью, вопя ничуть не тише провалившегося в беспамятство безбилетника. Он окончательно сдался, падая без сил в лужу собственной чернелой рвоты, остро разящей гнилью застоялых цветов и пеплом погребальных костров.       Умереть он давно не боялся, но осознание того, кем он скоро обратится, разрывало лихорадочной дрожью сердце, просачиваясь в каждый мускул и венку. Насилу разлепив веки, он слепо щурился, пытаясь разглядеть, где она, его ненастоящая мечта, которой он грезил одинокими ночами. В полушаге, в одном мгновении от цели он ощутил, как же далеко она была на самом деле. Перед глазами не было ничего, только кровавая тьма, болезненно рвущая воспоминаниями старыми и ранами совсем ещё свежими. Когтистые пальцы потянулись к лицу, но так и не решились прикоснуться.       Что-то давно позабытое и утраченное, но всё ещё живое теперь умирало глубоко на дне вечно спокойного озера. Умирало, наблюдая рождение нового, такого же неизведанного и незаметного. Пилигрим частенько заигрывал со смертью, глупо балансируя над пропастью с ничем. Искусным канатоходцем он насмешливо бродил по краю, поддразнивая чёрную тень. Но теперь сердце билось так часто, так страшно и живо; теперь, в неотвратимой близости к той самой судьбоносной встрече, он передумал умирать. Инфернальным небесам тоже не пришлось по вкусу крохотное зёрнышко тьмы, жадно плетущее тонкие, пока ещё хилые корни в его душе — дворцовые своды царапали пущенные с облачной тетивы молнии.       Страх поднял тело на ноги, удивительно ловко дрожащие пальцы перебирали скрытые застёжки и пояски на одеждах, пока ноги самовольно уводили его прочь. Точно крошки на пути к дому злой колдуньи, за ним расстилались сначала скинутые штаны, исподнее и хитро выделанные сапоги, а после выжженные следы. Частичка здравомыслия в мятущихся пеплом мыслях вопила до хрипа, выла сиренами и велела выжечь всю заразу.       Воспалённая фантазия плавными штрихами вырисовывала монструозный облик новой твари, какую посмеет породить его огненная душа в объятиях кровавой луны, искалеченная ядом и культивированная на плодотворной почве в утробе Тропы. Грохот небесных барабанов сотрясал кладку искусно выделанного песчаника, срывал сланцевые чешуйки с покатой крыши, обнажая скелет просмолённых и обожжённых балок-перекладин.       Пламя облизывало напитанный ихором воздух незримыми языками, от жара мрамор трещал пористым камнем под босыми ногами. Дыхание замедлялось, повинуясь стихающему пульсу, и только жажда, непонятная, чужеродная и неутолимая, волочила ноги прочь. В ушах звенело густой тишиной, гулом крови и воем вырывающегося сквозь поры огня. Ноа не понимал: то ли тело его жадно впитывает стелящуюся по полу, облепившую стены и витающую в воздухе парниковыми облаками силу, то ли сила, такая же плотоядная, как и любая здешняя тварь, пробует его на вкус.       Он брёл меж замерших в безвременье фигур: их одежды тлели, вспыхивали и увядшими лепестками пепла опадали на раскалённые плиты, а следом, не совладав с жаром, рассыпались и их тела. Кадавры, точно гипсовые статуи, вышедшие из-под руки скульптора-авангардиста, обращали просторный зал театральной сценой. Сорванное представление по мановению невесть чьей правящей руки встало на паузу, и кружащиеся в парном танце инфернального мюзикла куклы застыли, отыгрывая немой ужас и беспомощную панику на плавящихся от жара лицах. Ноа того не видел — он был слеп. Их предсмертный крик, и через сотни лет обещавший разноситься на крыльях сквозняков, тревожа мховые ковры и гобелены, врезался в стены затравленным эхом и мольбой, сонмом проклятий, посылаемых в покрытую испариной спину. Ноа того не слышал — он был глух.       Не сговариваясь, призраки брели вслед за пилигримом, едва зримые тела, сотканные из предрассветного тумана, полынного дурмана, витали над обнажённой фигурой. Если прислушаться, сквозь ветреный шёпот, скрежет и вой можно расслышать их ропот. Отчаянные, злобные, взывающие мольбы остановиться, не губить своим изъедающим пламенем их пристанище. Но пилигрим не замечал вьющихся вокруг него сатиновых теней, не слышал надрывающихся глоток ещё не прогнивших до костей трупов, что так и замерли на веки серыми статуями. Он брёл вперёд, повинуясь неутолимой гложущей жажде. Вязкая слюна копилась на языке, срывалась с губ пеной от малейшего выдоха, но тут же развеивалась паром, стоило хоть капле коснуться кожи. Пилигрим не боялся чудовищ — он в полушаге от того, чтобы стать одним из них.       Всегда холодный зал, забытый в нигде, существовавший в никогда, оживился. Вспыхнувшее зарево, алое, точно самая чистая кровь, взвилось вихрем, пожирая всё на своём пути, выдавливая мрак из облюбованных углов. Пламя отражалось в заволоченных слюдяной хмарью глазах, высвечивало фигуры, затерянные во мглистом тумане, испепеляющим светом. Ветер, ворвавшийся сквозь прохудившуюся крышу, возносил проклятия сотен душ и возвращался с золотыми молниями на хвосте, сталкивался с неутихающим огнём и растворялся сгустившейся тишиной. Тишиной, какая случается в миг перед катастрофой.       И раздался взрыв, по силе не сравнимый ни с одним гневом духа спящих вулканов, громогласным рокотом волны жара опалили пыльные стены, выжгли туманных призраков, не оставив и пепла, пожрав даже воспоминания о них. Пламя обретало форму огромной краснопёрой птицы, уничтожая всё срывающимися с крыльев стрелами огня.       Кроваво-красная птица металась, ревя хором пожранных душ не то от гнева, не то от радости, наконец вырвавшись на свободу. А где-то там, внутри, где полагалось быть лихорадочно бьющемуся сердцу, недвижимо замер пилигрим. Лилейная кожа накалилась до белизны, чернясь редкими крупицами яда. Шрамы — ещё свежие глянцевые лепестки и новые раны — ссыпались облупившейся штукатуркой, возвращая изуродованному пилигриму человеческий облик.       Неподъёмный феникс всё пытался оторваться от опалённого мрамора, расправлял чернопламенные крылья, заунывно молил небеса вмешаться, послать ветра. Но изумрудное небо, полное чернелых звёзд, молчаливо метало в него острые золотые копья. Кровавая луна не слышала мольбы чужих детей. Огонь угас, жар стих, и только мортуарные тени, как и прежде, разносили оставленный пепел по пустынным залам.       Он упал, и душа его обратилась пепелищем, в котором сгорели все яды и отравы жизни, коими он сам себя убивал веками. Как и положено любому фениксу, где-то глубоко внутри, в крохотном гнёздышке, под слоем пепла, сажи и горечи проклюнулась новая жизнь. Она возродилась тусклым, едва тлеющим угольком, готовым погаснуть от малейшего дуновения ветра.       Поднявшись на пригорок, усеянный мерцающей травой, Хитрый Лис замер, прислушиваясь к гомону впереди. Палатки и шатры рассыпались до самого горизонта. Меж редких проблесков лиловых пересветов бродили, ползали и парили твари разной масти. С высоты лагерь походил на кишащий муравейник: каждый был занят делом. Быкоголовые чудища тянули на лямках стволы обструганных и пропечённых дочерна деревьев. Юркие и едва заметные фейри возводили новые шатры, закручивая парусину причудливым танцем меж вбитых в землю кольев. Под звуки горна, доносящиеся с грубо сколоченных дозорных башен, стекались рваным строем новые войска. По струящимся, точно необъятный зелёный луг, небесам плыли стаи пестрящих громадных цеппелинов, а в кровавых облаках мельтешили стайки блимпов.       Высоко над землёй, не иначе как решив затмить убывающую луну, парил скалистый зуб. Мелкие ручейки, окрашенные ликом кровавой луны, стекали по нему, точно кровь, разлетались, подхваченные порывами ветра, чтобы вновь вернуться к истокам. Вырванный из лона земли клык испещряли тонкие паутинки каменных лестниц, ведущих к сокрытому в зарослях деревьев дворцу. Владыка местных земель не чурался показать свой статус и силу ни чужакам, случайно забредшим в его владения, ни подданным, что верными копытами втоптали когда-то прекрасные земли в кровавую грязь.       — Ну и вонь, — послышался девичий голосок из-за спины.       Алиса Леблан не спешила сбрасывать человеческий лик, как рассказывала Шень Юань, представ перед лицом родного мира всё той же рыжеволосой бестией. Прикрывать наготу бледного тела в пламенных веснушках она не торопилась тоже. Пока люди тысячелетиями показывали свой статус и власть вычурными одеждами, пряча естество за тряпками, не многие местные могли позволить себе бродить по миру нагишом.       — Останься здесь, — не оборачиваясь бросил Хитрый Лис, осторожно ступая по редким островкам уцелевшей травы. — Ты достаточно натерпелась в той убогой камере, я скоро закончу, и мы поспешим в Золотой город.       — Как пожелаете, — лелейно ворковала она, окидывая взглядом притаившихся за кронами деревьев дриад. Сипло вдохнув аромат увядающих цветов и журчащих в глубине леса ручьёв, она вдруг обнажила клыки в хищном оскале. — До чего же приятно вернуться домой…       Долго блуждая по извилистым тропам, так и норовящим утянуть в трясину кровавой грязи, петляя меж высоких и завалившихся шатров, он наконец влез на небольшой холм. Шатёр здесь отличался от прочих хотя бы тем, что трава вокруг него росла ровным строем, точно по линейке, без единого примятого стебля. Белоснежная парусина распахнутого входа легонько танцевала на ветру. Только тихий шёпот и мерцание рыжего пламени уверяли Хитрого Лиса в том, что он не брошен.       — Мы вас ждали, господин Шень, — показавшийся из полумрака силуэт поклонился, жестом приглашая его войти.       — Будь оно так, вы бы встретили меня много раньше, — равнодушно заметил Хитрый Лис, обтирая пачканые туфли о траву у входа. — У меня нет времени на светские беседы. Где он?       — Не здесь, нам велено удостовериться в выполнении вашей части сделки и предоставить вам награду, — не разгибая спины, шелестели слуги в пёстрых нарядах придворных шутов, пустотелые колокольчики на их звёздчатых колпаках, на кручёных носках хранили тишину.       Хитрому Лису не требовалось долгих и внимательных взглядов, чтобы распознать: тела их — безжизненная бумага, сложенная умелой рукой в причудливое оригами. Он слышал слова, но не замечал движения нарисованных губ, чувствовал кожей любопытный и напуганный взгляд, но кукольные глаза не отражали в себе и капли жизни.       — Я убил его Мастера, а он не соизволил узнать об этом лично? — бросил он, войдя в просторный зал, разящий позабытым уютом походов по случаю мятежа местечковой армии.       Зал встречал засушливым теплом и хворостом, тлеющим в наскоро слепленной из глины печурке. Промасленные фитили чадили мозаичные стёкла ламп, бросали игривые отсветы на десятки манекенов в вычурной броне, на полированные щиты с выгравированными мордами оскалившихся чудищ.       — Владыке не по душе места, подобные этим, — бездарно играя пугливое смирение, отзывались хором слуги. — Как только мы убедимся, что вы исполнили свою часть сделки, я лично провожу вас, — вырвался из сонма единственный голос, и бумажная кукла, тихонько звякнув колокольчиками на шапке, подняла голову. — Если вы желаете аудиенции…       — Аудиенции? — расхохотался он так звонко и живо, так по-демонически утробно и заливисто, что даже самые острозубые и широкорогие твари поблизости трусливо присели на задние лапы, вжимая головы в плечи. — Нет, не желаю, — коротко отмахнулся он, заприметив престранное мерцание, вырывающееся из-под сатиновой накидки, укрывающей каменную раму посреди зала. — Но тратить время на слуг я не желаю вдвойне.       В два лёгких шага, свидетельством которых послужили лишь едва заметные следы грязи на плетёном ковре, он достиг примечательного зеркала. Наравне с лёгкими столами, сборными шкафами и выставленными вдоль стен мечами, оно совсем не вписывалось в походный антураж. Высеченная в монолите оправа извивалась десятками драконов, не то заигрывающих с его воображением, не то и впрямь живых, обтирающих сусальные бока о грубый камень. Прикосновение к стеклу отозвалось волнами перламутровой потали, а через миг то треснуло, точно весенний лёд на быстрой реке.       — Господин! — только и успел проронить невысокий служка, ухватив его за полы плаща.       Хитрый Лис исчез в отблесках взволнованного слюдяного озера, а ему оставалось лишь беспомощно наблюдать, как зеркало принимает привычный облик. Стоило вернуться глянцевому блеску на поверхности, как в нём отразилась безжизненно падающая страница, прибитая испачканным плащом к полу. Завитые и размашистые иероглифы на бумаге выцветали так быстро, словно пропускали сквозь себя тысячелетия. Слуга исчез, оставаясь лишь сиюминутным воспоминанием, недовольным шелестом треплющейся на слабом ветру страницы.       Сквозь лабиринты коридоров, искусно выделанных по стенам фресками из мутного нефрита, теряясь во тьме их сводов, ускользали тихие шаги и шелест тяжёлой парчи. Тонкие волны белоснежной ткани ниспадали на вощёные полы, отделяя истории о голозадых островитянах, густо разукрашенных точками, стрелками, завитками и ломаными линиями татуировок. Пока те гнули спину в ногах широколобого и пучеглазого идола, на другой фреске мелькали полуголые нимфы, загорающие под вытесанными лучами солярного круга, лёжа на широких листьях кувшинок. Персонажи, коим полагалось послушно замереть в придуманной скульптором позе, крутили шеи, цеплялись за расписанные рамы своих нефритовых мирков и глядели ему вслед, перешёптывались, заглядывали в миры чужие, до того скрытые за сатиновыми занавесами, и срывались на злорадный смех всякий раз, когда Хитрый Лис замирал под сводом очередного тупика.       Хозяин обители явно знал толк в издевательствах над своими гостями. Чёрная тень металась в снежном сатине, точно попавшая в сеть рыба. Хитрый Лис недовольно хмурился, не стесняясь плевался под ноги и бранился во весь голос, стоило тонкому лабиринту свисающих с потолка тряпок привести его к очередной картине с высоченными горами, парящими в облаках драконами или пляшущими у костра вакханками, опьянёнными разгулом, похотью и вином, сочащихся из канфара Диониса. Шаги стихли, только сиплое дыхание едва-едва колыхало туман. Блеснули цикутовые глаза, полные злобы. Он взмахнул рукой, и тонкие переборки сатина, поднимая в стерильный воздух взвесь не замеченной слугами пыли, разбавили агатовую тьму потолков. Одно мгновение, и чёрная тень уже стояла в арочном проходе, без излишнего интереса разглядывая резьбу по камню.       Привычный ханьфу цвета воронова крыла, точно в тон волос, ревниво прятал его от любопытных глаз, сливаясь с цветом стен. Только болезненно бледное лицо маячило ярким пятном посреди увенчанного колоннами зала. Едва он отдышался, пробежался взглядом по открывшемуся простору, разукрашенному живыми фресками, шумными картинами в золочёных рамах и раскачивающимися на пьедесталах статуями, как припал на колено. Калечно переигрывая глубочайшее почтение, склонил голову, подметая воронёным шёлком волос мелкий сор.       — Ты задержался, — пронёсся эхом сухой, беспристрастный и умиротворённый голос. — Что-то случилось?       В тусклом свете, бьющем из стрельчатых окон и раскрытой настежь балконной двери, показалась фигура высокого мужчины, увлечённо пялящегося на блики луны в отражении пролитой воды. Робкие сквозняки временами притаскивали на хвостах дутые цветки рыжего османтуса и бузины, метущиеся по полу, путающиеся в волосах. Ивовым шелестом, густым велюровым бархатом древесной сладости, свежих сливок и переспелых абрикосов шептал раскинувшийся за пределами дворца сад.       — Жизнь слишком хаотична, чтобы всё в ней шло согласно плану, — улыбнулся он собственным словам, пробуя их на вкус. — Ваш учитель мёртв, остальное неважно.       — Встань! — устало приказал мужчина, смахивая принесённый ветром цветок со стола подле себя. — Тебе ведь известно, как противны нам овечьи повадки. Мы тебе не господин. Подойди, скажи, что видишь.       Он послушно встал, ленно отряхивая парчу на коленях, и без того чистую, распрямил спину и вскинул голову. Как бы хозяин ни старался уверить гостей в порицании любого поклонения, но обитель выдавала его с потрохами. Всё те же золотые драконы, раскормленные на хозяйских харчах до безразмерных детин, вились под потолком, скрипя чешуёй по колоннам, балкам и перекладинам, царапая бритвенными когтями трепещущие статуи и подпирая потолки.       — Если не ради овечьих повадок ты решил покрасоваться своей армией, то я в смятении, — усмехнулся Хитрый Лис.       Драконы на нефритовых перекладинах пялились на долгожданного гостя с укором, не требуя, но ожидая повиновения. Золотые шкуры напевали о власти искрящимся звоном монет, а в глазах их кипела невысказанная хозяйская злоба. Посреди зала стоял одинокий стол. Каменный и холодный монолит, а перед ним такой же властитель дворца. Мужчина пускал круги по воде длинными хрупкими пальцами, тревожа разыгравшиеся на ней образы. Его бледные губы дрогнули в тёплой улыбке.       — Не существует инструмента, склоняющего к дипломатии так же скоро, как кровожадное войско на пороге дома, — охотно пояснил обволакивающий голос. Не требовались ему ни золотые драконы, ни огромные залы, искусные одежды и армии, с лихвой хватило бы и пары фраз гипнотического бархата, способного поставить на колени если уж не королей этих инфернальных земель, то хотя бы королев и прочих женщин. — Скажи нам, что ты видишь?       Хитрый Лис неспешно шагнул навстречу, бросив мимолётный взгляд на рябящую пёстрыми картинками водную гладь: чёрные тени обвили языками тело пилигрима, на вечно бесстрастном лице воцарился животный ужас.       — Не вошедший в общий список ученик спешит доказать самому себе: он один достоин звать Шень Линъюань своим Мастером, — отозвался он, буравя взглядом собеседника. — А что до отродья клана Янь, так он умирает. Яд проклятых духов отравляет его ци, — пожал он плечами, растягивая рот в глумливой усмешке, не то по случаю задетой гордости чужого ученика, не то от трепыхающегося в широком рукаве кованого фонаря, блещущего далёкой от разума яростью.       — Мы признаёмся, — сухо усмехнулся он, раздражённо мотнул тугим хвостом на затылке, пустил звонкий перестук нефритовых жемчужин, нанизанных на козырёк его заколки. — Нам больше нравилось, когда этот ничтожный блеял, — едва слышно шепнул он и провёл пальцами по тонкой пелене.       Образы в полутьме помутнели, проскакали ртутными каплями и собрались вновь, показывая, как изрезанный и обглоданный Ноа едва волочит ноги по широкому залу. Как вслед ему, точно горгульи, оживают и оглядываются, распахивая рты, бесчисленные статуи в серых балахонах, в пышных кринолиновых юбках, во фраках поверх белоснежных сорочек. Пилигрим всё шёл, заражая пламенем стены, ненароком задетые статуи и глупые души, осмелившиеся прикоснуться в попытке его остановить. Тело его вспыхнуло кровавым закатом, разбуженным вулканом, и языки ненасытного пламени поглотили всё.       — Он не справился, — равнодушно продолжил Хитрый Лис, отводя взгляд. — Меридианы разорваны, духовные каналы уничтожены, и киноварные озёра высушены. Пусть он избавился от отравы, но цена слишком велика. Мальчишка давно грезил о смерти и теперь близок к ней как никогда.       — Не будь так высокомерен — он выбрался из Утробы, и не один, это дорогого стоит, — безразлично улыбнулся мужчина. — Нет ничего прекраснее чувства уязвимости после столетий уверенности в противоположном. Всё равно что обратиться из камня живым стеблем травы.       Вода на столе взмыла облаком пара, зацепилась за мягкое дуновение сквозного ветерка и унеслась под потолок. Он отдёрнул руку от раскалённого добела камня, зашипел не то от досады, не то от ожога, уже ощутимо наливающегося красным пятном на ладони.       — Пусть время не имеет власти здесь, но не томи, — небрежно махнул он пальцами, покачнулся, заваливаясь на спину, и уселся в выросшем из ниоткуда кресле. — Мы хотим знать, как тебе это удалось? — он поднял глаза на Хитрого Лиса, чёрные, пустынные и высохшие. Взгляд его, спрятанный за колыхающейся занавесью нефритовых бус, не выражал ничего, словно в действительности не было у него никаких желаний, стремлений и чувств. Едва ли какой-нибудь другой гость его обители мог с точностью сказать: человек ли перед ним сейчас или всего лишь кукла, по велению магии или безрассудной шутки выросшая на полке детской спальни.       — Тот, кто скажет, будто для него это посильная задача, — лжец, — пожал он плечами, хмуро вглядываясь в крохотные паутинки трещин в монолитном граните. — А тот, кто раскрывает свои секреты, — глупец.       — Ты не первый отправлен был по его душу, но единственный, кто вернулся, — повёл плечами господин, сцепив пальцы замком. — Единственный, кто справился. Признаем, этот факт нас раздражает. Настолько, что мы готовы сомневаться в правдивости твоих слов.       — Мне нет дела до твоей уязвлённой гордости. Считай, удача влюблена в меня с самого детства, — скрипуче отозвался Хитрый Лис, усаживаясь на край ещё горячего стола, бездельно болтая ногой и рассыпая по полу крупицы принесённой грязи.       — Стало быть, мы не были её любимчиком, — кивнул он, стряхивая прилетевший на колени сор. — Как тебе удалось одолеть собственного брата? Не испытывай наше терпение, тебе ведь не хочется, чтобы мы сочли тебя предателем?       — Не льсти себе, мы лишь раз сошлись в одном желании отомстить, — осклабился Хитрый Лис, вольготно согнув ногу в колене и уложив стопу в грязной туфле на бедре, порыскав шалым взглядом по необъятным, но всё же бездельно пустым просторам зала, печально вздохнул, поглядывая на платок, заманчиво повисший на тонкой шее. — Предателями обращаются лишь те, кто прежде был тебе верен, не возлагай на меня бесплодных надежд. Твой Мастер мёртв, потому что мы оба желали его смерти.       — Желали? Смерти? — удивился он, склонив голову набок. Не то вычитав по глазам, не то влезая бесстрастным взглядом прямо в душу, провёл пальцами по заинтересовавшей Хитрого Лиса вещице. — Неужто мы в твоих глазах предстали таким ужасающим чудовищем? — спокойно, словно бы иронично и наигранно удивился мужчина, развязывая шёлковый узел, чуть помедлил, смакуя нетерпеливые проблески желания в янтарных глазах, и жестом доброй воли протянул платок ему в руки. — Мы хотели, чтобы Достопочтенный Мастер Шень не мешал нашим планам. Убить его было решением твоим, не пачкай наши руки кровью понапрасну, — заметив, как подаренной вещицей тотчас смахнули грязь с подошв, он удрученно вздохнул и продолжил: — Отбросим лирику, мы хотим снять печать с моста, соединяющего адову бездну, в которую нас сослали, с божественным городом.       — Найхэ? — разом смыв с лица все эмоции, замер Хитрый Лис, роняя ногу на пол. — Этот мост?       — Одно поручение — одна награда. Любопытству цена высока, и сейчас оно тебе не по карману, — опустевшие глаза на миг сузились в острый прищур, но так же скоро вернули привычную пустоту. — Как же доверчивы нынче старики… Неужто ты и воображать не стал, что мы можем не сдержать данного обещания? — холод мёртвых глаз окутывал, взгляд душил вниманием. На миг, заблудшим мороком, ему даже почудился азарт, интерес безумного исследователя, блеснувший скальпельной сталью в этой пустоте. — И вот мы ставим тебя перед фактом. Твои старания и лишения не будут оплачены по заслугам. Мы оскорбили твою честь, заставили убить собственного брата, и взамен в награду ты получишь ничего. Что сделаешь? Как поступишь?       — Знаешь, скольким людям подвластно искусство воскрешения? — нагло выставив вторую ногу на подлокотник кресла, спросил Хитрый Лис, с издевательской неспешностью соскабливая грязь ему на колени. — О, я чувствую удивление. Да, ты верно угадал, только мне. Сейчас и всегда — только мне, — осклабился, мимолётно заглянув в по-прежнему пустые и ничем не удивлённые глаза. Но воздух, вопреки безразличию, осевшему в кукольных глазах, густел от господского недовольства, потрескивал за распахнутыми дверьми, ловя волшебным неводом пролетающие мимо ветра за хвосты, закручивая их в туманные вихри. — Неужто ты поверил, будто бы эта жалкая кукла способна меня обдурить? Мастер обучал тебя хорошо, всему, полагаю, что было ведомо ему. Но кто обучал его? Кто, если не я, заботливый старший брат?       — Несомненно, кто, если не старший брат… — покорно вздохнул он и, махнув крылом широких рукавов, выцепил на свет неприметный медальон. — Готов предать ради безделушки.       Необтёсанный, блеснувший первобытной чернотой металл недовольно звякнул по столу, разнося по залу трепещущий вой. Ему недоставало второй части: сердцевина, где обычно устраивался драгоценный камень, зияла выскобленной дырой.       — Это было первым условием, — успокаивая дребезг тёмной стали, Шень Хаолин трепетно провёл по кромке пальцами, едва касаясь вещицы, словно не веря и страшась прикоснуться. — Что со вторым?       — Ответь нам: чем Стражи тебе милее нашей скромной компании? — заметив недовольный отблеск в ядовитой желтизне глаз, он побеждённо вскинул руки. — Грядёт война, а смерти в ней — неминуемая плата. Мы обещаем не погибнуть, но обещать того же для Старейшин не смеем… — улыбнулся он, виновато пожимая плечами. — Так чем же?       — Праздное любопытство, — самодовольно ощерился Хитрый Лис, явно удовлетворённый таким ответом. — Никогда не понимал разделения власти, хочу попробовать единоличное правление.       С тем и растворился, подёрнувшись предрассветной дымкой полевых миражей, не размениваясь на прощания и поклоны. Бестелесной тенью Шень Хаолин скользил по стенам и полу, замер ненадолго у каменных балясин широкого балкона, оглядывая запруженный сад. Единственным уцелевшим свидетельством того, что клык этот, выдранный из лона земли, принадлежал когда-то ордену Шеньсин и носил имя «Шепчущий», был иссушенный персик с артритными угловатыми ветками. Тот затерялся в плачущих кронах ив, в рыжих сполохах цветущего османтуса и разъехался гнилыми корнями в стоялой воде, оплетённый сухими тенётами повилики. Скользнув под сень покатой крыши, он пронёсся чумным ветром над шапками деревьев, заволакивая арониевой сывороткой ветви прогнившего персика. Хитрый Лис исчез, сорвавшись к шатровому городу с порывами ветра, оставил после себя древесный скрип и сладость перепутавших сезоны гроздьев розовых соцветий.