Белоснежные нарциссы в сердце

В комнату ломились и ломали стекла на окне тысячи длинных отродьев Солнца. С тем же рвением сломить облака их пытались. Неудачно. Сегодня Небесное Светило необычно сильное и обманчиво доброе. В мастерской тишина сражалась за право главенствовать. Удачно — она такая, что светловолосый парень слышит своё сердцебиение. Тишина навевает воспоминания, возвращает страдания, заставляет думать, помнить.. Этого и добивается. Шум изредка издаёт только карандаш, который судорожно мечется по бумаге, грифель его ломается и плачет, совсем скоро иссякнет.Также как и тот, кто держит его. Дрожащим пальцам уже тяжело держать даже этот ничтожный предмет, ведь рука стала в разы тяжелее, в разы холоднее, словно лёд Крио Архонта. Он сам сейчас выглядит таким же ничтожным, как и этот потупившийся карандашик. Глаза нервно бегают по бумаге, словно пытаясь найти ответ, но и подумать не выходит — стук сердца на мгновение прекращается, звон в ушах бьёт оглушительными колоколами. Вокруг лёгких паутины плетут пауки, и цветы пустили корни. Архитектор утопает в кашле. Больным, как будто ножом проходят по горлу, по сердцу, по душе. Парень прикрывает рот рукой, а на языке снова этот железный привкус, что-то вязкое и тёплое, как мед, но удовольствия не приносит. Он сейчас, кажется, выкашляет лёгкие вместе с пауками. Горло жжёт и пульсирует, в голове гудит, а сердце готово выпрыгнуть. Кровь. И вновь медовая кровь. Кашель отступает, и Кавех наконец может взглянуть затуманенным взором на свою руку. С неё, прямо на бумагу, глухо падали капли крови, портя весь чертёж, на которым так трудился архитектор. На его ладони куча красной жидкости, среди которой выделяется испачканный, только раскрывшийся белый бутон. Вышедший с души, он словно вестник смерти пришёл сообщить о единственном конце. " Похоже, скоро.." — только и может подумать архитектор, ведь на большее мозг при таком состоянии не способен. Он расходится в неком подобии улыбки, ведь это действительно то, чего он ждал так долго. Чего он заслужил. Светловолосый смотрит в закрытое окно, из которого так и сочится солнечный свет. Ему хочется прикоснуться к нему, почувствовать искусственное тепло, даже зная, что душа его не согреется. Опирается холодными ладонями о старый стол так, что узоры на пальцах впиваются в незалакированные рисунки старого дерева — ещё немного, и занозы войдут под кожу, как стебли в сердце. На пробу поднимает ногу — задеревеневшие мышцы сводит судорогой. Щиколотки простреливает, колени скрипят несмазанными механизмами, но ему удаётся сделать шаг. Словно мотылёк, который летит на свет, зная, что там придёт его конец, его крылья сгорят, а сам он так и не почувствует счастья даже после смерти. Подходя, рука распахивает окно, давая свежему воздуху войти в комнату и последний раз наполнить собой лёгкие архитектора. Сейчас лето, но прохладный ветер в жару даёт вдохнуть свободно — хотя для Кавеха это сделать уже невозможно. Дитё ласково обдувает лицо, прощается. Рубины в глазах трещат, разрываются от убийственных лучей — но глаза продолжают смотреть, желая запомнить. По-детски обидно, что руки не успеют запечатлить этот день на холсте, это что-то вроде того чувства, когда весь день проводишь сказочно, но заранее зная, что он закончится. Всё рано или поздно заканчивается, даже жизнь. И жизнь Кавеха оборвалась рано. До ушей ветреной мелодией долетают пение птиц и радостные возгласы детей где-то среди цвецастых тканей на рынке, приятно пахнущих книг в библиотеке и благоухающих цветов Богини. Кавех рад, что они счастливы, что природа жива, и что на небе всё ещё светит обманчиво доброе Солнце, а в нём разрывают пространство поющие птицы. Вот он смотрит куда-то вдаль — и надеется, что последний, кто умрёт так глупо. Глупцу и смерть глупая, верно? По лицу идут трещины усмешки над самим собой. Его невинное желание никогда не умирать летом провалилось примерно также, как и он в своих чувствах. Однажды выпив, Кавех пустил шутку о том, что если и умирать — то в огромном бокале прохладного вина, и ни в коем случае не летом. Воспоминания об этом стёрты, как старые чертежи. И не помнил он, какой взгляд получил от напротив сидящего аль-Хайтама — возможно, немного удивлённый, а может, печальный, и пусть у него было что сказать, все слова тогда остались за поджатыми губами. А ведь всего одно действие привело к концу. Всего один человек. Он вновь смотрит на свою ладонь — всё тот же белый нарцисс, что сейчас был в крови, но даже так он идеален. Нет, хотя, этот цветок никогда не сравнится с ним. Кавех знал, что значат белые нарциссы — новые начинания; он не совсем понимал, что это может означать, ведь аль-Хайтам казался ему тем, кто придерживается одних принципов и не только всю жизнь. Или же это и вовсе не про секретаря?.. Белые нарциссы так же значат неразделённую любовь.. Ну нет, это уж точно не про аль-Хайтама, а в точности про Кавеха. Любовь — необъяснимая сила, которая может находится с тобой очень долго, но её осознание всегда приходит ураганом. Сейчас Кавех не сможет вспомнить, когда полюбил искренне — может, начало было с невинных взглядов и касаний во времена студенчества; или же после пережитых ссор и непониманий, когда оба хотели поговорить, но собственная гордость не позволяла; возможно ли, зародилось оно в той молчаливой помощи, понимающих глазах и ночных посиделках с бокалом медового вина в руках? В мыслях цветной плёнкой проносились моменты их коротких диалогов в ночи, когда было фантомное ощущение, что среди книг, в вазах и их музыкальных инструментах прожигает роговицы мраком, наблюдая за героями, кто-то третий — лишний. Тогда сквозь витражные окна лунный свет мягко хватал за щёки, добавляя рубинам в глазах некой мистичности. Кавех склонил голову слегка набок, но светлые пряди всё равно захотели прикрыть обзор — он не дал. Белоснежные зубы блеснули от раскрышейся на лице ухмылке, кошачий прищур наблюдал за немой фигурой напротив, не отводя взгляд. Охотился. Когда как Кавех стоял, оперевшись о стол и крутя в руке бокал вина, аль-Хайтам сидел в шаге от него на диване с неизменно идеально-ровной осанкой. На колене он придерживал напиток — пил за компанию; а в другой держал книгу, почти у самого лица. Могло бы показаться, что он действительно увлечён, но светловолосый со своего ракурса всё прекрасно видел — глаза Аль-Хайтама уже давно не бегают по строкам, они слегка прикрыты — точно специально — и сам он сидит, затаив дыхание. Руки его чуть дрожали, почти незаметно — может, так по венам бегали частицы их общей странно-мистической атмосферы. В таком случае Кавех это разделял. Немного пьяный мозг находил забавным то, что собеседник не поднимает глаз. А сердце, возможно, болезненным, причина на это неизвестна. Позвоночник дрогнул струной, когда корпус наклонился к собеседнику — светловолосый отобрал книгу из несопротивляющихся пальцев, заглядывая в наконец поднявшиеся глаза. Нахмуренные брови выдавали лёгкое негодование, но глаза искрились мягким светом лунных витражей. Кавех взгляда также не отводил, сохраняя прищур и улыбку. Парень бы никогда не позволил себе в любое другое время находится так близко к аль-Хайтаму, но сейчас — в ночи и этой атмосфере он желал остаться безнаказанным. Шалость удалась. — Почему же ты продолжаешь сидеть рядом со мной, если не хочешь даже взглянуть на меня, аль-Хайтам? — голос Кавеха резанул, отскочил от струн и названий живых книг, попытался вскрыть тишину. Но был произнесён вопрос столь тихо, что суждено лишь было ему эхом раствориться. Светловолосый честно пытался добавить привычной перчинки в свой вопрос — неудачно — звучал он так печально, что в глазах рубин треснул. На вопрос ответ пришёл не сразу. Аль-Хайтам сначала отвёл взгляд на пару секунд — Кавех увидел, как дрожали зрачки — потом вернул и ответил уверенно, но также тихо. Может, принял несуществующую игру, а может, такого было его искреннее желание не портить атмосферу. — Ты же знаешь, я всегда делаю только то, чего желаю сам. Мне хочется сидеть рядом, но я занят своими мыслями. — ответил он, смотря прямо на Кавеха. Что ж, это ответ в его стиле, даже неудивительно. Как никак привык, и если раньше Кавех бы на такой ответ пожал плечами, то сейчас под сердцем что-то стрельнуло резкой болью. Захотелось выпить. Лучше — утопиться в кровавом напитке. Сохраняя лицо, он выпрямляется и в пару глотков осушает бокал. Вино приятно обжигает горло, и тело чувствует пронизывающее всё нутро искусственное тепло. Только вот противную пулю из сердца это не убрало — захотелось схватить, вырвать его, чтобы звезды с глаз согнать. Но Кавех решает этого не делать, чтобы лишней слабости не показать. Зачем? Он и сам не до конца понимает, ведь знает же — аль-Хайтам единственный, кто видел его в абсолютно любом состоянии и читает его, словно открытую книгу. Хотя, даже он не догадывается о некоторых вещах. Аль-Хайтам в это время неотрывно смотрел на сгорбленную фигуру парня рядом. Теперь они поменялись местами. Кавех же просто замер, смотря на оставшиеся капли вина на дне бокала. Задержал дыхание. Ждал, пока боль пройдёт. Наконец промаргивается, отгоняя звезды с глаз. — А ты все такой же неизменно прямолинейный. — сказал Кавех, отворачиваясь к лунным витражам. Его голос дрогнул. Оказалось больно не только дышать, но и говорить. На собеседника смотреть не хотелось. — Ты в порядке? Как-то ты побледнел. — осторожно задаёт вопрос секретарь, но архитектор так и застыл, даже не моргая. — Кавех? — привлекает к себе внимание, касаясь чужой ладони. Она была до ужаса ледяной, будто давно неживая. Это заставило напрячься, брови свелись к переносице. Как только до руки архитектора дотронулись чужие горячие пальцы, на кожу словно кинули раскаленныа угли. Он одернул руку и посмотрел на неё — прикосновения до сих пор ощущались. Нет, это не было неприятно, скорее отрезвляюще. Кавех посмотрел на аль-Хайтама, который больше ничего не говорил, но в его взгляде продолжал стоять вопрос. — Я в норме. — сказал с улыбкой. Почему-то очень сильно хотелось улыбнуться. — Помнишь, я вчера поздно в дождь вернулся? Вот температура и скачет. — вчера он действительно вернулся поздно в дождь. Аль-Хайтам вновь назвал его слишком ветреным, но всё равно приготовил согревающий чай и помог высушить отросшие волосы. Только вот Кавех прекрасно себя чувствовал, а состояние, которое изменилось буквально за минуту, он объяснить не мог. Иногда врать приходится, верил Кавех, ведь это на благо. По лицу секретаря не сказать, что он поверил в эти объяснения, но и дальше ничего говорить не стал, лишь кивнул. Пару минут прошли в тишине. — Если заболел – лучше больше не пей и иди спать, тебе нужен отдых. — сказал спустя время и поднялся, уходя в сторону кухни. — Спасибо. — пронеслось еле слышно в темноте, растворяясь. Глаза прикрылись, но улыбка с лица так и не сошла. После аль-Хайтам принёс какие-то цветные пилюли и кувшин воды, отправляя спать и на этом прощаясь. Сон в ту ночь пытался отобрать у Кавеха сознание, но иглы в сердце и кровавый яд, бурлящий в венах и подступающий к глотке сделать этого не позволял. С каждой бегущей минутой становилось хуже, время не стремилось лечить. Калечило. На приходящем рассвете, когда Кавех задыхался, сидя на полу у кровати, изо рта в перемешку с кровью выпали первые белоснежные лепестки. Белок в глазах поравнялся с оттенком значков, когда из глаз полились ледяные слезы отчаянья — он сразу догадался, что с ним происходит. С первыми лучами Солнца, прыгающие лучи отразились в крови, создавая узоры, как на стёклах окон зимой. Гробовое молчание в комнате молниями резали тихие всхлипы. Чертежи, книги и замолкшие певчие птицы плакали вместе с ним. И всё это время Кавех не мог избавиться от мерзкого чувства, что в затылок кто-то направляет огнестрельное — голову повернуть он был не в силах. Человек чаще всего верно предполагает, когда ему кажется, что за ним наблюдают. Ведь за Кавехом действительно наблюдал третий лишний — Смерть. С того дня в окружающем мире что-то изменилось. Не для всех, но для Кавеха точно, просто он не показывал. Пытался. Всё также работал допоздна, встречался с друзьями, бродил среди цвецастых тканей и вдыхал пряные специи на бульваре. Ему всё равно хотелось улыбнуться миру, Солнцу и детям, да даже своей судьбе, которая так с ним обошлась. Но одно изменилось точно, и Кавех не мог ничего с этим поделать — с каждым разом видеть аль-Хайтама было всё больнее. Органы сворачивались и стремились сбежать сквозь лопающиеся вены, сердце через глотку вперемешку с цветами, чтобы не говорить и не дышать, рубины трескались, слезы по ночам падали, подобно звёздам. Кавех честно старался сократить любое общение с ним — дома пересекались лишь в общей гостиной, перекидываясь парой фраз; иногда в Академии встречались взглядами, но Кавех всегда отводил первым и уходил, чтобы не так больно было. Аль-Хайтам же всегда взглядом его провожал, но так и не подходил. Когда как другие не замечали перемены в поведении парня, он заметил первым. И не до конца понимал, должен ли волноваться, спросить о состоянии или просто переждать, мол, у всех в жизни трудности бывают. Только вот Аль-Хайтам знает, к чему это может привести, проходили уже — и от этого где-то внутри становилось мерзко. От того, что он просто наблюдал. По ночам становилось особенно тяжело — полная Луна печально смотрела на парня, который каждый раз вскрывал сломанными ногтями больные лёгкие сквозь треснувшие рёбра, чтобы вырвать оттуда белоснежные нарциссы, очернённые кровью. Расколотые рубины не могли в ночном небе разглядеть реакцию маленьких светил, которые в это время отражались в слезах. Кавех ненавидел себя за эти ночи, ведь с каждым приходом Луны улыбка на лице трескалась гипсом. Ненавидел свои чувства, на которые никогда не получит ответа — он это знал с самого начала, но с приходом смертельного недуга мириться с этим стало в тысячи раз больнее. Даже не физически, а от простого осознания своей глупости. Ненавидел своё притвортство, то, как он избегал аль-Хайтама и смотрел на него с поддельным недовольством — и хотя всё его нутро тянулось к этому человеку, он лишь пытался обезопасить себя, продлить оставшееся время. Ведь если бы поддался себе, подошёл, заговорил — умер бы сразу от быстрорастущих стеблей в сердце, белоснежных лепестков в глотке и паутин в лёгких, стоит только вновь заглянуть в его глаза. Слишком пугающе, что аж скелет трещит — однако Кавех думает, что сопротивлятся своей отравленной душе смысла скоро не будет. Он его очень любил и также прекрасно знал — и это знание не давало ему никакого желания приносить возлюбленному проблемы. Кавех цветы любил — любил наблюдать, как они раскачиваются на ветру, как с них падают капли росы.. ещё он любил наблюдать в своей голове отпечатавшуюся на век картину — как аль-Хайтам взял в руки эти чертовы нарциссы, Буер их подери. Но до чего же этот момент был прекрасен, даже сам аль-Хайтам сказал, что цветы эти поистине красивы, и Кавех полюбил нарциссы. И даже сейчас он продолжал их любить и не смел винить, даже если те шли прямо из сердца, даже если с кровью. Очищая свой разум, а за одно и душу, в памяти даже не отпечатывается, как он возвращается обратно за рабочее место. Кавех топором кладёт тяжелеющую голову на окровавленный стол, и светлые волосы повторяют деревянные узоры, смешиваясь и окрашивая в алый концы. Чувствуя, как стебли цветка начинают ползти вверх, прямо к сердцу, словно змеи, что душат свою жертву. Вновь попытка рассмеяться, резвеять звон колокольчика хотя бы тихим эхом по комнате, прощаясь, но воздуха так мало, что Кавех готов задохнуться, как будто находится где-то в открытом море, которое затягивает его с неописуемой скоростью. Изо рта вырывается лишь болезненный всхлип. Кавех всё понимал, кроме того, зачем же всё это. И обретёт душа ли покой после смерти.. Боль. Жгучая боль. Это правда конец. Кавеху больно, стыдно, горько. Он бы хотел сказать пару слов Мехрак на прощание, да не может, губы и язык совсем не слушаются. Удаётся лишь тихо всхлипнуть, и из глаз текут дорожки холодных слез. Аль-Хайтам вернётся вечером, увидит уже неживое тело издалека, скажет, мол, опять спишь вместо работы.. а потом подойдёт, в его взгляд впечатается кровь архитектора вперемешку с белоснежными цветами, и что он подумает? После у него явно будут проблемы. Какой стыд, Кавех ему ничего так и не объяснил. Мог бы хотя-бы умереть где-нибудь в другом месте, где его уже не найдут. А если и найдут, то уже только разлагающееся тело, в котором на месте сердца прорастут всё те же белые нарциссы. Так глупо, что даже смешно. Кавех унесёт свои чувства с собой в могилу, так и не извинившись за то, что так попортил жизнь секретарю. Ему правда жаль. Рубины, сейчас полные слез, начинают тускнеть, и Кавех хочет просто заснуть. Закрывая глаза, приходит облегчение, если можно его таковым назвать. Боль с тела сходит, но это лишь иллюзия — видимо, Смерть и Ханахаки хотят ещё поиграться с измученным архитектором, стоят напротив, смеются злобно-злобно, так что уши закладывает. Кавех срывается на хриплый крик, непонятно, из-за боли физической или моральной. Но как бы больно не было, в памяти есть только он — он, и никто другой. Вот бы сейчас выпить алого вина с аль-Хайтамом, прямо как раньше.. Прости, аль-Хайтам, мне правда жаль..