Хроники Иномирья

      Шипение и клёкот наречия аборигенов разносились с дыханием по лицу и шее. Тонкие когтистые лапы упирались в лихорадочно вздымающуюся грудь. Волна отвращения пронеслась по телу с треском в напряжённых мышцах, Ноа всё пытался смахнуть с себя здоровенный и бесформенный клок чёрной, провонявшей падалью и влагой шерсти, но не сумел и пальцем шелохнуть. Чужая тяжесть выдавливала из лёгких обрывистые клокочущие хрипы, он всё щурился в кроваво-слюдянистую тьму, высматривая очертания наведавшейся по его душу твари. Яркие скарлатные огоньки там, где полагалось быть глазам, спёртые и горячие выдохи из распахнутой острозубой пасти. Слишком близко — трубили сирены тревоги.       Не то мара, не то итог сваренного в бренную кашу мозга, с ним не говорила; только повторяла снова и снова, в надежде, видимо, что её поймут. Тонкими струйками в сознание просачивались воспоминания. «Не умер», — с толикой разочарованного удивления заключил пилигрим. Подавившись ещё одним тлетворным, пропахшим гнилым мясом и свежей кровью выдохом, он попытался было отвернуться, но не сумел даже глаз прикрыть. Обострённый паникой слух сводил с ума: Ноа всё старался расслышать и понять хоть что-нибудь, помимо шипения не то пробитой шины, не то гадюки: шорохи, шаги или смех. Кого-нибудь, кто скинул бы с него эту тварь, — но кругом царила тишина.       Крамольная мысль, зародившаяся в кишках лютым холодом, пронеслась по венам. Его бросили умирать или сочли уже мёртвым? Не ослушался ли его приказа меч и не лузитанская ли кровь оседает на нём сейчас мелкой моросью с каждым выдохом этой твари? Испуганная ярость вспыхнула в помутневших, покрытых серой поволокой глазах свечным огоньком. Пилигрим врезал ладонью точно в щуплую и костлявую грудину. Тварь уклонилась, обиженно визгнула, отлетела в потолочную тьму, не забыв на прощание хлестануть длиннющей влажной гривой по лицу.       — Стерва, — прохрипел он, торопливо вдыхая сладковатый и жаркий воздух.       Дурман, трусливо поджимая куцый хвост неясных обрывков, сбежал следом. Пилигрим долго ровнял сбитое до истерики дыхание, щуро пялился в потолок сквозь кровавое марево, угадывая, где шевельнулась подстёгнутая адреналином фантазия, а где мелькнул инфернальный силуэт. Картинка перед глазами на кроху просветлела: то ли побудка шибанула неожиданно, расставив по местам выбитые шестерёнки, то ли ещё какая дребедень, — раздумывать об этом не давал нескончаемый ропот.       Прислушавшись, он кое-как угадал знакомые голоса сквозь сквозняковый пересвист, костровый треск и стук собственных зубов. Двое, наверняка поначалу договорившиеся вести себя тихо, забылись в пространных рассуждениях.       — И где ты их взял? — недоверчиво бурчал сталью голос, звонче, чем то требовалось.       Кипящая в голове кровь мало-помалу утихала, картинка перед глазами мутнела, а слух делался всё острее, и, на счастье, Ноа больше не угадывал в давящих на голову полках ни притаившегося шороха, ни любопытного ворчания или цокота когтей. Пилигрим слышал только, как его меч, позабыв недовольство и ревность, что-то любопытно обнюхивает глубокими и сиплыми вдохами.       — Прямо тут, — горделиво отзывался Леви Дакоста. — Вон за тем шкафом их целая куча. Заметил, пока выбирал, чего почитать. Ядовитые? Выглядят, как точно ядовитые…       «Живой», — отметил пилигрим и тут же себя отругал: меч, конечно, всегда был сварлив и своеволен, не боялся скинуть хозяина в костоломные объятия с земной твердью, но приказам перечить никогда не осмеливался.       — На похлёбку сгодятся, — хмыкнули ему в ответ, и по библиотеке разнёсся тихий рваный треск и плеск кипящей воды.       — Куда?! — торопливо скрипнули витые ножки софы по голому камню, лузитанец охнул: — В самом деле, Цзянь, не тебе же это есть, а мне! Я пока на тот свет не собирался… — причитал он до того обиженно, что пилигрим невольно улыбнулся то ли со злорадством, то ли с облегчением. — Если ты мне, конечно, не солгал, и я уже не на том свете… — добавил он уже растерянно и так тихо, что ему едва-едва удалось расслышать.       — Не пеняй на меня за всякую пакость, — разобиженно буркнул Цзянь. — Человечье племя тешит себя ложью, а я даже слов таких не знаю.       Послышалась возня: кто-то поднялся с места, слепо шарясь по грудам сваленных книг и обнищалым остаткам переломанных полок — наломать новых никто не решался, слишком уж чутко и бережно они хранили пилигримов сон. Ноа хмыкнул: «Цзянь?» Не удержался и сдавленно хохотнул: имечко он себе выбрал, конечно, не подкопаешься.       Чуть посмаковав мгновение спокойствия и тишины, когда мирские заботы ещё не охватили усталый разум, а сон уже окончательно сошёл, пилигрим удивился: спину приятно грел пушной мех, в камине позади трещал костёр, пахло сладким цветением персиков и до боли знакомым холодком Весеннего пика. Принюхавшись, он угадал: кто-то стащил из его кисета благовония. Хлопнув себя по поясу и не обнаружив там или поблизости утерянной вещицы, Ноа нахмурился с ясным намерением пойти и вызвериться, если уж не за то, что его нагло оставили на растерзание местным тварям, так хотя бы за то, что кто-то посмел рыться в его вещах.       Под шёпот перепалки Ноа посуровел. Неужели не узнал? А если не узнал, то почему? Впрочем, ответ подоспел довольно скоро; стоило ему от досады стиснуть зубы, как те отозвались тупой болью. Она пронеслась по телу каскадом, от нахмуренных бровей до онемевших пальцев ног. Он хотел было чуть размять ноющие виски, но едва коснувшись шероховатой кожи с глубокими морщинами, отпрянул. А кожа, в свой черёд, разразилась зудом от немилосердного касания сухих грубых пальцев, покраснела, зашлась горячим током крови.       — Старик, значит, — глуповато усмехнулся он хриплым, осевшим до свиста шёпотом.       Обгрызенные немилосердными столетиями суставы болезненно заныли, а не раз переломанные кости скрежетнули и треснули от веса жалких остатков мышц и одрябшей кожи. Даже мозг, казалось, усох, освободив место в трухлявой черепушке, и теперь бился о стенки с глухими перекатами горошка, законсервированного в банке. Конечно, как бы его узнали? Впрочем, пилигрим улыбнулся вновь — впервые пощёчина от госпожи Удачи пришлась ему по душе. Нет, доблестной смерти, в какой его обвинили, Ноа не хотел. Скорее даже наоборот, он бы не отказался от безызвестной жизни, но после смерти Шень Юань, после того, каким чудовищем он предстал перед братом, такая жизнь была бы для него роскошью.       Тихая, почти супружеская перепалка бурлила вместе с закипающей на костре похлёбкой, то и дело срываясь на смешок или издёвку. А он, впервые оставленный на произвол судьбы, позволил себе задуматься, пройтись вдоль ровно стоящих полочек собственного разума и расставить выбившиеся коробки по местам. Пилигрим понимал: шанс на такую благодатную тишь в компании лузитанца выпадет ему ещё не скоро.       Заклинатели, внезапно покинувшие ряды Стражей, не обещали ни одному из миров ничего доброго. Братец, свято верящий в благородство и рассудительность отца, и того хуже — сулил ему личную головную боль. Волчонок… Нет, эту коробку он пока оставит, обойдёт стороной. Слишком уж тошно от воспоминаний о нём.       — Алиса Леблан и её Тень… — смакуя каждый слог на языке, прошептал он и, усомнившись в предположении, поправился: — Тень и её Алиса Леблан.       Первая особенно остро врезалась в чуть посветлевшее сознание. Постыдное понимание, от того как ярко светились её глаза, заныло под сердцем ядовитой занозой: по её ли воле Тени брата не сумели овладеть разумом пилигрима. Золото, полыхнувшее тогда в собственных глазах, понуждало его зарываться всё глубже в дебри поросшей мхом и терновником памяти — не так уж много на свете людей, способных похвастаться таким цветом. Всего-то один, как ему думалось. «Смотри, что она сотворила…» — ложась тенью сомнений на и без того не слишком светлый образ наставницы, науськивал его шёпот.       Припомнив и кошмарный сон, случившийся в Порту, и смятый в кашу череп одного из трупов, пилигрим втиснул недостающий кусочек пазла в общую картину. Посмела бы она убить человека? Пусть и с трудом, Ноа готов был в это поверить, но сколько бы он ни думал, причин такой выходке не нашёл, только опровержения. Могла ли она использовать его? В этом пилигрим не усомнился и на миг. Кем же была Тень?       — Не стану я это есть! — вскрикнул в запале лузитанец, перебив мысли пилигрима. Он притих, затаил дыхание, заслушиваясь полыхнувшей перепалкой. — Я мужик или кто? Давай мясо! — фыркнул он, послышались нервозное чирканье кремня на расхлябанной зажигалке и чуть скомканная сигаретиной речь: — Да, я их нашёл, но чёрта с два ты сунешь в меня грибы! Я вообще их не ем, к твоему сведению.       Цзянь в ответ только бурчал неразборчиво, скрипел зубами, гремел котелком и ворошил угли в камине, точно благопристойная, но не слишком довольная жизнью жёнушка местечкового пьянчуги. Глубокая, томительная и такая сладкая затяжка оборвала режущие уши чирканья. Принесённые сквозняком, в нос закрались тонкие нотки дешёвого табака. Пилигрим собрался с духом, попытался подняться с явным намерением кого-нибудь да спасти. То ли лузитанца — от скорого бешенства его меча, уже искрящего в воздухе с такой силой, что волосы разлетались пушистым одуванчиком. То ли меч — от капризного норова их, теперь уже общей, головной боли.       Попытался, но не сумел поднять даже головы — в ту словно залили плавленого чугуна. Тело заныло от усталости, а былые раны, даже самые страшные и старые, пронёсшие его по тонкому лезвию между жизнью и смертью, казались теперь такой пустяковой ничтожностью, что глаза самовольно наполнились слезами.       — Кто не охотится, тот ест, что дали. Молча, — удивительно спокойно отозвался Цзянь. — Ничего отравленного или ядовитого здесь нет. Есть то, что убьёт тебя, и то, что убьёшь ты. Уж грибы-то, — добавил он с ехидцей, — даже ты осилишь, если не подавишься.       Напряжённая тишина оборвалась недоверчивым прихлёбыванием. Лузитанец послушно шкрябал отысканной где-то ложкой по такой же отысканной невесть где деревянной миске — вылавливал мясо, — угадал пилигрим. И пока он с некоторой обидой латал задетую гордость — сам-то не отыскал ничего, кроме котелка да мха, — Цзянь молчал, слушал хлюпанье, сытое и, кажется, вполне довольное чавканье.       — Ну как? — робко уточнил он, а пилигриму вдруг ясно представилось, как его меч стеснительно мнёт передник и краснеет, точно какая-нибудь служка в глухой таверне, в которую заявился сам царь земной. — Нравится?       — М-м, — неразборчиво отозвался Леви Дакоста с набитым ртом. — Une pisse! — задорно и нарочито хвалебно воскликнул он, прожевав.       До того простая и глупая беседа что-то оборвала в пилигримовой душе. Вопросы, терзавшие его до внеочередной отключки, боль от внезапной побудки и разыгравшейся старости — померкли. Только щипало в средоточии сердца, словно иголка пустила по венам круг и там застряла в каком-нибудь предсердии, болезненно прокалывая клапан или желудочек. Что же он натворил? Как допустил? И почему, чёрт возьми, себя ни за что не винил? Не винил за смерть самого дорогого и близкого, загубленную жизнь этого несносного лузитанца и за опороченную любовь оставшегося где-то далеко позади Волчонка?       Пилигрим кое-как оторвал взмокшую спину от сваленных в одну кучу шкур, сел, точно мертвец в гробу, и, не различая ни боли физической, ни душевной, уставился в никуда. Привычная кровавая слюда перед глазами поплыла кругами, зрение чуть прояснилось, но легче почему-то не стало. Какой-то пустяковый разговор распахнул ту самую коробочку с насмешливой биркой «Не вскрывать до Рождества» — и не было там ни желания с опостылевшей жизнью покончить, ни намерения кого бы то ни было погубить, растоптать устои или забыть данные клятвы. Там вообще ничего не было.       Ни печали, ни радости, ни настоящей злости, ни искренней любви, даже безразличия, в которое он так свято верил, какое стало ему и хребтом, и сердцем, не было. И вовсе не потому, что когда-то давно и где-то далеко пилигрим — Янь Кэсин, Ноа — зовите как хотите, — стоически и благоразумно запер все чувства на замок. Там, глубоко в душе, так и не зародилось желание защищать людей, стремление карать пробравшуюся в подсолнечный мир заразу. Осознание накрыло его лидокаиновой волной, разом утихомирив все тревоги, — с момента своего первого вдоха он был пустышкой.       Он боялся, замечая страх чужой, почитал, когда того требовали, совершенно не понимая зачем, а любил… Любил только по какой-то причине, очень весомой и значимой, не из чувств любил, а из любопытства — да и случалось это всего-то пару раз за жизнь.       Сбоку, за книжными полками, послышалась возня и робкие шаги. Пилигрим вздрогнул и, не зная, куда деться, упал в провонявшие собственным потом и мокрой шерстью ковры, хотел даже повернуться на бок, чтобы уж точно не угадали его пробуждение, да не успел. Только глаза прикрыл, а шаги уже были у самого уха. Точно не Цзянь — этот паршивый змеёныш двигался бесшумно, значит — лузитанец.       Следовало бы испугаться, но сердце мерно толкало кровь по венам. Даже устыдиться у него так и не вышло — землисто-серую кожу обдало холодком. Леви Дакоста присел, упёрся коленями в меховую кромку ковров и умело, словно бы делал это не впервые, завёл за ухо седые пряди. Чуть приподнял его за голову, мягко надавил на подбородок. Пока пилигрим в растерянности соображал, что вообще происходит, в горло хлынула остывшая похлёбка. Совершенно безвкусная, пресная и до того противная, что он всерьёз вознамерился вскочить и выплюнуть её лузитанцу в лицо.       — Сам, значит, травиться не собираешься, — усмехнулся Цзянь, появившись с другого боку, как всегда неожиданно. — А его травить — так запросто?       Скудный поток похлёбки, клокочущей в сжатом от отвращения горле, прекратился; Леви Дакоста нервозно вздрогнул, болезненно врезав краем миски ему по зубам. Тихонько приоткрыв один глаз, пилигрим высматривал сквозь опущенные ресницы неясные очертания. «Не смотрит», — угадал он и быстро выплюнул гадкую грибную слизь назад в миску.       — Я даже не подумал… — сконфуженно пролепетал Леви Дакоста, торопливо переворачивая пилигрима на бок и вытряхивая хлопками по спине содержимое его рта наружу.       На ковры и пол брызнуло жалкими остатками бульона, прилипшего к языку. Пилигрим с явственным облегчением выдохнул и тут же затих, почуяв, что его жалкую попытку обвести их вокруг пальца раскусят. Почуяв на себе пронзительно острый, испытующий взгляд — не то догадавшегося Цзяня, не то обеспокоенного лузитанца, — пилигрим уж хотел было «внезапно» очнуться. Но Леви опомнился раньше:       — Надо же его чем-то кормить! И ты ведь сам сказал…       — Сказал, — брезгливо фыркнул стальной голос Цзяня, кружащий в сквозняках над головой. — Есть то, что убьёт тебя, и то, что ты убить способен. О нём речи не велось: его и пыль задушит без труда. Нянчись, если так уж не терпится. Только не скули потом о его неблагодарности.       — Epá! — окликнул лузитанец и тяжело вздохнул, отирая с серого и морщинистого лица остатки каши рукавом ханьфу. — Разве можно так — он ведь всё слышит и понимает… — раздосадованно буркнул он куда-то в сторону.       Пока пилигрим соображал, с чего бы похищенному едва ли не из-под крыши родного дома человеку растрачивать силы на заботу о нём, Леви Дакоста уже отставил миску и, усевшись в ногах, принялся бережно стаскивать сапоги. Первое прикосновение к голой коже резануло отвращением и ужасом до того оглушительными, что ему всерьёз подумалось, будто всё это добродушие — чистой воды притворство. Лузитанец же, не замечая напрягшихся мышц, играющих желваков и стиснутых кулаков, издевательски неторопливо разминал икры и голени.       Когда же эти пытки во благо исключительно совести спасённого Леви Дакоста подобрались к бёдрам, пилигрим не выдержал. С мыслями о том, что уж лучше пусть ему разобьют кулаки об лицо, чем терпеть эти планомерные и хладнокровные истязания, он дёрнул ногу из чужой хватки. Лузитанец ойкнул и тут же его послушно отпустил. Взамен пытки телесной подоспела пытка моральная: Ноа ясно чувствовал, как его прожигают внимательным, почти дотошным и донельзя напряжённым взглядом.       Умом он, конечно, понимал: следовало бы что-нибудь сказать, да хотя бы попросить оставить его в покое, но язык предательски прилип к нёбу, а ресницы сплелись мертвецкими узлами. Пилигрим чистосердечно признавался — он совершенно не знал, как объясниться с этим португальским прилипалой. Казалось, стоит ему раскрыть рот, как в уши Леви Дакоста тут же польются обвинения. Всё тело разрывало от отвращения и колких стаек мурашек, Ноа страстно хотелось истошно визжать, забившись в угол.       — Вы очнулись? — робко потормошив его за вспыхнувшее моментальной болью колено, спросил лузитанец. Получив в ответ только мерный и тихий, будто бы сонный выдох, он облегчённо улыбнулся и продолжил: — Это ничего, вы в надёжных руках, ни о чём не переживайте. Я, конечно, не врач, но мне приходилось заботиться о… родителях, — приободряюще вещал он, аккуратно скручивая штанину едва ли не под самый пах, настырно испытывал остатки терпения пилигрима. — Удивительно много можно узнать от медсестёр за букетик и пару комплиментов.       Он всё болтал и болтал с извечной смешинкой в голосе, без запинки, передышки или хотя бы скромности, посвящая его во все подробности собственной жизни. О том, например, как дед его тоже вот так брыкался, и порой ему чудилось, что тот наконец очнулся. О том, как ещё не наученный сестринскими мудростями, он нёсся в кабинет врача, собирая по пути все углы, столы, стулья и выскочивших из ниоткуда пациентов. Даже о том, что в итоге он получал лишь скорбную мину и очередной неутешительный прогноз, Леви Дакоста говорил с улыбкой. Да, с вымученной и наверняка кривой, а всё-таки с улыбкой.       Так, выслушивая безусловно грустную, но совершенно не трогающую струн его души повесть, пилигрим покорно терпел. Каждое прикосновение планомерно соскабливало с него кожу и посыпало занозливыми иглами соли голое мясо. Тело прошибало дрожью и ледяным потом, стиснутые зубы обращали стоны в тихие выдохи. Он ясно слышал, как под напором пусть умелых и весьма аккуратных пальцев трещат кости и рвутся мышцы. Боль эта против его воли поднимала из глубинного мрака то самое воспоминание, в котором он сам себя наградил неприязнью к чужим прикосновениям. От коматозного провала в очередную пакость, случившуюся на его жизненном пути, удерживал лишь голос, ставший вдруг тошнотворно невыносимым:       — А она мне говорит: «Ты бы пореже заглядывал, а то с такими родственниками нам совсем работы не останется», — добродушно хохотал Леви Дакоста, пересчитывая пилигримовы рёбра и позвонки. — Но я-то знаю — их моя ба подкармливала своей фирменной рыбой. Цветы — это, конечно, хорошо, но наши девушки предпочитают вкусно поесть. Вернёмся, выпрошу у неё рецепт. Так же вкусно приготовить не обещаю, но я не я, если хотя бы не попробую.       — К слову о еде, — шумно и устало выпалил он, отцепившись наконец от пилигрима. — Я вроде не умер, так что пора бы вам…       — Давай я, — на заранее утомлённом выдохе перебил Цзянь.       Пилигрим, удивлённый и благодарный, успел лишь подумать, погадать, сколько же он провалялся во сне, раз такие неожиданные исчезновения и появления его меча лузитанца ничуть не пугали.       — Хорошо, — неуверенно согласился Леви Дакоста, укладывая его назад в чуть сбитые бугром на манер подушки шкуры. — Если понадобится помощь…       — Не нуждаюсь, — небрежно отмахнулся Цзянь.       — Может, тогда… — замялся он, послышался торопливый шорох парчи. — Халат вернуть? Мне-то без надобности…       — Скройся ты уже с глаз! — нетерпеливо гаркнул он, и тот послушно, но не очень охотно зашагал прочь, противно шаркая кедами по полу.       Пилигрим позволил себе тихий, едва различимый выдох, жар, не то унесённый португальцем, не то задушенный Цзянем, схлынул, и по телу разлилась приятная прохлада. Стылые руки приподняли его за плечи. Мимолётная заминка, и вот он уже упирается спиной в чужую грудь, а саднящим копчиком — в колени. Цзянь поводил краем миски по губам, мазнул остывшей и подсохшей похлёбкой прямо под носом — запах не то чтобы был неприятным, обычное мясо, сваренное без специй, да грибы. Смущала пилигрима, помимо собственной беспомощности и необходимости терпеть выстраданную и непрошеную заботу, только консистенция. Он никак не мог отделаться от мысли, что кто-то точно уже пожевал это варево, а стоило подумать об этом чуть дольше, во всех красках подстёгнутой от слепоты фантазией, как он готов был заблевать всё вокруг.       — Как тебе? — усмехнулся Цзянь. — Вкусно?       Если Леви можно было как-то обхитрить, перетерпеть или, если уж с этим не вышло, убедить, будто ему почудилось, то с Цзянем такие фокусы не прошли. Впрочем, выяснять наверняка сил у него не было. Каждая косточка гудела, мышцы крутило так, будто их протащили через тупые лезвия мясорубки. О том, как зудела кожа, даже там, где лузитанец его не трогал, и думать не хотелось. Пилигрим только содрогнулся всем телом. Цзянь заметил, как табуны брезгливых мурашек поползли из-под рубашки по выступающим ключицам вверх по шее. Прошлись даже по морщинистым сухим щекам и лбу, потерявшись в чёрных с густой проседью волосах.       — Знал, что тебе понравится, — довольно ворковал Цзянь, куда менее милосердно и бережно надавливая на подбородок, понуждая открыть рот.       Ноа вяло завертелся, заупрямился, посильнее стиснув губы. Раскраснелся не то от сопротивления, не то от злости и выпалил:       — Изгаляйся, пока можешь, — цедил он сквозь зубы и вертел головой, настырно сплёвывая обратно в миску льющуюся в рот похлёбку вместе с проклятиями. — А лучше добей, иначе я оклемаюсь и уже сам над тобой позабавлюсь.       Он не имел привычки разбрасываться обещаниями, а особенно угрозами, но Цзянь, прекрасно об этом зная, только хохотнул. Тепло как-то, по-отечески, пилигрим бы даже предположил — по-доброму, не продолжи он пихать эту мерзкую слизь ему в рот.       — Думаешь, я не пытался? — приторно усмехнулся он и, не дав пилигриму ответить, добавил без тени страха, сомнения или хотя бы совести: — Пытался, и не раз, да только вот ты никак не подохнешь. Что-то она с тобой сотворила, эта дрянь Юань. Прости, не стал я «припасённой пулей». Твоя жизнь мне тоже не по душе, и побольше, чем тебе, уж в это ты поверь. Богомерзкое создание…       Пилигрим только что-то безотчётно хмыкнул: ни удивления, ни обиды. Словно вели они пустяковую беседу о погоде. С детства ему талдычили про какую-то там особую кровь и что ни одной твари она не по вкусу. А меч его был самой настоящей тварью, как бы он ни отпирался, потому и признание это не стало для Ноа новостью. Хотя, с долей самолюбования, пилигрим не отрицал и того, что Цзянь его невзлюбил за личные качества.       Не удивило его и предположение о Старой Лисе. В конце концов, её учеником он был всего-то годков пять от силы, а получив в руки меч в обмен на клятву служить верно и преданно, и вовсе стал никем. Сомнений не было: Шень Юань даже после смерти собственной не позволит ему распрощаться с жизнью. Кое-как приподнявшись повыше, пилигрим плотно прижался спиной к ледяной груди и поморщился.       — Больно? — уточнил тот не столько из беспокойства, сколько желая убедиться, что, конечно же, больно, и почти наверняка этому порадоваться. Пока Ноа постигал, был ли его меч так глуп, чтобы думать, будто такой пустяк мог его хоть сколько-нибудь задеть или оскорбить, или всё же знать он хотел о боли физической, Цзянь продолжил: — Немудрено, это человечье дитя и камень так достанет, что тот ноги отрастит да сбежит. Злись, конечно, кто же тебе запретит, но сработало ведь. Очнулся-таки.       — За человечьим дитём иди присматривай, как было велено, — прошипел пилигрим, каким-то чудом, не иначе как в чистой злобе отыскав сил, отпихнул от лица назойливую руку. Да с такой силой, что клятая похлёбка расплескалась по полу окончательно, а деревянная миска треснула надвое, влетев в ближайший шкаф. — Тут тварь безнаказанно шастает, а ты со мной возишься!       — Они тут повсюду, — бесхитростно пожал плечами Цзянь, осторожно разглаживая и заправляя выбившиеся одежды, остужая жгучую перцовой болью кожу. — Только вот странность — плевать им на него.       Тому, что эти прикосновения не отвращали ни его тела, ни разума, как случалось с любыми другими без исключения, пилигрим не удивился. В конце концов, Цзянь был отчасти его плотью, немного кровью и душой. Всего капелькой, конечно, и только той, что повисла ошейником повиновения на душе истинной. Да и прогнать его Ноа пытался исключительно от обиды и в знак протеста. На деле Цзянь его успокаивал: остужал и приносил приятную прохладу не только горящему телу, но и застрявшему в тягостных и удушливых мыслях разуму.       Впрочем, к протесту его не прислушались, угадали, но потакать не стали. Цзянь перехватил его поперёк груди, притянул поближе, усадил кое-как и с двух сторон прижал бёдрами, чтобы не рухнул. Пилигрим устало уронил голову ему на плечо. Стараясь вытравить из разбережённого обоняния запах мерзкой каши хотя бы стынью морской воды, лёгким сияжем водорослей и рыбы, какой несло от Цзяня, вдохнул поглубже.       — Почему он меня не узнал? — спросил он с нескрываемым облегчением. Ответ, казалось, и так был очевиднее некуда, да только другой, куда более волнующий вопрос так и не сорвался с губ: «Почему ты не рассказал ему правду?»       — Видел бы ты себя… — меланхолично вычёсывая пальцами его сбившиеся колтунами волосы, ворковал Цзянь. — Я бы и сам не признал, если бы не увидел собственными глазами, — и тут же подсластил пилюлю, развеяв ещё пару опасений: — Человечье дитя помнит мало или умело делает вид. Не вижу причин ему в этом отказывать.       Недолгое бодрствование пилигрима замучило, и всё, на что хватило сил, — ткнуться ему в шею, поглубже втянуть удивительной свежести океанических вод да кивнуть. Веки смыкались от собственной тяжести, а сон робко наползал в слепые глаза с касаниями: мягкими и нежными, травящими и зуд на коже, и боль в костях.       — Погоди себя во всём винить, — доносилось точно со дна глубокого колодца, глухо и расплывчато и, как показалось пилигриму, немного даже смущённо. Он только кивал, хотя скорее уж клевал носом и слушал. — Зря я тогда про жизнь его сказал, трудно мне угадать, где заканчивается твоя прихоть и откуда начинается моя воля. Так что ты прости меня за вольность, но твоей вины в его судьбе нет. Нам с тобой ведомо: она дама капризная и никому из нас не подчиняется. Он здесь — значит, так оно должно было случиться, и случилось оно без твоей помощи.       — От моего безрассудства и глупости, — сонно пробормотал пилигрим.       — Будто целый мир вокруг тебя одного вертится, — скривив губы, буркнул он, забросив идею нежничать и успокаивать. Цзянь поднялся, а Ноа совсем неласково грохнулся на ворох шкур, каким-то проказливым чудом умудрился расшибить затылок об пол. — Хочешь себя жалеть — да будет так, но имей в виду: мы уйдём, и если не встанешь на ноги, уйдём без тебя. Лишь он заслуживает спасения, а ты — обуза.       Лучи багряного заката ласково вплетали золотые побеги в кроны вековых деревьев. Ранние ноябрьские ветра, ещё не лишённые тёплой мягкости, понемногу обнажали землю скалистых гор, не отказывая себе в удовольствии порезвиться с опавшими листьями. Где-то глубоко внизу, среди вытесанных природой колонн, журчали реки, кутаясь в розовеющий туман. Вдали от суеты больших городов, меланхолии маленьких деревень и любопытства человеческих глаз, на вершине, укутанной рыжей бахромой листьев, высился храм.       Он вдыхал влажные облака, прогоняя их сквозь деревянные створки дверей и замшелые щёлочки меж терракотовых черепиц, выдыхая слабый аромат благовоний и сгоревших в золу углей. Одинокий дуб, рухнувший не то от старости, не то от зимних ветров, уже многие годы служил для редких гостей нерукотворной лавкой. К несчастью, он пришёлся по душе лишь несмышлёным птицам, вьющим гнёзда слишком близко к земле, и муравьям, прогрызшим в нём бессчётные ходы и лазы.       В распахнутых настежь дверях мелькнула индиговая тень, скрываясь в утробной тьме утомлённого годами храма. Там, среди просторных залов под светом давно вышедших из моды бумажных фонарей, белый силуэт бесшумно скользил меж колонн. Слегка прогорклый запах масла замешивался у редких гостей на языке ароматами сандала, полыни и можжевельника от благовонных палочек. На деревянных стенах, покачиваясь от касаний бережных ветров, прорывавшихся в зазоры старинной крыши, мерцали нефритовые таблички.       — Мастер, — с поклоном обратилась незаметно подобравшаяся тень. — Вудуисты Великого Совета вашему решению не удивились. Многие шаманы и маги уже отреклись от звания Стражей, покинув свои посты. Дело времени, когда Верховный маг и Владыка стихий поддадутся воле большинства, но Повелитель Лоа… слишком осторожен.       — Пора рассказать Великому Совету о краже трёх фолиантов, — сдержанно выдохнув, приказала Госпожа Се. Чуть влажная тряпица в её изрезанных шрамами пальцах методично смахивала редкую пыль с нефритовых табличек. — Это подтолкнёт их. И, быть может, даже поможет выявить вора. Вряд ли он ожидает, что мы признаемся в слабости.       — Слушаюсь, — Лань Цишуан окинула сметённым взглядом бессчётные белые пятна на стенах, уходящих во мрак и пелену дыма высоких потолков. — С каждым годом среди нас всё больше предателей…       Храм совершенно пуст и будто бы даже брошен: в обрюзглой паутине и в самых тёмных уголках догнивали свой век нанесённые ветром листья. В рассохшиеся щели крашенных киноварью стен били лучи закатного солнца, а где-то в вышине, меж косых балок крыши, щебетали сонные ласточки.       — Тебя это тревожит? — чуть склонив голову вбок, улыбнулась Госпожа Се, запрятав тряпицу в широких рукавах.       — Имени Шень Юань не место здесь, не исключено, что она приложила к похищению руку! — недовольно мотнув иссиня-чёрным хвостом, та нахмурила брови. Обвела взглядом ровные белоснежные строки на стенах и, заметив табличку, показавшуюся из широкого рукава Госпожи Се, поспешно отвернулась, не желая признавать личную причастность к творящемуся безумию. — Если мы позволим увековечить её имя в зале предков, какой её запомнят? Что о ней скажут? Из года в год мы всё дальше от… себя. Допустили магов к своим знаниям, передали в руки шаманов наше наследие. Наследие Кузнеца душ! А теперь… Теперь мы увековечим имя той, кто веками сеяла среди нас раздор?       — Полно, хватит споров, А-Шуан, — сдержанно вздохнув, она недовольно повела плечами. — Традиции не позволили бы тебе даже взойти на эту гору. Лишь благодаря тому, что однажды мой Мастер отошёл от традиций, я стою перед тобой не как жена Главы клана Янь, не как соратница Заклинателя теней, а как Бессмертный Бэйдоу.       Вопреки величию, звучащему в её словах, Госпожа Се вновь выудила из рукава тряпку и встала на колени у самого нижнего ряда нефритовых табличек. Место, волею традиций отведённое для не самых выдающихся и дальних ветвей великих кланов. И какими бы громкими ни были поступки этих заклинателей при жизни — они остались лишь поводом для своих потомков склонить голову перед теми, чьи родословные и по сей день гремят славой.       Не без труда выискав в комьях пыли и забившейся в деревянные прогалы грязи имя клана Лань, Лань Цишуан, подобрав полы ханьфу с узорами серебристых вихрей, встала на колени рядом. На узкой полочке, косо прибитой к стене, уже дымились три зажжённые палочки аккурат напротив имени её отца. Она смущённо покосилась в сторону Госпожи Се. Та, зардев, торопливо выудила из широких рукавов ещё три, густо пахнущие горным туманом и свежестью алоэ.       — Но зал предков — это последний оплот, — не желая отступать, заявила Лань Цишуан. Она сжала палочки и, прикладывая их ко лбу, трижды поклонилась, марая лоснящийся кончик хвоста в грязи. — Прошлое, запятнав которое, мы уничтожим будущее, — понурив плечи, она не мигая глядела на вспыхнувший свет в сердцевине белоснежного нефрита. И, припомнив, каких сил стоило её отцу попасть даже сюда, в самый низ, она вдруг поджала губы и отрезала: — Её имя недостойно упоминаний в нашей истории.       Госпожа Се мягко протянула руку и помогла подняться, когда она, потеснив зажжённые благовония, умостила свои в узкой горловине невысокой глиняной вазы. Мазнув по Лань Цишуан глубоко нежным и всегда немного печальным взглядом, всё же не удержалась, смахнула с её лба взвесь благовонного порошка и улыбнулась.       — Однажды именно тебе будет дарован титул Бессмертного Бэйдоу, — прошептала она и, не удержав задорной смешинки от смеси ужаса, трепета и удивления в глазах ученицы, продолжила: — И если ты пожелаешь вознести имя своего рода или вышвырнуть Шень Юань — никто не посмеет тебя остановить, но до тех пор… — Вложив ей в руки молочно-белую, скруглённую по углам пластину нефрита и бронзовое шило с гранатовым наконечником, заключила неожиданно строго: — Но до тех пор повинуйся.       — Бессмертный Бэйдоу? Этого никогда не случится, — без доли горечи и с полным смирением призналась Лань Цишуан, растирая меж пальцев ледяной и безжизненный кусок камня. — Наместником неба на земле никогда не станет тот, чей род…       — Наместник неба всего лишь император, пережиток прошлого — не более, — сжав её за руку, перебила Госпожа Се. — Власть бессмертного Бэйдоу абсолютна, и эту власть даруют не люди. Они могут лишь воззвать к небесной воле, ритуал этот не знает лжи, корысти, подкупа и сомнений. Согласие неба и земли наделяет меня титулом, и только они имеют власть его отнять.       Она махнула рукой в сторону — посреди колонн, подпирающих гребень крыши, скрежетнули половицы. Храм, точно потревоженный ото сна гигант, вздрогнул, отовсюду доносился лязг и дребезг, скрип и ржавый перезвон шестерёнок, маховиков и шкивов. В полу показался квадратный ход, зияющий густой и вязкой чернотой.       — Ради чего ты живёшь? — невзначай бросила она, ловко уводя тему, шагнула к стене, небрежно смахивая заметно пропылённой тряпицей поднятую грязь с нефритовой таблички: «Се Шухэн».       — Как и все Стражи, — хмуро отозвалась Лань Цишуан, уже сообразив, что и эта их редкая встреча обернётся ценным уроком. — Ради защиты людей. И эта женщина убила троих!       — Мы ведь не слуги, — покачала головой Се Юйлин, настырно игнорируя не желающее утихнуть даже после смерти имя Шень Юань. — Стражи обменивают жизни свои на людские… — отвернувшись к бесчисленным именам на стенах, говорила она заунывным тоном, меланхолично глядя на всполохи закатных зарниц в дверях храма. — Но ради чего ты живёшь?       — Я… — скомканно промямлила Лань Цишуан, дрогнувшими пальцами касаясь живота. Прежде, чем эту вольность успели бы заметить, торопливо вцепилась в рукоять меча.       — Твоё оружие, — заслышав дребезг, улыбнулась та не глядя. — Знала ли ты, что создано оно благодаря Шень Юань?       — Его? — оскалив в расстройстве зубы и сморщив нос, рыкнула Лань Цишуан. Пальцы дрогнули, и обломанная рукоять вывалилась из расписанных серебристыми нитями ножен, а следом посыпалось и лезвие. — Теперь я совершенно не понимаю вашего стремления её защитить! Этот мальчишка… — замявшись, она торопливо присела, собирая брызнувшие по полу осколки стали. — Какой-то жалкий мальчишка разбил его, словно фарфор! Одним ударом!       Меч, подаренный отцом, пусть и был простым куском стали с серебряной сердцевиной, но всё же прослужил ей не одну сотню лет. Невольные слёзы подкатывали к горлу с удушливой тошнотой — одной лишь злобной прихотью какой-то мальчишка обратил дорогую память в кучку ни на что не годных осколков.       — Одним ударом, — задумчиво вглядываясь в блестящие осколки стали, вздохнула Госпожа Се зачарованно. — До чего занимательный юноша… Но я говорила о ключе.       Лань Цишуан вздрогнула, застыла, сорвав украшенный вязью старинный ключ с шеи, повисший на тонкой серебряной цепочке, словно позорную метку. Она всё вертела его меж пальцев на свету угасающего дня, ломая глаза в поисках не то разгадки, не то опровержения услышанным словам. Ключ невинно отливал кровавым румянцем на лощёных боках, переливался искристыми отблесками света на ювелирно отделанных завитках.       — Шень Юань даровала каждому из нас шанс на жизнь. Ровно как много веков назад Великий Кузнец душ привнёс в мир его оружие. Она жила ради Стражей, но умерла, защищая людей. Я повторю: ради чего живёшь ты, А-Шуан?       — И я теперь должна чествовать убийцу? Ради этого мне следует жить? — возмутилась та, споро запихивая осколки меча в ножны, а обжигающий пальцы ключ в широкий рукав. — Я не возьмусь спорить с её заслугами, но не позволю забыть её поступок. Иначе кем мы предстанем перед потомками? Жалким сбродом? Кучкой вольнолюбцев, которые вершили всё, что им взбредёт в голову?       Поглощённая буйством негодования, она не замечала, как мерно, разнося по залу приглушённый звон, щёлкали таблички. Те загорались чуть ярче, будто соглашаясь с её словами, озаряли рукотворное небо на толстобоких колоннах старого храма созвездием Большой Медведицы. Скрежеща обветшалыми шестерёнками, механизм окончательно пробудился, обнажая усеянную пылью лестницу, купающуюся основанием во тьме.       — Взгляни, — осторожно сняв и укутав в тряпицу одну из нефритовых табличек, прошептала Госпожа Се. — Эту вытесала я. Мне оказали такую честь, ведь он был моим дедом. Се Шухэн заслужил вечную память тем, что из персикового дерева, растущего в нашем саду, он создал пару гуциней и… и мелодию, способную смыть из памяти неугодное воспоминание. Так прославился наш род и началась новая эра. Современники ругали его…       — Утратив власть над обычными людьми, — перебила Лань Цишуан. — С тех пор мы лишь правда для избранных и сказка для прочих. Я хорошо знакома с этой историей, — покорно вздохнула она, нахмурилась и, отводя взгляд к зияющему чернотой проходу, добавила: — Он ведь и мой почтенный предок.       Возвращая табличку на отведённое место, Госпожа Се лишь кивнула и, не отказывая ученице в любопытстве, жестом пригласила её спуститься. По дремлющему в пышных облаках храму разносился мелодичный перестук каблуков о камень. Узкий ход давил на плечи тьмой и тянулся к ногам мертвенным холодком. Запнувшись на последней ступени, Лань Цишуан вскинула руку, цепляясь за стену, и тут же брезгливо её отдёрнула, коснувшись склизкого камня.       — Едва ли отыщется тот, кому она не знакома, — прошептала Се Юйлин без толики гордости или почтения, клоня голову всё ниже к полу. — Однако правда порой далека от историй, в которые верят наши потомки. Две его дочери и жена погибли ради новой эры. Подвесив их за ноги к ветвям персикового дерева, несколько недель кряду он самолично кормил, поил и пронзал их тела, чтобы кровь напитала корни. Так наш почтенный предок Се Шухэн надеялся отогнать хворь от моего отца.       Во тьме вспыхнул тусклый, трещащий от влаги огонёк; она неторопливо подошла к стене, зажгла пыльный и изъеденный старостью бумажный фонарь. В повисшей тишине обнажилась крохотная комната. Коморка, в которой едва хватало места для двоих. Пара тусклых, словно замаранных изнутри, табличек одиноко повисла на противоположной стене. Глядя на то, как догорает длинная спичка, Се Юйлин продолжила, не в силах обернуться к ученице:       — Но это не помогло, — просто пожала плечами она, потушила огонёк, покусывающий кончики пальцев. — Все в поместье слушали их мольбы, но никто не осмелился помочь. После их смерти он выкорчевал дерево, вытесал два гуциня и гучжэн, а из волос жены сплёл струны. Правду затмила его слава. В саду и по сей день слышны колыбельные, которые она пела дочерям в последние дни.       Встряхнув припасённый белоснежный шёлковый платок, Госпожа Се аккуратно сняла одну из табличек, робко провела по вытесанному имени. Израненные и грубые от постоянной игры на гуцине пальцы едва заметно потряхивало, а лицо, запечатлевшее вечную чуть тёплую материнскую грусть и любовь, дрогнуло — брови переломились гримасой боли.       — Но зачем? — силясь совладать с любопытством и скрасить тянущее терпкой горечью на языке молчание, негромко пролепетала Лань Цишуан.       — Отец был очень силён, — послушно, точно провинившееся дитя, отвечала она, не отводя взгляда от плывущих по нефриту иероглифов, — но рассудок его ослаб. Однажды Се Шухэн взял его с собой охотиться на Цюнци, разорившего три деревни в наших владениях. Увидев гибель подданных, отец не проронил с тех пор ни слова. К несчастью, он был единственным сыном, Се Шухэн видел в нём будущее клана и не смирился с его безумием. Это лишь одно из тысяч имён, каждое из них таит свою историю. Пусть Шень Юань не была примером добродетели, но она открыла двери в новую эпоху. Я доверилась тебе, теперь и ты доверься мне.       — Я не… — замялась Лань Цишуан, по-детски надеясь, что столь противное ей действо всё же окажется фарсом, проверкой на преданность, но Госпожа Се молчала. — Будет исполнено, Мастер, — она поклонилась, прожигая тёмным, полыхающим в сердцевине злобой взглядом ещё нетронутую табличку в собственных руках. — Но зачем я здесь?       Блики тусклого бумажного фонарика вырисовывали на неровных каменных стенах сигилы, заплетённые вязью стёртых от времени символов. Тонкие бороздки виднелись на каждой ступени, на чуть подтопленном полу, в пушистых кручах серых лишайников по углам. От робких, забежавших в ловушку сквозняков трепетали бесчисленные жёлтые амулеты, расписанные киноварью иероглифов. Крохотная комнатка с низеньким потолком, давящим на плечи, походила скорее на забытую пыточную или темницу.       — Потому что это ноша Бессмертного Бэйдоу, А-Шуан, — призналась Госпожа Се, не отрываясь от безуспешных попыток оттереть сизый нефрит. — Прежде чем занять титул, ты должна понять: наверху нет безгрешных, там лишь те, кто не поддался, а здесь нет чистого зла, здесь те, кто сломался. Госпожа Шень знала цену своим проступкам, как мне всегда казалось. Если её имя очернит нефрит, тебе следует оставить его здесь, в зале забвения.       Покорно кивнув, Лань Цишуан подошла к прибитой табличке, всё пыталась разглядеть имя — замаранное, вытесанное острыми, практически злобными штрихами и линиями. Но то никак не желало показаться: иероглифы разбегались, перестраивались и растворялись в мазутных кляксах. Робкое и напуганное прикосновение отозвалось взволнованным дребезгом и головокружительным воем пламени в висках. Она испуганно отпрянула, запнулась, едва не сбив с ног Госпожу Се.       — Шень Хаолин, — пояснила та, придержав её за руку. — Владыка пика Вечного источника и тот, кто носил титул Бессмертного Бэйдоу до меня. В день его казни я потеряла Мастера, а мир — его брата, Кузнеца душ, — заметив немой вопрос на встревоженном лице, Госпожа Се бережно укутала вторую, снятую табличку, словно желая её спрятать, и ответила: — Мастер создал Теней, пожиная души… тысячами. Тварей, Стражей, смертников, преступников, а потом и неугодных людей.       В мигом загустевшей тишине слова её утопали и глохли, никак не желая уложиться в голове Лань Цишуан. Бэйдоу — для всех заклинателей без исключения был едва ли не мерилом благочестия, справедливости и человеколюбия. Стражи могли и ругали прочих Старейшин, но только не его. Проще напиться воздухом в пустыне, чем поверить в услышанное. Полный ужаса взгляд уцепился за вещицу в руках Госпожи Се — дрожащие пальцы совсем побелели, блёклый нефрит тихонько скрипел под шёлковым платком.       — Кто же второй?       — Мой сын, — выпалила она и тут же захлебнулась прерывистым вдохом. — И я не знаю почему…