Ситуация с конём

      Высокие потолки, богатые ажурные люстры, молочные колонны классицизма – это ли не вселяет восхищение земляками-мастерами и гордость за свою страну, которая этих мастеров породила?       Не в этом случае. Женя с отвращением отвернулся, лишь бы не видеть издевательское величие здания и тех, кто в нём работает. Каждый блик ударял в глаза, а мозг незамедлительно отвечал: «Мрази... продажные сволочи…» — и тут на глаза ему попался судья. Это был старик с богатой, роскошной сединой и круглыми очками. Он сидел за длинным деревянным столом и всматривался в многостраничный документ, который держал перед глазами.       — Сука! — с ненавистью воскликнул обезумевший Женя, тут же рванув к нему. Он не мог видеть этого… Нечеловека, разрушающего жизни за какие-то бумажки! Даже животные будут благороднее!       Сопровождающий полицейский молниеносно схватил Женю за шкирку и грубо остановил; затем рывком притянул к себе. „Безумец“ мог только сжимать кулаки до побеления костяшек и откашливаться. В бессильной ярости он повис на руке сопровождающего и искоса взглянул на него. «Тебя тоже касается», — тихо, с горячей ненавистью прошипел Женя. Одни управляют, другие, как собачки цирковые, подыгрывают.       — Молодой человек! — раздался звонкий деревянный стук судейского молотка. Он привлёк внимание всех: и адвокатов, и подсудимого, и следователя… И Жени в том числе. А ради чего? Ради холодного замечания: «Выражайтесь сдержаннее».       На этот раз Женя промолчал. Его заставил это сделать предупреждающий взгляд Санду. Того, ради кого он и пришёл. Женя мрачно кивнул полицейскому и сел рядом с братом. Они обменялись рукопожатиями и начали негромко перешёптываться:       — Не опоздал?       — Нет, — Санду вскинул прямую руку к Богу и громко попросил разрешение поговорить с братом наедине.       Судья бросил на них презрительный взгляд, будто на неотёсанных холопов. Медленно перевёл его на часы. До начала заседания оставалось семь минут, и было дано неохотное разрешение.       Братьев вывели в коридор. Чтобы добиться тотального уединения, они юркнули в туалет. Из признаков жизни здесь был только мусор на подоконнике, а именно смятый пакетик яблочного сока.       — Ты как? — быстро начал Женя.       — Как может быть офицер, которого подставили и обвиняют в уголовных делах? – невесело усмехнулся Александру. Когда Женя посмотрел на него, то его будто бы утянуло за грань. Вместо своего вечно спокойного, отшучивающегося брата он видел сломанного человека. Блеск некогда живых глаз стал поддельным, и даже он был расколот. За трещинами – горечь переживаний и нехватка воздуха, ведь его перекрывало осознание.       Они не выберутся.       И Женя, мазохист, продолжал пялиться. С каждым мигом его руки бессильно висли. Их было так тяжело держать, что хотелось отрезать. Этот кислый привкус во рту, тошнота – вот реакция на костлявость и бледность некогда спортивного тела Санду. Сейчас он напоминал спичечную куклу, испачканную в бело-болотной краске.       — Хорош смотреть, — погасшим голосом сказал Александру, снимая кепку за козырёк. Он прислонился к холодной плиточной стене и сполз по ней на пол.       — О ком скорбишь?       Женя не умел шутить. Но он попытался разрядить душную, отвратительную обстановку. Санду даже не посмотрел на него, но его пробило:       — О своём будущем. О своей значимости в обществе. О своих людей. Об отце. О сёстрах… — перечислял подсудимый, кукольным взглядом глядя вперёд. Он не выражал ничего, и от этого Женя готов был впасть в истерику. На грани. Стоило тоненькой горячей ниточке порваться — а она тряслась и тряслась, как ржавая струна гитары — и дамбу эмоций прорвёт.       Кто заставил Санду везти машину в ремонт именно тогда? За ким чёртом в тот день напился чиновничий дитёныш и сел за руль? Почему он, пьяный, позволил себе умереть? На что рассчитывали его сторонники, подкидывая пакетик «голубого льда» полицейскому? Как им позволила совесть подкупить судью?!       Ах, да… Совесть есть — денег нет. Деньги есть — совести нет. Вечно людям чего-то не хватает.       — …о братьях…       В чём Санду, заслуженный полицейский, так провинился?! Женя не мог нормально дышать. Он стоял, будто бы с ножом у горла.       — …О тебе, Жень, — наконец совсем потухшим голосом закончил Санду и отвернулся. Стоило Жене наклонится, чтобы заглянуть в его лицо — и он отказался от идеи. Будто поражённый, младший отвернулся. Блестящие от слёз глаза Санду… Это ли лучше, чем их пустота? Они больше не были глубоким океаном. Это был чёртов непрошибаемый лёд, под которым – ничего. Пустышка!       Слёзы брата были убийственными, отравляющими горькими каплями. Интересно, только ли на Женю действовал их сушащий горло яд? Удушающий, от которого хочется биться на полу в конвульсиях?       — Я… — начал он и запнулся.       Санду посмотрел на него, и Женя вздрогнул, словно проткнутый и повешенный, будто перегоревшая лампочка гирлянды.       — Чтоб они сдохли… — выдохнул Александру. И в голосе не было ни желания, ни жизни: это было нечто потустороннее, мёртвые слова не могли что-то значить. Тем не менее, он продолжил:       — Да простит меня Бог, нельзя так говорить… — голова Санду упала на его колени. — Нельзя… — шёпотом повторил он.       С каждым словом горло Жени сдавливало, и он не мог ничего ответить. Только смотреть, как страдает вторая часть его души.       В каком же его брат состоянии, раз позволяет себе то, что не сказал бы под дулом пистолета? До чего его довели?       Женя упал на колени, отбив их о холодный кафель. Но было плевать. Даже… Приятно? Боль помогала дышать, Женя убедился, что ещё жив, а не умер от разрыва сердечных сосудов.       Но стало горько: это всё же не сон.       Он смахнул со щеки Санду крохотную слезинку и спросил:       — Пил?       — Чуть-чуть.       — Сколько?       — Много.       — Можно в бутылках?       Тишина.       — Понятно, — выдохнул Женя, без предупреждения обнимая Санду. Это были самые противоречивые объятия. Они дали несмешивающиеся инь и янь: отвращение – ведь Санду сейчас напоминал умершего мертвеца, которого воскресил некромант со словами:«ИДИ ПАШИ» – и… Себя. Женя без страха вбирал в себя боль Санду. Он хотел забрать всю, лишь бы не видеть этих выпирающих костей и пустоты, но она была бесконечной. Сколько ни всасывай, будто вампир, она не уйдёт.       Только разделится пополам.       Рука Санду легла на затылок Жени.       — Береги себя, мелкий, — без дрожи в голосе сказал старший. И лучше бы она была… С ней бы голос Санду имел бы хоть какую-то драгоценную капельку жизни.       Глаза Жени округлились. В смысле «береги себя»? Что это за напутствие в долгий путь? Его ноги подкосились, он полностью упал на брата, и сказал ему голосом прыткого меча:       — Ты что, прощаешься? Возьми слова обратно!       — Зачем? Тут всё очевидно, — замогильно было проронено.       А было ли?..       Это настолько странно слышать от Санду, что и не верилось.       — Не будь пессимистом. Сам меня учил!       — Я реалист.       Повисла тишина. Гнетущая, она была тяжелее небосвода на плечах Атланта и сдавливала грудь.       В дверь недовольно постучали, а затем заглянули. На них грозно рявкнули, что пора идти. Женя растерянно посмотрел на Санду. Во взгляде так и читалось: хочешь, морду ему набью? Хочешь, скормлю его собакам? Хочешь, сбежим в Венгрию? «Скажи, умоляю, не молчи…»       — Что я могу для тебя сделать?       Санду прикрыл глаза и выдохнул:       — Ебись оно всё конём… — он устал. Он больше не мог терпеть, не мог мусолить эту тему. Александру пихнул Женю, мол, вставай, чего разлёгся на мне. Тот послушался и спешно слез с брата, который по-доброму проворчал:«И в кого ты такой детина вырос…»       — Тебе нельзя, — осёк Женю полицейский, когда тот хотел пройти за братом. В поиске поддержки в протесте против сопровождающего Женя посмотрел на Александру, но тот лишь кивнул: «Хотелось бы видеть тебя рядом, но нельзя. Извини». Ему действительно туда нельзя.       Они ушли. Женя ещё сидел на полу. «Чтоб они все сдохли…», «ебись оно всё конём…» — и в голове его созрел план.       Он попадёт к Санду. Да, застрелится, если смертный приговор исполнят. Если.       Была идея круче.