Хроники Иномирья

      Время, замершее в этом забытом всеми богами и демонами дворце, ускользало незаметно. Казалось, ещё недавно он проснулся не пойми где и с кем, содрогаясь от зябкого холодка по обнажённой коже, а вот уже щетина превратилась в неплохую такую и весьма тёплую бороду.       — Не жарь мясо под носом у спящего дракона, — послышался звонкий и удивительно недовольный голос прямо над ухом.       Укутанный в расслабленную тишину и доселе неоспоримое одиночество лузитанец одеревенело замер. Палец, так и не коснувшийся лба трупно-бледного и недвижимого пилигрима, задрожал, разнося по телу искрящееся напряжение. Секундный ступор махом вышиб опору из-под ног, вынуждая его свалиться на задницу.       — Уверен, что он ещё спящий, а не уже мёртвый? — буркнул Леви Дакоста, заприметив маячащий на кромке зрения силуэт. Язвительный и всегда насмешливый тон Цзяня всё чаще пускал по коже терновый озноб, он поморщился, вздрогнул плечами и простонал: — Клянусь, Цзянь, ещё пара таких фокусов, и либо я свалюсь замертво, либо тебе придётся стирать мои обгаженные джинсы…       В ответ ему лишь тихо хохотнули. Цзянь скрылся так же незаметно, растворившись в тени перекошенных книжных полок. По первой поре Леви Дакоста казалось, что тот целиком состоял из странностей. От вычурно расписанных одежд, сшитых точно по меркам неведомых воинов прошлого, и лазурных завитков на веках до способности бесшумно исчезать прямо из-под носа и появляться в самый неподходящий момент.       Озарение настигло его медленно и неспешно, под стать натуре Цзяня, прорвалось сквозь меланхоличное одиночество, грызущий кости холод и затмевающую взор жажду — лузитанец не слышал его шагов. Не слышал ни звона, ни скрежета металлических чешуек на сюртуке, ни шелеста многослойных одежд. Даже слова его возникали будто бы из ниоткуда.       Чудодейственный эффект случайно проглоченной пилюли давно сошёл на нет. Лузитанец то и дело ловил себя на том, как незаметно засыпает в самом разгаре беседы. Что уж говорить о прозорливости, если и теперь, не получив ответа и заблудившись в догадках о сущности нового знакомого, он не приметил, как захлебнулся в дрёме. Поведение этих двоих и вместе, и по отдельности вовсе удручало, хотя бы потому, что даже слепец, едва волочащий ноги, сновал по дворцу куда проворнее его. На любые вопросы они лишь молча исчезали прямо из-под носа, потому он давно перестал удивляться глухой тишине.       Слишком расслабившись, укутанный в дремотное одиночество, он раскинул руки, развлекая себя тем, как на одной пальцы подпекает от жара костра, а на второй их покусывает сквозящий холодок. Случайно задетый ошмёток высохшего мха попал точно в угасающее пламя, зеленоватая вспышка крохотного фейерверка озарила сморщенное и обрюзглое лицо пилигрима. Потерянный взгляд, мечущийся по собственным мыслям, невольно зацепился за танцующие во мраке тени под впалыми глазами.       С трудом оторвав спину от холодного пола, лузитанец продолжил сверлить самого несговорчивого из товарищей по несчастью пристальным взглядом. По правде, ему совсем не хотелось прикасаться ни к ледяному приведению по имени Цзянь, ни к этому старику. Чем дольше Леви смотрел на последнего, тем ярче в душе разгоралось беспокойство. Пилигрим будто бы глубоко спал, но глаза под сомкнутыми веками не метались следом за яркими снами, губы не шептали в запале чьё-нибудь имя, даже грудь его сдулась без воздуха в лёгких и замерла.       — Пойдём со мной, — послышалось эхом из-за книжных полок. Невольно ершась в попытке сбросить со спины табуны игольчатых мурашек, он покорно вздохнул. Шагая за ярко-рыжим огоньком на огрызке старинной ножки стула, Леви брёл след в след по узким коридорам и винтовым лестницам.       Провалившись ногой в сползшую со стены неуёмную бойницу, Леви вскрикнул, закачался на замшелых и чуть скользких ступенях, запутался головой в паутине. Вверх и вниз по, казалось, бесконечной башне разлетелись гнусные ругательства и искристый звон, оповещающий наверняка давно издохшего инфернального паука о том, что кто-то наконец угодил в его ловушку. С трудом сорвав с лица удивительно прочные нити и изрезав себе все пальцы, Леви кое-как выдернул ногу из узкого оконца и, чертыхаясь, вскарабкался дальше.       По первой поре его удивляли и разноцветные огни в каминах, и безвозвратно исчезающие двери, ползающие по стенам, потолкам и полам окна. Пугали книги, требующие закрыть их немедленно или, того хуже, визжащие целым хором оскорблённых девиц так громко, что он до сих пор не отделался от лёгкой контузии. Теперь же всё это казалось просто маленькой неловкостью, такой же нелепой, как спросонья попросить у бариста вместо кофе порцию острой курицы.       — Почти пришли, — словно почуяв грядущий обморок, утешил его Цзянь.       Леви только устало хмыкнул, не слишком-то и надеясь на правду. Казалось, даже время для этого любителя вечернего макияжа текло иначе. То, что для него было едва ли половиной пути, Цзянь искренне называл «почти пришли». На вершину смотровой башни, выбившей из него весь дух похлеще путешествия на Клеригуш после трёхдневной попойки, он вскарабкался на четвереньках. А та оказалась никакой не башней, а самым настоящим маяком, неведомым образом вросшим в толстенные стены дворца.       — Мне было велено помалкивать, но я в том пользы не вижу, — мелодично, играючи и без запинки продолжал Цзянь. — Взгляни, дитя.       Ноябрьское море плескалось у самых стен путаным разнотравьем, уходило далеко за горизонт, поблёскивая инеем на гребнях колосистых волн. Игривый ветер закручивался вихрями на стебельках, разнося по округе запах промерзающей земли и увядающей жизни. Небо, точно старинное и покрытое патиной медное зеркало, разливалось над облаками изумрудной зеленью. Луна меланхолично выглядывала из подранного ложа облаков, окропляя редкие островки лесов острыми алыми лучами.       Лёгкие мигом обдало недружелюбным, склизким и непривычным лузитанской душонке холодком. Струйки едва заметного пара цеплялись за хвосты игривых и колких ветерков, ускользая из-под носа прямиком в рассохшиеся щели меж толстенных стёкол. Голова потяжелела, обращаясь закоптившимся чугунным котелком.       — Какое практическое свойство у маяка посреди луга? — Леви потянулся в карман джинсов, сжимая пачку сигарет дрожащими пальцами.       Заслышав задавленный смешком выдох и невнятное бормотание, Цзянь развернулся, цепким и пристальным взглядом пробираясь в самую сердцевину взволнованной лузитанской души. Стоящий на коленях Леви не то восхищённо, не то ужасаясь засматривался на безлюдный простор, не замечая, как побелевшие пальцы закапываются в мелкий замёрзший пласт каменной крошки и китового жира в поисках опоры.       А за его спиной огромный дворец резал облака ржавыми шпилями и пронзал землю бесчисленными паутинками толстенных цепей. Местами поросший мхом и утопающий под натиском беспощадных плющей, он щурил спрятанные под нахлобученными на голый камень ведьмиными шляпами крохотные бусинки-окна. Почти в каждом виднелся свет. Мерклые, едва заметные блики свечей, тусклые отсветы лиловых огней в масляных лампах сновали туда-сюда, болтаясь в хватке заблудших обитателей.       С хлипенького и покрытого толстым налётом соли маяка на самом краю стен открывался озадачивающий вид: в центре, где полагалось быть самой высокой точке всего дворца, рассыпало листья толстенное дерево. Точно от этой сердцевины разрослось самое настоящее гетто. Деревянные комнатки без окон и дверей висели на ржавых цепях пристройками у здоровенных каменных махин. Кое-где необъятные витражные окна выходили прямиком в глухие стены, тоненькие ручейки кем-то протоптанных троп вдруг обрывались головокружительными лестницами. Те, впрочем, тоже вели лишь в тупики — местным дверям явно наскучило на своих постах.       — Что… — выдохнул он, заворожённо проглатывая студящий голову воздух, пытаясь встать. Набитые соломой ноги предательски подгибались. — Что это за место?       — Твои человечьи предки называли его Outro Mundo, — задумчиво пояснил Цзянь, выискивая в дворцовых крышах ту самую, стеклянную, с узорами хтонических рыбин, плещущихся на волнах разноцветных витражных осколков.       — Я… — Задушенный от волнения лузитанец не бросал попыток отыскать на открывшейся картине нового мира несуразную склейку или оторванный уголок, расслышать сквозь свистящий ветер и шёпот травы знакомый гул поездов и гомон людей. — Бесстыдный ты лгунишка! Я всё-таки умер, да?       Кое-как углядев в отсветах рыжего пламени пилигрима, так и валяющегося в сваленных в одну кучу шкурах, он вдруг заулыбался пакостным котом и отвернулся. Свесив ноги в высоких сапогах из окна, Цзянь похлопал по шаткому и явно рассыпающемуся подоконнику рядом. Ловя взглядом каждую вздувшуюся в панике венку на побелевшем лице Леви, о чём-то хмыкал и перебирал пальцами висящую на поясе бахрому шёлковой кисточки. А лузитанец так и метался то ли перепуганными, то ли заворожёнными глазами по откосым стенам и плещущемуся под ногами травяному морю, замирал, завидев высоко в небе плывущие по своим незримым дорогам дирижабли.       — Человечье дитя умом не блещет, — задумчиво заключил он, с таким же заворожённым любопытством глядя на Леви. — Как бы мертвецы сумели донести до живых название Outro Mundo? Тысячи лет назад над землями этими владычествовала триада лузитанских богов, но огрызок перед тобой принадлежит лишь одной — Атаэгине. Принадлежал, — с тоскливой грустью поправился он, прикрыв глаза. — Она была…       — Богиней возрождения, — перебил его лузитанец, забросив идею искать во всём этом смысл и окончательно поверив в бредовый сон, сложил голову на прижатые к груди колени, не то прячась от свалившегося на него мира, не то всё же поддавшись усталости, покусывающей плечи. — Воплощением весны, по крайней мере так было поначалу. А потом культисты от её имени принялись кромсать на алтарях детей захватчиков, и тогда она стала богиней луны, судьбы и…       Вспыхнувшие в небе огни далёкой баталии между едва различимыми светлячками-парасольками и мастодонтами-дирижаблями на миг отвлекли его внимание, блеснув на жирном камне туманными отражениями. В изумрудном небе, с помпой взрывающихся фейерверков, угасали чьи-то инфернальные жизни.       — Верно, и загробного мира, — впервые улыбнулся Цзянь, щуря лисьи глаза. — Даже мне известно, что языческий пантеон лузитан не выдержал гнёта Римской империи. Человечье дитя увлечено своей культурой, как похвально…       — Отца моего можешь похвалить, а мне не оставили выбора, — не задумываясь, фыркнул Леви, слишком заворожённый падающими за горизонт всполохами обломков. Вспыхнувшая битва погасла так же неожиданно, не оставив после себя ни победителя, ни славы, лишь горящие скелеты воздушных кораблей, терзаемые беспощадным ветром. — Так умер я или нет?       — Решил так, потому что находишься во владениях богини, почитаемой когда-то как покровительница загробного мира? — спрашивая не то себя, не то всё же собеседника, склонил он голову набок, внимательно заглядывая в потерявшие надежду глаза лузитанца. — Полно тебе, подобные слухи рождаются в устах людей, а те молчаливы после смерти, — произнёс он плавно и снисходительно, делая многозначительные паузы между словами, словно учитель для не самых одарённых детей.       — А что ещё я мог решить? — поймав за хвост пренебрежение чужого тона, Леви привычно для себя оскалил зубы, ерша жеребячью гриву. — Что я провалился в клятую Нарнию?       Увлечённые беседой, они не заметили подобравшегося из тьмы лестничных пролётов пилигрима. Тот, не мешкая ни секунды, врезал ладонью по шее любопытного лузитанца и угодливо поймал упавшее в руки тело. Уставший от непокорности собственного меча, пилигрим больше не пытался затеять вразумительных бесед, позволяя охочему до пустословия Цзяню разгуляться.       — Человечье дитя куда сильнее, чем ты о нём думаешь. Одной лишь волей к жизни он может с тобою поделиться и не обеднеть.       — Он — человек, о большем я не думаю, — бросил пилигрим, перехватывая поудобнее удивительно тяжёлого лузитанца. — Не тревожь его мысли кошмарами этого мира.       — Из нас троих лишь я способен сражаться, но я не стану тратить силы понапрасну! — выпалил он, спрыгивая с подоконника. Игривый ветер тотчас засвистел в крыше и звонко хлопнул окном. — Прислушайся к моим словам, тем меньше бед наворотит это дитя, чем раньше примет свою участь.       Развернувшись уходить, Ноа так и замер у первой ступени, щурясь и вглядываясь в лицо, упавшее ему на плечо. Цзянь раздражал до зубовного скрежета и ноющих дёсен, а может, то была всего лишь разыгравшаяся на костях старость. Раздражал своей безусловной правотой. Они оба вздохнули бы с облегчением, вывалив на Леви всю правду разом, но…       — И что прикажешь с ним делать после? — тихо выдохнул пилигрим, с трудом выцепив из размытых очертаний разбитый лузитанский нос и всклокоченную гриву кудрявых волос. — Чем меньше он знает и понимает, тем легче будет вырезать из его памяти этот мир.       Всегда находилось это поганящее всё на свете «но». Но даже мелодия его гуциня, с лёгкостью понуждающая человека забыть неугодное прошлое, а любую тварь и вовсе разучиться дышать и понимать, где враг, а где друг, имела свои пределы. Даже Старой Лисе, держащей на коротком поводке забвение, оказалось не по силам разорвать и сшить сознание Ноа по угодной ей выкройке.       Пилигрим никогда не выбирал лёгких для себя путей. Вот и теперь решил: пусть Леви испробует на нём все беды мира в неведении и останется собой — паршивым лузитанским прилипалой и мечтательным художником. Он никогда не смотрел на тех, кого коснулась знаменитая «Песнь двух дев», даже для него, Цюнци, истязателя и кошмарного сна каждой подлунной твари, зрелище это казалось пыткой.       Он давно усвоил: все решения в жизни одинаково тяжелы, просто платить за них иногда приходится кому-то другому. Поддавшись наставлениям Цзяня, он лишь переложит цену на плечи Леви. И вряд ли цена эта окажется ему по карману.       — И всё-таки ты змей, — с глубокой грустью прошептал он, впервые в жизни почувствовав себя болезненно одиноким. — Твоим мерилом не измерить, как просто искалечить человеческую душу.       По напрягшимся от тяжести рукам пробежала усталая дрожь, пилигрим прижал лузитанца к груди и шагнул вниз, слепо щурясь в серую тьму.       — Славен генерал, способный по достоинству оценить силу своего врага, но какой в том прок, если за спиной у него лишь плащ и меч? — обиженно фыркнул Цзянь, мягко ступая по вихлявым и битым ступеням. — Не упрямься, — плёлся звенящий раздражением голос, застревая эхом под ногами пилигрима. — Пусть человечья душа для меня загадка, но этот мир мною изведан вдоль и поперёк. Прислушайся к моим словам!       Пилигрим, явно не собирающийся прислушиваться даже к возгласам здравого смысла, упорно скользил по ступеням. С удивительной ловкостью лавируя меж плавающих дыр и бойниц, огибал падающие с низенького потолка путаные корни и ещё не ободранные тенёта паутин.       — Даже трава под ногами и воздух, которым вы дышите, не прощает слабости! — не унимался Цзянь, едва поспевая следом. — Твоё стремление сокрыть от него истину взращивает в нём слабости. Мне ничего не остаётся!..       — Смолкни! — рявкнул Ноа, раздражённо махнув седой нечёсаной гривой, прижал провалившегося в беспамятство лузитанца теснее к груди и резко выдохнул: — Его следует вернуть домой, а не запугивать полоумными россказнями.       — Вздор! — ничуть не уступая в паршивости характера, прошипел Цзянь, протиснулся по узкому ходу вперёд и с металлическим лязгом замер, перегородив путь. — Я досыта наелся наивностью твоих фантазий! Попасть сюда — уже за гранью невозможного, а о возвращении в подсолнечный мир и говорить смешно! Ты надеешься вырваться, не отыскав выхода даже из этих стен?       — Доверить его жизнь тебе — вот самая наивная моя фантазия, — вновь холодно и безразлично отозвался Ноа, сверля слепым взглядом мутное пятно посреди серых теней.       — Стервец, — послышалось прямо над ухом, будоражащим шёпотом стекая промозглым дыханием по шее. Образ Цзяня растворился в густой и влажной дымке почти настоящего и понятного звёздного неба.       — Тебе ли этому удивляться… — не удержав раздражение в узде, бросил пилигрим, замирая над последней ступенью. — Отыщи еду и воду, а пустой трёп оставь для женщин дома удовольствий.       — Будет исполнено, — на мгновение оторопев, воспрял Цзянь, взмывая вверх по кручёному хребту лестницы с почти счастливым лязгом металла о камень.       Укрытый во мраке одиночества пилигрим брёл по изученному пути, позволяя лёгкой улыбке устроиться на губах. Тело на руках приятно утомляло мышцы, редкие сквозняки, забирающиеся под воротник, студили кожу. Остатки кострового жара ещё щипали щёки, чуть влажное тепло чужого тела растекалось по костям, пуская по венам усталость. Впервые за невыносимо долгие столетия он чувствовал себя живым.       Уложив лузитанца на софу поближе к полыхающей пасти камина, он подбросил в огонь остатки изрубленных книжных полок, примечая, что суровую зиму даже с такими запасами не пережить. О том, чтобы бежать из хоть сколь-нибудь безопасного укрытия, он и помыслить не смел. Холёный и изнеженный художник похода в неизвестность попросту не переживёт — в это Ноа верил свято.       Заняв сторожевой пост на полу у двери, он скрестил ноги и прикрыл слепые глаза. Когда-то давно и где-то далеко, под не слишком пристальным и почти безынтересным присмотром старшего ученика, он с лёгкостью мог оборвать голоса всем тревожным мыслям. Теперь же он едва лавировал над пропастью, боясь провалиться в то самое воспоминание, вопящее закованными пленниками на каменношкурой твари и провонявшее солью океана. Всё чаще оно приходило в кошмарах, обещая распахнуть двери в явь. Незнание привлекало Ноа куда больше, чем однозначный ответ на то, он ли убил свою наставницу, или сделала это Тень.       В голове, без воли мыслей, чувств и воспоминаний, перещёлкнуло, заверещало механизмом заводной игрушки, и рука потянулась к кисету на поясе, недолго повозившись и вывалив на пол ворох безделиц. Среди подаренных пару эпох назад платков признательности и симпатии, медных монет, попавших спьяну не в тот кошель, и тонких круглых камешков, собранных с обещанием когда-нибудь отыскать подходящий пруд и пустить их блинами по воде, он наконец выудил и крохотные бутыли.       Прикосновение к тончайшему стеклу разбудило ещё свежее воспоминание. И то, вопреки его ожиданиям, не пускало терновых лоз по костям, не вспарывало израненную душу, а разлилось тёплым мёдом. Воспоминание о том, как за старыми облупленными окнами вспыхивали фейерверки и улетали в объятья небес бумажные фонарики. Казалось, он без труда мог разглядеть каждую пылинку на притулившихся к кирпичным стенам картинам, мог поднять с самой высокой полки случайную книгу и точно сказать, что таилось внутри. Не мог он лишь одного — рассмотреть лица наставницы. Сколько бы ни пытался, та лишь смущённо пряталась в мягких тенях кабинета, за влажной гривой белоснежных волос.       Пока мысли цеплялись одна за другую, точно вагоны к локомотиву, конечной станцией которого было бы его помешательство, Ноа поддел ногтем просмолённую пробку и проглотил содержимое.       Под веками блёклыми кляксами расцветал просторный зал, пропахший табаком, рисовым вином и терпкими благовониями. Укутанный в шёлковые ширмы, он тихонько выдыхал собравшийся дурман в круглые оконца. За широкими дверями, украшенными резьбой вьющегося над бесчисленными горными пиками дракона, толпились адепты ордена Шеньсин.       Наблюдая почему-то со стороны, он замер, не в силах выпустить застрявший в горле выдох. В толчее негодующих старейшин и первых учеников Молодой Господин Янь, совсем ещё мальчишка, хватался за белые одежды Старого Лиса. Ноа казалось, что он и так хорошо помнил то заветное мгновение, когда Владыка Весеннего пика принял несуразную заколку и, перебив рухнувший на зал смех, согласился стать ему мастером.       — Отказываюсь, — небрежно бросил Мастер Шень, с нетерпеливой осторожностью вырывая расшитые серебряными облаками полы ханьфу из детских ручонок.       Губы пилигрима, едва тронутые мечтательной улыбкой, поблёкли, обратившись тонкой ниточкой. В повисшей тишине он чётко слышал, как злобно скрежетали зубы Главы клана Янь, слышал даже, как слёзы, прокатываясь по сдобным щекам, падали на лощёные полы.       Старый Лис с поклоном шагнул сквозь обступившую его толпу. Прочие старейшины приговаривали что-то вслед, но пилигрим не слышал, бессменный аромат персикового вина и розмарина увлекал за собой. Вон из зала, прочь от отца и шепотков собравшихся адептов. Это воспоминание принадлежало не только ему, — догадался пилигрим.       Дни мелькали рыжими закатами и студёными зорями, а вечное цветение персиков и неустанно шепчущий дремотные песенки бамбук Весеннего пика так и остались далёким миражом. То ли он и впрямь провёл там не один день, то ли время, попав в клейкую ловушку детской скуки, текло до того неторопливо, что он успел сосчитать все травинки на небольшом пятачке скалы-перемычки.       Мальчишка неотступно караулил у обрыва, перебирая идеи, как подобраться к Владыке Весеннего пика. Но простецкая задачка так и не обратилась в хоть сколько-нибудь действенный план. Даже пропасть, оберегающая покой далёкого сада и его обитателей, казалась ему сущей ничтожностью по сравнению с пропастью, растущей между ним и Старым Лисом.       Редкими ветерками до Молодого Господина Янь доносились задорные смешки, раздражённые приказы старших учеников и щебет бесчисленных деревянных мечей. Временами кто-нибудь выглядывал из густых зарослей, не то из собственного любопытства, не то по приказу Старого Лиса, силясь разглядеть не желавшего уступать мальчишку. Но молочная бездна всякий раз укрывала их недосягаемый берег набегами пушистых волн.       — Ты ещё здесь? — вопили хором дети, разнося перепуганным ветром рябь по высокой траве на его берегу.       — Здесь, — кричал он в ответ день за днём, а голос его и не думал становиться тише.       — Так проваливай! — изредка доносилось в ответ. Пока Молодой Господин Янь соображал, расшатывая языком молочный зуб, чем это он умудрился насолить тем, кто за пеленой тумана его ни разу даже не видел, успел пройти ещё один день.       Временами Старому Лису не удавалось ускользнуть от его ежедневного патруля. Молодой Господин Янь никогда не упускал летящих от Старшего пика бумажных журавлей, спешащих сквозь бездну с посланием, потому знал: скоро тот явится, и он спросит снова.       — Отказываюсь, — повторял тот всякий раз, всё реже удостаивая его хотя бы взглядом.       Пока Молодой Господин Янь неустанно нёс свой караул, пилигрим считал закаты и неудачные попытки, силясь вспомнить хотя бы одну. Он чувствовал прохладу проливных дождей и припекающее макушку солнце. Чувствовал щекочущее касание травы и собравшуюся на носках шёлковых сапог росу, даже голод подгрызал желудок до невыносимых колик, но всё это казалось незнакомым, чужим.       — Отказываюсь, — выпалил Старый Лис, прежде чем услышал опостылевший ему вопрос.       Мальчишка всякий раз заставал его врасплох, появляясь то из высокой травы, то притаившись в тумане у самого края бездны. Не важно, сбегал ли он тайными тропами в ближайший городок за вином и забавами крестьян, или с гордо поднятой головой шагал на совет — Молодой Господин Янь наступал ему на пятки.       Скучающий без дела Владыка Весеннего пика так отчаялся, что решил и вовсе не покидать своих владений без острой необходимости. А острые необходимости случались, да такой паршивой масти, от которых всё громче вопили душевные призывы напиться, и поскорее. Чем чаще янтарные глаза в лисьем самодовольном прищуре натыкались на несгибаемого упрямца, тем сильнее свербело желание дать пинка господской заднице.       Вот и теперь, ловко ускользая от маленьких цепких ручонок, Старый Лис спешил укрыться там, куда им было не дотянуться. До тошноты наевшись чужим безразличием, Молодой Господин Янь не сдержался, прыгнул вперёд на самую кромку обрыва, перегораживая ему путь.       — Доспот… Достач… — лепетал он, задыхаясь не то от усталости, не то от обиды, а может, от страха, силясь хоть на мгновение притормозить непреклонного Мастера Шень.       Удача с самого детства сверкала перед его лицом необъятной задницей. И этот порыв усталой наглости, наперекор всем выученным заветам, советам и толкам о почтительности и смирении, исключением не стал. Рыхлая шапка земли, собранная, казалось, исключительно с подошв обивающих порог недосягаемого пика учеников, тут не держалась. Стоило ему сделать пару неотступных шагов, как твердь под ногами посыпалась сырыми комьями, утягивая мальчишку в млечный туман.       — Достопочтенный, — подсказал ему Старый Лис, перебив испуганный крик.       Едва неоспоримая смерть впервые лизнула пятки, как он оказался в не слишком уж и успокоительной хватке. Цепляясь за ворот белоснежных одежд и содрогаясь от хлынувшей острой солью под нос истерики, Молодой Господин Янь неотрывно глядел в пропасть и всё сильнее стискивал дрожащие детские пальчики на ледяном шелке.       — Слёзы тебе не помогут, — летящим небрежным холодком предупредил Мастер Шень, и тот рвано кивнул, отрываясь от рассматривания заигравшихся в туманной белене ветров и вихрей. Сглотнул наливающуюся колким ежом во рту панику вместе со слезами и заворожённо уставился в солнечные всполохи глаз чужих.       Впервые он видел Владыку Весеннего пика так близко, чувствовал мерно бьющееся сердце и тепло, опасно граничащее с опаляющим жаром. За свою короткую жизнь он не смог подыскать верного сравнения, и потому холодный только для виду Старый Полярный Лис надолго закрепился в его сознании этим украденным мгновением, прозванный взращённым на философских трактатах мальчишкой «жаром жизни». Только сейчас, заглядывая в омут прошлого, он сообразил, что тепло это было всего лишь алкогольным дурманом беспросветного пьяницы.       Тогда, на берегу обрыва, что-то во взгляде Старого Лиса переменилось. В радужках полуденного янтаря плескалось любопытство на пару с удивлением.       — Достопочтенный Мастер Шень не примет тебя в ученики, — продолжил он, незаметно развернувшись в попытке скинуть его на облюбованное плато скалы-перемычки. — Уходи.       — Мне не по душе пик Вечного Источника, — упёрся он, намертво вцепившись в ворот, и как бы тот ни дёргал за руки, ни грозился отправить в объятья к молочной бездне и ни вырывался, удивительно крепкие пальцы только белели, краснели содранной кожей, но упустить не смели.       — Глупое дитя! — похоронив любопытство под толстой насыпью раздражения, просипел Старый Лис, слегка покраснев не то от злости, не то от бесплодных стараний избавиться от назойливого мальчишки. — Ну почему, ответь мне, почему я?       — Доспотачтенный Мастер Шень не боится, — кряхтел он в ответ, из последних сил в дрожащих руках силясь подтянуться повыше. — Не боится Главу Янь, я не хочу быть как он. Не хочу на пик Вечного Источника. Не хочу…       Рывком ухватив его за шкирку, до треска стягивая неумело запахнутый ворот, Старый Лис поднял его поближе к лицу, точно шкодливого котёнка.       — Что за крестьянские прихоти? — распалённо дыхнул он, хмуря белоснежные брови. Злость Мастеру Шень давалась с явным трудом: в глазах мелькали искорки понимания, а его явно непритязательный видок, без должного ухода и переменными голодовками, распалял в них те самые, ещё не оформившиеся сполохи сострадания и жалости. — Ты сын великого клана, одна твоя необдуманная выходка может играючи развязать войну и похоронить весь этот орден под слоем пепла! Неужто твой благородный отец не потратил времени на то, чтобы объяснить тебе это?       Длинная тирада потухла во тьме смеженных век, то ли неосторожным удушьем, то ли долгими днями голодовки, а обморок взял своё. Пальцев на измятой парче с колкими обломавшимися нитями серебра он так и не разжал, оставляя свою дальнейшую судьбу в руках несговорчивого Старого Лиса.       Пилигрим содрогнулся: воспоминание, вплетающееся в полотно его долгой жизни, что-то передвинуло, растолкало и поставило на место давно заброшенный, но так и не собранный воедино пазл. Мастеру Шень ничего не стоило прямо в это мгновение, давно оставшееся в прошлом, вырваться из ослабших пальцев и воспользоваться моментом: всего-то подбросить бессознательное тельце к порогу нужного пика, всего-то постучать в дверь и улизнуть — никто бы не заподозрил в Молодом Господине Янь подкидыша. Нет, все бы решили — он сдался, осмыслил свою оплошность и явился сам.       В тот же миг забытый разговор посреди кобальтово-синих вод, оставленный жалкими крупицами звёздного неба на шёлковой подушке, недовольно заёрзал. Вспыхнуло разом, проносясь перед глазами кинолентой в ускоренной перемотке. В груди похолодело, и пока давнее прошлое баюкало его уснувшее тело в хмельных объятьях, прошлое не такое уж давнее пеленало сердце чёрным льдом.       «И как я мог сказать ей, что ошибся?» — хлестнуло по глазам режущее осознание. Долго винить себя пилигриму не удалось: стиснутые пальцы аккуратно разжали, а безвольное тело легло в мягкие объятия пахучих трав.       Владыка Весеннего пика, спрятав ладони в рукавах, побрёл вперёд, пуская за одеждами позёмки по толстому ковру лепестков, точно незримые хвосты сошедшего со страниц книги девятихвостого лиса. Стоило тому скрыться во тьме, внезапно свалившейся на гору, как любопытство оставленного без присмотра молодого господина разыгралось в крови, резво отшвырнуло забиравшиеся в глаза тени усталости, успокоило боль в ноющих пальцах.       Оглядывая укутанные тенями барашистые шапки персиковых деревьев, перемигивающиеся в ветвях рыжие фонари и текущие мелкими ручейками сквозь траву лепестки, он шатко поднялся. Прокрался вдоль подсвеченных троп на шепчущий зов сокрытого в глубинах пика водопада. Точно бродячая кошка, огибал группки припозднившихся адептов, старших учеников и редких старейшин, настойчиво делающих вид, что его не замечают.       Пилигрим невольно посмеивался — проще было не заметить очевидного и разводить руками, примеряя образ неведения, чем на очередной вопрос Главы клана Янь ответить, что сын его не сдался и был принят на Весеннем пике.       На выстланном мелким камнем плато раскрыл свои объятия падающий, казалось, с самих облаков шум воды. Тёплые прикосновения манили утомлённое тело, обещали спрятать от посторонних глаз в тумане, кутающем всё, от самых дальних побегов бамбука до лачуги с киноварной крышей. Неприметный, издали разивший табаком и свежими опилками павильон Старого Лиса искрился в полутьме утонувших в тумане фонарей первозданным теплом.       Там, за тонкими переборками рисовой бумаги, если привыкнуть к шуму, можно расслышать, как он выстукивает очередную статуэтку из куска дерева. Бормочет разнузданные проклятия всякий раз, как вдарит зубилом по пальцу или загонит под кожу занозу. Слышались и куда более явные, ничем не прикрытые окрики и требования о благоразумии, угрозы и обещания.       Кто-то из безликих старейшин взывал к его совести и здравому смыслу, другие обещали откуп, и с каждой секундой тишины, в которой не прозвучало ни согласия, ни отказа, цена за голову Молодого Господина Янь росла точно грибы после летнего дождя. Впрочем, и первых, и вторых было мало, прочие жужжали растревоженным ульем переиначенное на все лады и такты: «У тебя нет права брать такого ученика!»       — Чего тут забыл, малец? — громогласно и появившись совершенно некстати, удивился Лу Гуан, хлопая пышными ресницами на здоровенных бычьих глазах.       Нарастающий за стенами гвалт разом стих, устланная мелкой россыпью гранита площадь озарилась светом из распахнутой двери. Безликие тени засеменили прочь из неприметного павильона. Не то смирившись, не то испугавшись будущего Главы клана Янь и присущей всей их породе ярости, прятали лица за веерами, расписанными зонтами, прикрывались широкими рукавами.       — Греюсь, — прижимаясь спиной к каменному ковшу у водопада, прохрипел он, разом утратив и смелость, и голос от сковавшего шею страха. Пилигрим с усмешкой наблюдал за громоздким воином в тяжёлой кожаной броне, походящей на чешую какой-нибудь мифической рыбины, и за собой, яростно и испуганно сопротивляющимся крепкой хватке тяжеловесных рук.       — Так чего же ты тут греешься? Поди вон к Достопочтенному Мастеру-проглотителю вин, у него хоть жаровня свободная найдётся. Ты же так только вымокнешь и замёрзнешь! — не убавляя грохочущего на полмира баритона, причитал Лу Гуан, волоча его прямиком к киноварному пятну-домику посреди утонувшего в молоке сада. — А коль замёрзнешь, так это же тебя лечить придётся. А знаешь, кто здесь снадобьями и пилюлями заправляет? Я! Самый ленивый здесь тоже я, так что не хворай, нечего мне тут работы добавлять.       В полнейшем отчаянии Молодой Господин Янь вцепился в хлипенький и заросший колючими лозами забор. Тотчас разодрав до мяса изнеженные ладошки, вскрикнул, заупрямился, без толку вырываясь из бережной, но всё же удушающей хватки грубых рук. Заслышав визги, Старый Лис показался в двери, окинул бесноватую пляску мелкого проныры с неповоротливой махиной, выругался и хрустко хлопнул дверью.       — Удумали они мне тут забавы, — бурчал Лу Гуан, силясь понадёжнее ухватиться за брыкающегося мальчишку. — Словно дел у меня других нет! Давай, не козлись, ослица упрямая, — фыркнул он, ногой распахивая визгливо треснувшую дверь, швырнув Молодого Господина Янь прямиком под жаровню и точно под ноги ничуть не добродушного хозяина.       — Достос… — начал было он и тотчас притих, поймав на себе пронзающий холодом взгляд.       — Отказываюсь, — цедил сквозь зубы Старый Лис, выдёргивая полы одежд из-под неуклюже барахтающегося тельца.       В нос ударил сухой аромат жжёного сахара, пряного табака, плавленого воска и дерева. Пилигрим прикрыл глаза, вдыхая знакомый до боли и скрежета в старческом сердце запах по-настоящему родного дома.       — Да полно тебе, старый, — завалившись под сокрытую за тяжёлым балдахином кровать, пробурчал Лу Гуан, приглушая бас лишь тем, что поленился оторвать лицо от простыней. — Сколько можно мальца изводить? А ты его не слушай, отказывается, как же. Обиделся он, точно девица недалёкая, от заколки твоей.       — Помалкивай… — сконфуженно и визгливо бросил он, меча взгляд то на притихшего мальчишку, то на заблудившегося в своей наглости старшего ученика. — А того лучше проваливай, час ко сну давно отбили, а ты всё шастаешь!       Тот лишь лениво отмахнулся повисшими с края кровати пальцами и поглубже забурился в мягкие простыни, всё так же приглушённо причитая:       — Неблагодарный… Если бы я тут не шастал, ты до утра бы их брюзжания слушал, — ничем не прикрытым укором, сдобренным неподобающим уколом, возразил Лу Гуан, приподнялся, изгибаясь в жилистой спине, точно конвульсивная рыбина, выброшенная на берег после шторма, добавил, зловеще похрипывая: — Или того хуже… Не шастал бы, так к утру под дверью уже стояла его свирепая мамаша! — Сплюнув налипшую на губы опилку и не то распробовав её вкус, не то припомнив о чём-то своём и далеко не сладостном, скорчился. — С претензией в лучшем случае, а в худшем — с кнутом!       Мастер Шень тотчас скривился следом, смолк, неуютно поведя плечами. Глянул мельком в так и распахнутую дверь, из-за которой к разбросанным повсюду опилкам уже нанесло приличный бархан увядших лепестков. Сощурился, выслеживая полуночных соглядатаев в ежевичном тумане под деревьями, и явно кого-то спугнул. Щёлкнув деревянным засовом и занавесив окна, он облегчённо выдохнул, а Лу Гуан и не думал обрывать нравоучительный рассказ:       — Ох и всыпала она мне однажды! По умности напился и от глупости как отвесил ей… — хохотнул он, пустив бровями многозначительную волну, но, вовремя спохватившись, смолк. — Годов эдак пять спина потом горела…       Пилигрим с удивлением и злобой, сведя тонкие брови к переносице и поблёскивая кровавым огоньком на радужках, буравил нарисованную воображением медвежью спину утопающего в шелках Лу Гуана. Молодой Господин Янь не сводил таких же удивлённых и переполненных любопытством глаз со Старого Лиса.       Тот казался ещё выше, словно бы гора, упёршаяся белоснежной макушкой в пряные облака дыма не то из жаровни, не то из тонкой трубки. Пока Старый Лис ловко и хлёстко перебрасывался проклятиями, он утопал в плещущемся тепле янтарных глаз.       — Достопочтенный Мастер Шень, — едва слышно и без запинки прошептал он, разом усмирив полыхающую перепалку. — Этот ученик просит вашего покровительства.       — Заладил! — всплеснул руками Старый Лис. Рассыпая налипшую на рукава стружку, он устало махнул пальцами в его сторону, сверля требующим поддержки взглядом Лу Гуана. — Я ведь тебе сказал…       — Соглашайся, тогда с меня три кувшина того сливового вина, — поднявшись на локтях и заговорщически подмигнув Молодому Господину Янь, перебил тот. — Два месяца, небо тебя помилуй, Лис ты старый! Сколько можно малька изводить обиженными выходками! Хотя, если обдумать, то кто ещё кого… — усмехнулся он и тут же уклонился от полетевшего в него идола какого-то крестьянского божка.       Молодой Господин Янь задорно хохотнул, наблюдая за беззлобной перепалкой, которая очень скоро станет ему родной. Получил молниеносный и крайне вразумительный подзатыльник от мастера Шень, смолк, уронив глаза в истёртый пол.       — Не к слову будет сказано и не по делу вспомнено, но весна ведь на изводе… — не замечая ничего вокруг, продолжал Лу Гуан. — Эй! Старый, слышь, чего? Весна, говорю, вот-вот — и всё, кончится. У той красавицы из таверны наверняка настойка на сливовых цветах подоспела, — прошептал он, облизнувшись, вспоминая не то красавицу, не то всё же выпивку, умостив раскрасневшуюся наглую морду на кулаке.       — Ладно, — выдохнул Мастер Шень, в предвкушении поигрывая губами. — Ладно, уговорил. Отныне ты, напомни имя… — замялся на мгновение он, поглядывая то на старшего ученика, то на новоиспечённую проблему в списке личных дел. — Ну да бес с ним. Отныне и навек ты мой ученик, а теперь поди прочь.       Не успел Молодой Господин Янь обрадоваться, расстроиться и поспешить исполнить первое в жизни поручение учителя, как его тут же притормозили:       — Куда же он пойдёт? — встрепенулся Лу Гуан, жестом приманивая его к себе. — Никуда, верно, правильно, тут он останется до утра, — заулыбался он и добавил уже шёпотом, ухватив подоспевшего мальчишку за руку: — Ты уж передай госпоже Се, кто тут хлопотал за тебя. Усёк? Ей, знаешь ли, тоже родной наш пик Вечного Источника был не по душе…       Прежде чем припомнить ответ, начисто стёртый из его памяти, пилигрим распахнул глаза и в недоумении прошептал:       — За выпивку?! — Задыхаясь тихим возмущением, он не заметил, как бутылёк в руке рассыпался в пыль. — Старая Лиса, да чтоб тебя бездна…       По комнате разнёсся глухой удар, приправленный тихим бормотанием. Так и зависнув на полуслове, не придумав соразмерного провинности наказания, он повёл головой, поддавшись слуху. Чужое сердцебиение разносилось по мигом опустевшей голове эхом глубокого колодца, взволнованное, неровное и непростительно чёткое. Следом в нос ударил запах пота и остатков крови.       — Не трогай меня, — просипел он, прижимаясь к стене.       Послышался терпеливый вздох, Леви гулко и противно заскрипел куском угля, заканчивая портрет, захлопнул исписанную книгу с глухим хлопком и встал. Помялся, сунув руки по карманам, сжал заметно помятую и истрёпанную пачку сигарет и, покачиваясь с носка на пятку, пристально выискивал знакомые черты в старческом лице пилигрима.       — Ладно, не трогаю. Могу я выйти прогуляться? — шагнув к нему чуть ближе, спросил Леви и тут же затих, настороженно вслушиваясь в ответ.       Пилигрим вытянул ладонь и, сжимая кулак, задумчиво произнёс:       — Видишь здесь поводок?       — Нет, — не понимая грядущей ловушки, отозвался Леви Дакоста, всерьёз высматривая что-то на ладони.       — Тогда с чего решил, что тебя держат? — едва слышно усмехнулся пилигрим, поднявшись с места.       Пробурчав что-то невнятное и явно оскорбительное, лузитанец прошмыгнул за порог, сверкая уязвлённой гордостью и поднятым средним пальцем. Только вот пилигрим, к своей ослепшей радости, того не замечал, лишь слышал возмущённые шарканья кед по камню.