Белоснежные нарциссы в сердце

Аль-Хайтам вернулся из Академии даже раньше обычного. На то не было действительно явных причин — лишь странное чувство на сердце, быстрые волны тревоги молниями разносились по венам, не давая настроиться на работу. И пусть обычно аль-Хайтам не обращал внимания на подобные чувства, сейчас сознание точно шептало ему, что не обманывает. И даже не то что не обманывает — точно говорит, что что-то случилось, и это точно связано с домом. Секретарь сразу понимает, что с кое-какой конкретной личностью случилась беда. Наверное, аль-Хайтам и Кавех уже настолько хорошо друг друга знают, что на подкорке сознания появляется чувство тревоги, случись что-либо с другим. Но сейчас что-то изменилось — яд будто разливается, отравляя душу, а острые шипы перекрывают дыхание. Аль-Хайтам решил это не игнорировать и вернуться домой — явно всё это не к добру. Быстрым шагом он шёл по оживлённым улицам Сумеру, как обычно наполненных шумом. Но лишь один аль-Хайтам заметил изменившуюся атмосферу — голоса людей стали напряжённее, птицы щебетали не так звонко, а пряные специи пахли не так ярко. Теперь звуки вокруг напоминали предупреждение, суть которого аль-Хайтам разобрать не смог. Зайдя за порог, дом встретил его мёртвой тишиной с примесью некой тоски. Возможно, это скорбели книги на полках и отражали горе витражи. Аль-Хайтам насторожился — обычно Кавех в это время был дома, и встречал он его громко. Не считая последнего месяца, конечно — Кавех его уж слишком часто начал избегать, пряча рубиновые глаза под густотой светлых ресниц, что даже сам аль-Хайтам начал задумываться, не сделал ли он чего плохого. Сделал, только не знал об этом. И даже не учитывая все эти факты, в доме было слишком тихо, будто весь дом в молчании готовился к чему-то страшному. Проходя в глубь дома, он направлялся в комнату Кавеха, ради которого и вернулся домой. Приближаясь все ближе, аль-Хайтам начал отчётливо слышать запах.. крови?.. Аль-Хайтам на секунду опешил. В миг понял это тревожное чувство в груди, мёртвую тишину дома и шлейф скорби, несущийся из комнаты архитектора. Он стрелой залетел в комнату, открывая дверь, она громко ударяется о стену и болезненно шипит, также, как и сердце Аль-Хайтама в миг, когда он видит его — Кавеха, который лежит головой на столе, а лицо его отвернуто к окну. Будто специально на него не смотрит. Можно было подумать, что Кавех просто как всегда спит после долгой работы над чертежами, но это не так — кровь, струящаяся по столу и маленькими каплями падающая на пол, бесшумно говорила о том, что жизнь уже угасла. Аль-Хайтам подошёл ближе, так, чтобы можно было увидеть лицо Кавеха. Горячие пальцы аккуратно, почти невесомо задели ледяные щёки, что уже потеряли свой румянец. Его лик был столь же красив, что и солнечный свет — ослепляющий и дарящий тепло, с которым аль-Хайтаму иногда сложно было совладать. Оскверняло это лицо только тонкая красная струйка изо рта архитектора — кровь. Глаза судорожно бегали по алой крови, лику, светлым распущенным волосам, пытаясь не наливаться прозрачными слезами и не дать им упасть на узорчато-кровавый стол. Последняя надежда — самая сильная вера в то, что в Кавехе ещё тлеет жизнь. Аль-Хайтам тянется к изгибу шеи под золотыми прядями, стараясь нащупать остатки жизни, бегущие по венам. Но даже хватая запястья, очерчивая всю шею он не чувствует жизни — пульса нет. Кавех мёртв. — Ну же.. — шептал он в неверие так тихо, что даже витражи не отражали эхом его мольбы. Ответа не было, потерялся — как игла в стоге сена. Это осознание ударяет в голову огромным звоном колокола, на пару секунд выводя аль-Хайтама из внешнего мира. Будто окатили водой на морозе, но почему-то он застыл. В жилах застыла кровь. Горькие слезы сбежали с цепей глаз и стремительно падали с мужских скул. Аль-Хайтам уже сталкивался со смертью близких людей — родители, бабушка. Да, это было больно, тогда он был ещё ребёнком и даже со всем своим умом не до конца осознавал суть смерти. А сейчас, смотря на бездыханное тело перед собой, человека, что за столько лет стал ему самым близким, внутри что-то надломилось. Пришло осознание, что все, через что они прошли и все, что ещё предстояло пройти — теперь лишь воспоминания и несбывшиеся фантазии. Смерть приходит самым болезненным образом. Отошёл на пару шагов, сдерживая истеричный хохот. Убрал руки от затлевшей жизни и почувствовал неживое окружение — но он отчего-то был живым, неестественным. Гулко стучал его собственный пульс, истерично разрывая сосуды. Взглянул на окровавленные ладони — и со всей силы ударил кулаком по щеке. Не помогло, но голова прояснилась. Нужно думать холодной головой, верно? Но не получалось — хотелось вцепиться в тонкие плечи, да встрясти хорошенько — чтобы рубиновые глаза вновь загорелись солнечным светом. Глубокий вдох, медленный выдох. Убирая кулак от своего лица, аль-Хайтам душит остатки пылающих чувств. Хотя, от кого теперь прятать? эту редкую слабость. Вновь взглянул на тело и вокруг него — и покрасневшие глаза заметили странную деталь; в твёрдой холодной руке лежал окровавленный бутон — нарцисс. В алой жидкости вокруг также покоились бело-красные лепестки. Нарциссы росли у них возле дома, маленькой клумбой, их Кавех сам посадил — самому аль-Хайтаму тоже по душе были эти цветы. Но что они делали в руке Кавеха? Затуманенный разум не сразу понял, в чем здесь дело. Да вот Аль-Хайтам не был глупым человек — вздрогнул, помрачнел. И понял. Читал он старые свитки об одной болезни, что с цветами связана. Но кто, кто же был тот человек, из-за которого сейчас аль-Хайтама душат цветы и запах крови, а Кавех такое долгое время мучался и трескался изнутри из-за колючих бутонов и больного недолюбленного сердца? Кавех и правда вёл себя странно — смотрел украдкой, говорил мало и тихо, руки его были холодные и глаза.. его "рубины", как их называл где-то в сердце аль-Хайтам, тогда потускнели, потрескались, потеряли свой солнечный свет. Да, аль-Хайтам видел, что с Кавехом что-то не так, и как бы хорошо тот не прятал свою душу, он всегда читал его слишком хорошо. Или это было лишь иллюзией.. Аль-Хайтам никак не мог подумать, что это.. оно. В голове прыгали самые разные идеи, путались, пытались выйти из этого лабиринта загадок. Варианты неслись самые разные — новый знакомый, который лстил Кавеху больше, чем они были знакомы, а потом испарился? Может, молодой клиент, который ради скидки перешёл границы простого клиента? От этих мыслей почему-то ярость вспыхнула где-то под сердцем, да так, что брови заломились, а вена у виска готова была лопнуть. Над причинами аль-Хайтам задумываться не захотел. Пришлось нехотя скинуть эти мысли и продолжить думать над причинно-следственными связами. Идея пришла резко — Кавех же натура творческая, верно? Значит, живые книги, картины или чертежи должны хранить в себе ответы — уж аль-Хайтам сможет разгадать ответы на письме. Пусть и не смог в словах и взглядах. Аль-Хайтам в спешке начал искать ответы в комнате архитектора — умолял не молчать книги, записки и заметки. Впервые молил Архонтов дать подсказки — хоть одно слово, хоть один намёк пусть пробежит сквозь строки дневников. И вот, проблеск света в темноте — дневник, на котором есть даты за последние месяцы; глаза повторяли каждый завиток и каждую букву, ни одна страница не осталась без внимания. Но поиски не давали успехов — буквы были обычные, записи не выдавали ни одного скрытого подтекста. И вот, когда надежда уже угасала он наткнулся на дату с одним единственным словом; оно было написано словно в спешке, почерк изменился до того, будто человек писал это в дикой истерике. Это слово было именем — "Аль-Хайтам". Он перечитывал свое имя снова и снова, надеясь, что это все его страшный кошмар — почему там его имя? Этот вопрос начал крутиться огромным вихрем в голове. Пальцы тряслись, и аль-Хайтам боялся повредить страницу. Кажется, непрошенные слезы снова пытались убежать на волю вместе с криком отчаянья. Он взглянул на дату и в голове цветной плёнкой начали проносится события той ночи — это была та самая ночь, когда аль-Хайтам взял его за ледяную руку и увидел первые проблески горя на лице архитектора. Это была та самая ночь, когда Кавех изменился, и аль-Хайтам так ничего и не сделал. Неужели, это всё началось тогда? Неужели, это всё из-за него? Аль-Хайтам поймал себя на мысли, как же ему противно. С себя. Мерзкое скользкое и липкое чувство укутало его с ног до головы, не давая нормально думать. А надо ли теперь? Это он ничего не спросил и не узнал, хотя был единственным, кто заметил изменения в Кавехе. Думал, мол, я не должен вмешиваться в чужие чувства. Это он во всём виноват. Вина цеплялась за шею и сердце, туго стягивая и не давая дышать. Сил больше не было держать в себе слёзы — и полились они градом на собственное имя. Прикрывая рот рукой, чтобы не закричать, он не хотел принимать реальность такой, какая она есть. *** Нужен гроб. Хороший дубовый гроб. И лечь вместе с ним. Так думал аль-Хайтам. С похоронами проблем не было — эта болезнь была частым явлением. Пришли лишь близкие друзья, но о смерти знаменитого на весь Сумеру архитектора знал весь город. От того было ещё паршивее. Он и Сайно вместе закапывали гроб. Гроб красив — узорчатое дерево в цвет крови, такой же алый и покрытый лаком. В нем казалось уютно и тепло. Безопасно. Там болезнь больше не достанет. Тоже хотелось в гроб на день-другой. Хотелось следом провалиться на два метра. Скрыться за деревом, оставить печаль и тревоги, чтобы болезнь за тайником под землёй вновь доставать не начала, чтобы со своим главным горем рядом быть. Когда внутри будет мёртвый, а вокруг живые, рядом все равно ляжет живой. Как-то неправильно. Но ему всё равно — пусть только страдания пройдут. Когда всё закончилось, пошёл дождь. Удивительно — всё время похорон было яркое Солнце. Наверное, так провожало умершего. Аль-Хайтам продолжал смотреть на каменное надгробие — там была высечена фотография Кавеха. Он улыбался своей солнечной улыбкой, так, что даже сейчас ослеплял. Аль-Хайтам стоял на кладбище и не верил, что снова хоронит своего близкого человека. Не хотелось верить. Вина опять ломала рёбра и сдувала лёгкие. Подошёл Тигнари, утешающе положил руку на плечо. Что-то сказал, всего несколько слов — но наверняка очень умных, Тигнари был мудрым, в нём нельзя было сомневаться. Жаль, что все слова пролетели мимо ушей и упали в бездну — аль-Хайтам не слушал. Не потому что не хотел, а просто не мог. Он слышал только один голос в своей голове, до боли родной. Аль-Хайтам до сих пор не мог разобраться в своей вине и в своих чувствах. Что он чувствовал и чувствует к Кавеху. Ответил ли он ему взаимностью, признайся Кавех в своей любви? Он не знает. Но сейчас понимает — он его очень любит. И был бы он сейчас здесь — сначала бы обязательно покричал. Да, именно так. А потом обнял, крепко-крепко. Может, поцеловал. Но это не точно. Но что это даст сейчас? Теперь это всё в прошлом. Но даже прошлым надо дорожить. Это аль-Хайтам и пообещал им двоим. Он не знает, что точно делать дальше и как изменится его жизнь, но теперь он будет хранить эту поздно-осознанную любовь под сердцем как ценный урок. Стирая слезу с щёки, он, не оборачиваясь, покидает кладбище. Но перед этим кладёт на могилу белоснежные нарциссы, как общий символ их страданий. Мне жаль, Кавех.. Я люблю тебя.