Ситуация с конём

      Тик-так, на часах… Время полночь? Нет. Половина второго. По хорошо освещённой, но пустынной улице плыла чья-то худенькая тень. В кого же Женя превратился, если даже очертание на сухом асфальте заметнее него самого? Помимо пятна на земле, было нечто ещё, что настойчиво бросалось в глаза — тяжёлый инструмент в руках. Его кривое лезвие нарядно поблёскивало в свете жёлтых фонарей. Женя шёл, как на парад: сегодня будет кульминация! Шаг за шагом… Призрачная походка не оставляла никаких следов себя и её обладателя: ни отпечатка, ни вмятины. Только дух застывал позади. Там, где проходил Женя, оставалась отвратительная атмосфера: безысходность, смертельная усталость и отсутствие надежды. Но улавливалась там одна великая штука — цель. Она была абстрактной программой, которую создатель придумал в последнюю минуту жизни и загрузил в оцифрованную копию себя.       Теперь эта машина слепо подчинялась этой программе, не видя ничего, кроме неё.       Впереди показался дом. Такие архитектурные, богатые строения люди часто называют особняками. Женя даже не всматривался в резные ограждения балконов и узор плитки под ногами. Он видел цель, и для него не существовало препятствий. Забавно, никакой сигнализации не было — Женя просто перелез через забор с помощью верёвки! Хотя, она может и была, просто не сочла этот бледный скелет за человека.       Пробраться внутрь тоже оказалось нетрудно. Женя легко взломал поливинилхлоридное окно плоской отвёрткой. Конечно, пришлось повозиться, но знания конструкции таких окон здорово помогли. Вскоре оно поддалось и открылось внутрь особняка, впуская морозный воздух ноября и самого Женю. Он легко перемахнул через подоконник и оказался на пушистом ковре гостиной, приятно щекочущим ноги. Света, который попадал с улицы через большие окна, хватало, чтобы разглядеть обстановку. Здесь стоял большой кожаный диван и круглый стол с несколькими стульями вокруг. Всё блестело чистотой — это видно и невооружённым глазом. Женя побрёл на разведку.       Удивительно, как он бесшумно передвигался по дому. Ни одна половица не смела скрипнуть под босыми ступнями Жени. Сначала он заглянул в одну из жилых комнат первого этажа. Дверь тоже побоялась скрипнуть и молчала в тряпочку.       Женя стоял в дверном проёме и смотрел, как со спокойной душой спит самый ему ненавистный человек, Виталий. Фу, от одного имени хочется себе глотку вспороть! А рядом сопит его жена… И в чём она повинна? Нет на её плечах греха, но этой ночью деревянный пол впитает кровь обоих. Однако это позже. Всего через какие-то несколько минут. Женя покинул комнату и вернул дверь в прежнее положение. Прямо напротив была широкая лестница на второй этаж, мраморная и округлая. Женя поднимался по ней с тяжестью на душе.       Какой грех он на себя берёт? На что обрекает целую семью: двух беззаботных детей и жену Виталия? На четыре билета в один конец. Но убивать одного чиновника было бы эгоистично: если верить газетам, то они очень дружная семья… И без труда закрывают глаза на все грязные дела друг друга. За троих Женя, конечно, не отвечает, а вот за Виталия — да. И как люди могут любить последних собак, у которых ни души, ни совести; тех, кто ради красного словца продаст и маму и отца; тех, кто готов приговорить невинного к расстрелу? Убивать этих сук надо! Можно просто скармливать бездомным, так убьют двух зайцев одним махом: ни голода, ни беспредела.       Эх, а он чем лучше? Готов вырезать целую семью ради… А тем и лучше! Готов на всё ради своего человека, ради справедливости. Хоть свою голову положить, хоть чужую.       Второй этаж. Повинуясь чутью, Женя быстро юркнул в первую попавшуюся комнату. О, да, та самая! На кровати кто-то лежал и дышал, уже видя восьмой сон. Наверно, приятный. Но точно — последний. Женя подкрался к кровати и немного порассматривал жертву. В темноте, конечно, многого не заметить, но ему вполне хватило. Это была девочка лет четырнадцати. Она спала на боку, спрятав под одеяло даже руки. Сердце Жени скукожилось в жалости, выжимая из себя всю кровь. «Она ничем не хуже тебя, так почему ты решил, что имеешь право избавиться от неё, как от котёнка?» — «Просто потому что я могу». Этот монолог занял меньше секунды. Вспотевшими, влажными ладонями он крепко обхватил деревянную рукоять топора и замахнулся.       «Передумай!» — топор застыл в воздухе. Это последний шанс дать заднюю.       «Хуй тебе!» — и лезвие с будоражащим свистом опустилось на тоненькую шею. Оно вошло в кожу, как по маслу. Палач даже не уловил этого момента. Только в замедленной съёмке он видел траекторию топора. Как парабола, он стремился к живой плоти, но всё не мог её достигнуть.       В лицо Жени тут же брызнула горячая, липкая кровь. Отсечённая голова осталась в прежнем положении. Ослабевшие руки Жени стянули топор с кровати. Потом, держа оружие одной рукой, он откинул зимнее одеяло и посмотрел на тело. Красивое… Аккуратные, изящные формы не могли не привлечь внимания. Жаль только, что выше ключиц лучше не смотреть: из места сруба фонтаном била светлая кровь. Пучками-узелками торчали кривые, мягкие нервы. Их заливало кровью, будто торт глазурью.       Очень вкусно, приятного аппетита. Но Женя не некрофил. Он перевернул уже безжизненное, но всё ещё тёплое тело. До побеления костяшек был сжат топор, Женя схватил его второй рукой и в четыре метких удара отрубил другие части тела. Топор со скрежетом врезался в дерево кровати, насквозь разрывая матрац, будто саблезубый тигр.       Здравый смысл молчал. Он понял, что взывать к человечности бесполезно, поэтому оставил Женю ломать дрова дальше. На этих же дровах его сожгут.       Женя и не заметил, как в этой комнате стало душно. Только когда он оказался в комнате брата расчленённой, то смог полной грудью вдохнуть освежающий воздух. Похоже, хозяин проветривал её даже ночью, не боясь заболеть. Кстати, времени на отметку смелости у Жени не оказалось: парень — на вид его ровесник — сидел на кровати и во все трясущиеся глаза смотрел на убийцу. Мышцы лица свело, и он мог лишь судорожно хватал ртом воздух.       Хорошее поведение не спасло его от унижений. Замаранная кровью рука Жени нырнула в карман и лихорадочно перебирала всё, чего касалась. Нашёл! Небольшой вытянутый кусок плоти вмиг оказался во рту жертвы. Это был член собаки. На вкус он был кисловат, а шерсть царапала язык и щёки. Но не до вкуса была парню. Оторопевший, он даже не рыпался. Женя без предисловий замахнулся топором и едва не кинул его лезвием на кровать. Это был удар вслепую, за которым последовал сдавленный короткий вскрик. Затем — тишина, и только сталь блестела в свете уличного фонаря. Женя орудовал ею настолько ловко, что жертва больше не следила. Перед глазами обречённых было лишь мелькание топора, пока в живых не остался один. Голова чиновничьего сынка рухнула на пол, не оставив после никаких звуков.       Не исключено, что что-то и было. Только Женя не слышал: в ушах всё ещё стоял тот бессильный вскрик боли и потного ужаса… Он скинул порванное одеяло с мёртвого тела. Его нога была отрублена чуть выше колена. Такая же картина, какая и у девочки: торчали покрытые кровью нервы, а меж отрубленной конечности разливалась постепенно остывающая кровь. Больше своей теплотой и жизнью она не выделялась.       Он проделал точно такие же махинации, как в прошлый раз: отрубил трупу по конечности. Из мест срубов тоненькими струйками хлестала кровь, впитываясь в наволочку и матрац, просачивалась сквозь и звонко, ритмично капала на пол. Женя отошёл к выходу. Напоследок обернулся.       Смерть. Боль. Мучения. Кровь.       Преступление.       Тупик.       Но Женя только подобрался к заветной цели. Отступать некуда, дрова наломаны и плотиной закрывали путь к отступлению. Впрочем, Женя о нём и не думал. Он пущенной стрелой рванул от комнаты. Сбегая по лестнице, путался в своих же ногах. Буквально выбил дверь собою и ввалился в комнату родителей усопших. Темноволосая женщина прикрывалась одеялом, а её наполненные ужасом глаза метались от убийцы с топором на мужа, который заплетающимися пальцами пытался накрутить номер телефона то ли полиции, то ли службы спасения…       Мысль! — Взмах! — отрубленная рука упала на пол, как батон колбасы. Из плеча мужчины, как из прорванной трубы, начала вытекать кровь, а закричали оба. Женя развернул топор и молниеносно отрубил женщине голову. Она упала на край кровати и скатилась на пол, оставляя за собой Млечный путь из слабо поблёскивающих капелек крови. Ей же лучше, ведь так она не увидит страданий мужа. А они будут долгими… У Жени была готова целая программа, которую он осуществит без зазрений совести.       Вот он, сладкий миг! Судьболомец полностью в его руках, как марионетка. Правда, Женя сам был неопытным кукловодом. Но..Тц, какое наслаждение смотреть за тем, как тот, чьей смерти ты желаешь, падает с кровати и отползает к стене, трепеща перед тобой. Женя впервые испытал садистское удовольствие. Двумя большими шагами он преодолел жалкие метры, разделяющие палача и жертву. Его стопа хлюпнула в противно-тёплой крови. Она была такой же, какая текла и по его жилам… Но такова жизнь: есть на свете безумцы, у которых хватает духу преступить через себя и выпустить чужую кровь наружу. Женя схватил Виталия за горло и поднял. Костлявая рука бесцеремонно вжала игрушку в стену.       Виталий даже не мог ответить. Как в кошмаре, его руки стали ватными, ноги отказывались держать, а движения были неповоротливы и неуклюжи. Он со страхом смотрел в глаза убийцы. Не видел их, но знал: их обладатель — псих. А додумывать Виталий ничего не мог. Страх парализовал и тело, и сковал разум. Была одна необъятная, спутанная мысль: псих, убийца, моя смерть близко! Мразь, убившая его семью! Дети-то в чём виноваты?..       Кукла закричала. Женя одним махом отрубил ему четыре пальца левой руки — той, которая ещё была при кукле. Пальцы с тихим плеском упали на пол, а на ноги палача прилетела капля крови. Она врезалась в плоть и осталась на ней очередным пятном, из которого вскоре потёк ручеёк.       Виталий был грубо брошен на пол. От удара об пол его дыхание сбилось. Задыхаясь, жертва схватилась за горло и попыталась вспороть его руками! Женя пнул шаловливые руки ногой и переступил его горло. Надавил. И не отпустил, пока не услышал предсмертный хрип.       Нет, такой быстрой смерти ему не надо. Женя что, зря кастрировал коня? Вот и дошло всё до самого старшего этапа плана— именно эта идея пришла к нему первой. Женя достал из кармана длинный и толстый половой орган коня, размером с руку третьеклассника. С одной из сторон, где находилась затычка для крови, была приделана резинка. Женя надел самодельное орудие изнасилования на ногу и, всем видом показывая отвращение к своим же действиям, перевернул Виталия на спину. Затем снял с него трусы. О здоровье жертвы Женя и не заботился. Всё равно оно ему не пригодится. Член лошади был через силу вставлен в узкое отверстие. Стоило немало попотеть, чтобы добиться этого: просто сделать, так ещё и угадывая вздрагивания и угасающие попытки Виталия противиться. Впрочем, они были тщетны.       Криков не было. У жертвы не осталось на них сил. Изредка она издавала тихие, вымученные стоны. Ему было не до этических норм, это просто было невероятно больно. Хоть кричи до потери голоса. Сначала внутри всё горело огнём, палач был слишком жесток и взбешён… Но потом к Виталию пришло безразличие. Помимо такого унижения, топор точно опускался на ещё живую плоть и отрубал её по кусочкам, а Женя с наслаждением вдыхал запах крови врага и внимая его приглушённым мычаниям.       Но всё имеет свойство заканчиваться. Удовольствие сменилось удовлетворением, когда Женя перестал слышать хоть какие-то признаки жизни в этом доме, кроме своего сердцебиения. Он снял с ноги мёртвый половой орган, оставив его в толстой кишке Виталия. Было мерзко даже смотреть, но понятно, что результат работы ногой был для Виталия не лучшим. Состояние соответствующее.       Ну да, а какое ещё может быть состояние у человека, разрубленного на мясные кусочки, которые были разбросаны по всей комнате? Растерянное.       Женя отошёл и замер в дверном проёме. Что-то побудило его обернуться и посмотреть на результат сей деятельности. Кровь, боль, ужас, подчинение, смирение, двадцать с пятаком лет точно… Их не расстреляют, потому что тогда взбунтуется народ. Голову Жене на отсечение, а люди порадуются смерти этой мрази и устроят настоящий государственный переворот! И так ситуация в стране… Не лучшая.       Он ушёл. Без мыслей и без угрызений совести. На свежем, морозном ноябрьском воздухе не тревожило ничего. На душе Жени было безразличие.       «Я сделал это. Мы будем живы, мы будем вместе!»