Выстрели мне в сердце

Ночи оказались тяжёлыми не только для Минхо.        Крики Йеджи, эхом отскочившие от голых стен, разбудили их около часа ночи. Пока Хёнджин включал небольшой ночник, выделенный военным на случай, если после отбоя понадобится свет, Юна, спавшая в спальнике рядом со старшей, тут же вынырнула из него и подползла к ней. Шин аккуратно обхватила девушку за плечи в попытке успокоить, но та лишь вжалась в холодную стену и, дрожа всем телом, отказывалась смотреть куда-либо выше собственных колен.        Она захлёбывалась в испуге. Роняла хлынувшие слёзы и, как одержимая, шептала «Мне жаль». Нежный и почти отчаянный шёпот Юны не действовал. Он терялся в ярких картинках кошмара, всё ещё мелькающего перед глазами Йеджи, и даже объятия, в которые её в итоге сгребла младшая, не могли заглушить эту отвратительную киноленту. Хван не надеялась на то, что сможет спать спокойно, но хотела верить, что чувство вины оставит её хотя бы на время бессознания.        Не оставило. Обрушилось волной ледяного ужаса и коснулось шеи девушки руками погибших подруг, попытавшись удушить.        Они встретили её в кабинете истории, около парты старшей, выглядя точно так же, как в утро вторника. Улыбающиеся и невредимые. Лиа и Черён стояли напротив неё ровно до момента, пока Йеджи не попыталась сделать к ним шаг. Улыбки треснули, заставив уголки губ сползти вниз, а саму Хван — замереть. Привычный переменный гомон в один момент стих.        «Почему ты не помогла нам?» — тихий голос Лии опалил лёгкие, в момент лишив Йеджи возможности нормально дышать.        Она ничего не смогла сказать в ответ. Образы подруг стали меняться прямо на её глазах. Лиа безвольной куклой упала на пол, пустым взглядом уставившись куда-то сквозь. На её голени всего за пару секунд проступили следы глубоко впившихся зубов, а кожа вокруг них покрылась тёмно-фиолетовой сеткой артерий и вен.        Черён осталась стоять неподвижно, однако и на её лодыжке отпечатался капкан чужой челюсти. Из ранок быстро просочилась кровь, густыми струями стекая по белым кроссовкам. На школьной форме вновь появились багровые пятна. Безжизненный и обозлённый взор Ли рассёк сердце Йеджи на тысячи миллиметровых кубиков.        «Лучше бы вы дали мне спрыгнуть с крыши» — ядовито проговорила Черён, разливая в воздухе концентрированное презрение. Кафель позади подруг превратился во что-то густое и вязкое. Кровь. Из алого моря стали выплывать инфицированные, целая толпа заражённых искривлённых тел. Нежить окончательно перестала быть похожей на обычных людей. От кожи ничего не осталось, только оголённые гниющие мышцы и поломанные, торчащие из них кости. Это были уже не ученики их старшей школы.        Заражённые зашипели, продемонстрировав перепачканные ряды зубов с застрявшими между ними кусками мягких тканей, и медленно двинулись вперёд, норовя схватить. Йеджи понимала, что это кошмар. Осознавала, что это всего лишь её выдуманная реальность, заделанная на основе воспоминаний о пережитом, однако никак не могла выбросить слова девушек из головы. Пусть они никогда и не говорили такого, пусть ни в коем случае не посчитали бы её виноватой, она уже была не в состоянии подумать об этом.        Лживые обвинения поглотили Хван с головой.        Соён тогда поделилась с ней бутылкой воды, где осталась ещё половина, и велела выпить до дна. Йеджи осилила только три глотка, но этого хватило, чтобы рассудок наконец прояснился. Остальные старшеклассники, так же вскочившие со своих мест, не могли скрыть сочувствующих взглядов. Они спали некрепко, беспокойно, но кроме непроглядной тьмы ничего не видели. И это «ничего» всё же на порядок лучше мучающих кошмаров.        Все вновь уснули, совсем не подозревая о том, что эта ночь была к ним ещё относительно благосклонной.        На второй день пребывания, после завтрака, в их комнату снова пришёл спецназовец. Мужчина велел идти за ним и привёл в тот же зал, в котором старшеклассникам выдавали контейнеры с вещами первой необходимости. На этот раз им выдали по несколько комплектов одежды. Она была, очевидно, не новой и подбиралась явно не под их параметры. Все футболки, спортивные штаны и кофты были как минимум на размер, а то и на два больше, но теперь, по крайней мере, можно было распрощаться с перепачканной школьной формой.        Военный ещё раз проинструктировал старшеклассников насчёт общественного душа, а после сопроводил обратно до комнаты. Так, словно они могут куда-то сбежать. А сбежать хотелось. Из этой камеры уж точно, ведь, хоть друзья и получили заветное спокойствие, делать в четырёх стенах было абсолютно нечего.        Они смогли сложить вещи на спальники и немного поговорить, скоротав время до обеда. А уже после него на пару часов открыли душевые, и ученики, схватив заранее собранные контейнеры со сменной одеждой, полотенцами и другими принадлежностями, выскользнули из комнаты.        Долго постоять под освежающими струями воды, пусть и не самой тёплой, к сожалению, не вышло. В целях соблюдения собравшихся очередей каждому давалось не больше десяти минут. Но даже так ощущение чистоты стало одним из лучших чувств за последние пару суток. Всё ещё с мокрыми волосами старшеклассники осмелились перед возвращением в камеру немного осмотреться.        Однако далеко уйти не получилось. Как только они вышли к многочисленным палаткам, установленным внутри двора, их остановил один из медицинских работников и сказал не разгуливать по территории без веских причин, дабы не создавать толпу и не мешаться остальным работникам.        Ученики смутно понимали, чем именно и кому они помешали, если старались не приближаться к взрослым на пару метров и всячески обходили скопления, но спорить не стали. В который раз ощутив себя заключёнными, вернулись в комнату и снова разложили вещи. Беспорядок с таким количеством было сложно устроить, но эти действия стали скорее отвлекающими и в какой-то степени успокаивающими.        Решив, что вновь придётся тянуть время до ужина, старшеклассники неожиданно для себя разговорились, принявшись рассуждать на тему того, как долго они будут находиться в этом лагере. В основном беседу вели лишь девушки и Феликс, но остальные так же внимательно слушали и изредка соглашались или отрицали чьи-то предположения.        Так Ли выдвинул цифры, в которые верить совсем не хотелось. Он считал, что военные едва ли могут хоть как-то контролировать ситуацию в городе, а потому пребывание всех граждан и их самих в этом лагере могло растянуться от двух до трёх месяцев.        И ни у кого совсем не получалось представить, как прожить в этой камере аж до октября. Как провести здесь целых три месяца, если всё, что им разрешено делать — это умываться, есть и спать?        Закапываться в переживания об этом не пришлось. Железная дверь в очередной раз отворилась, и пришедший спецназовец приказал следовать за ним. На этот раз их повели не в левую часть здания, через которую можно было выйти во двор и где находился большой зал с выдачей вещей.        Старшеклассники шеренгой шагали за мужчиной, ведущим их в правую часть длинного коридора, и уже через полминуты оказались в более просторном светлом корпусе. Здесь не было уже приевшихся зелёных камер, только несколько комнат с прозрачными дверями, за которыми можно было разглядеть широкие столы и активно обсуждающих что-то военных.        Ещё дальше по коридору, свернувшему вправо, оказались более маленькие помещения. В этой зоне, вероятно, хранились все документы, отчёты и ведомости. По крайней мере, такие выводы сделали друзья, мельком заглянув в одну из комнат, дверь в которую была открыта. В ней стояло несколько шкафов, а на полках теснились толстые синие и чёрные папки с вручную подписанными корешками.        Спецназовец привёл их к одному из таких помещений и остановился. Открыв дверь, он поддел стоящего впереди Хёнджина за предплечье и подтолкнул внутрь, однако, как только за ним собрался пройти Феликс, тут же закрыл её. Ли попытался узнать, в чём дело и для чего их сюда привели, но ответа так и не добился. Всё, что сказал военный — стоять смирно и ждать своей очереди. Нервы снова защекотали где-то под горлом.        Хёнджин вышел через две минуты. Друзья, в мгновение уставившиеся на него, по одному погасшему взгляду поняли, что, вероятнее всего, их ожидает не самый приятный разговор.        Взволнованный Феликс не успел ничего спросить. Его так же загнали в эту комнату и закрыли дверь, а остальные под тяжёлым взором военного не решились сказать Хвану ни слова. Они всё поглядывали на него, теребили рукава спортивных кофт и толстовок, ждали, пока он подаст им хоть какой-то знак или произнесёт что-нибудь одними губами, но Хёнджин, прислонившись спиной к стене, смотрел в пол. Хмурые брови не расслаблялись ни на секунду, а кулаки, напряжённые в карманах штанов, никак не разжимались.        Ситуация накалилась до предела в момент, когда по прошествии уже пяти минут показался Феликс. Старшеклассники поймали себя на том, что внезапно перестали дышать, увидев катящиеся по щекам Ли слёзы. Не первые.        Солёные дорожки блестели под тусклым светом слишком явно. Парень тихо прошёл в конец очереди, туда, где встал Хёнджин, и молча расположился рядом. Бомгю завели в помещение следующим. Ученики же, обеспокоенно переглядываясь, тонули в собственных догадках и на подсознании пытались отсечь ту, что в данный момент была наиболее возможна.        Ни единого всхлипа от Феликса они так и не услышали. Хёнджин заглушил их все собственным плечом, самостоятельно прижав к нему Ли. Всё же друзья поняли, по какой причине их привели сюда и почему впускают исключительно по отдельности.        Выходящий Бомгю не плакал. И за него можно было бы искренне порадоваться, если бы не мертвенно-бледное лицо. Он шагал медленно и так неустойчиво, что того и гляди обвалился бы на пол. Никто не хотел думать о том, что ему сказали в этой комнате. Когда Чхве встал в конце очереди, а за ушедшей Йеджи закрылась дверь, Хёнджин посмотрел на него искренне надеющимся и верящим взглядом, но хриплый шёпот, разнёсшийся по коридору, задушил все надежды и морально добил каждого старшеклассника:        — Если он не вернётся, я останусь один.        Фраза прозвучала как приговор.        В тот вечер никто так и не смог съесть ужин целиком. Друзья отстояли длинные вереницы из людей, забрали свои порции, расфасованные по чёрным одноразовым ланч-боксам, вернулись в камеру, но ни рис, ни мясо в итоге не доели. Коробки были закрыты и отставлены в стороны, а четыре давящие стены обернулись в кокон гнетущего молчания.        И нарушилось оно лишь под ночь. Тихими, почти неслышными всхлипами зарывшегося в спальник Бомгю. Ёнджун обещал вернуться за два дня. Давал слово, что если не в тот же вечер, то на следующий точно встретится с ним. Не вернулся.        Всё пошло по самому худшему сценарию. По тому, где старший вновь обманывает его, а посмотреть в глаза родителям становится попросту невозможным. И Бомгю ничего не может сделать для того, чтобы изменить это.        Первыми в сон провалились Юци, Соён, Чонин и Йеджи. Их родственники оказались целы и здоровы. Юци дали добро на встречу с родителями в следующий день. Те находились в соседнем корпусе, где сейчас расселили всех граждан, эвакуированных в самые первые дни вспышки инфекции. Родня Чонина оказалась там же, однако успела подхватить грипп, из-за чего встретиться с ними в ближайшее время Яну не разрешили. И всё-таки о прибытии сына их оповестили, а значит, Чонин мог спокойно выдохнуть.        Правда, выходя из комнаты, слёз он не сдержал. Разрыдался так, что друзья успели подумать о худшем, но парень всего лишь не мог выкинуть из головы мысль о том, что Чан оказался прав.        Чан говорил ему, что с ними всё будет в порядке.        Родственники Йеджи и Соён оказались в другом лагере, расположенном на окраине той части города, что находилась за рекой. И теперь девушки, вероятно, смогут встретиться с ними только после того, как всё закончится.        Остальным уснуть было гораздо сложнее. В сути своей все потери так или иначе до безумия ужасны. Их горе и отчаяние одинаково. Однако есть ощутимая разница в том, чтобы лишиться друга и лишиться человека, которого ты называл родителем. Человека, с которым ты был с самого рождения, и того, кто заботился о тебе и любил, несмотря ни на что.        И, к сожалению, нет никакого универсального пособия по тому, как пережить подобную утрату. Нет никакой инструкции по тому, как с ней справиться. Старшеклассники столкнулись с этим впервые.        Юна потеряла мать. И хоть в комнате мужчина сказал, что следующим днём она может встретиться с выжившими отцом и дядей, Шин понятия не имела, что ей следует ощущать. У неё не было никаких соображений о том, какая реакция в подобной ситуации будет правильной. Противоречивые чувства стали иголкой, проткнувшей спасательный круг в виде надежды, за которую она так тщательно держалась. И, в конце концов, уже на грани сна и реальности, девушка всё же потонула в отчаянии.        Тихие слёзы и учащённое дыхание стало свидетельством осознания. Она больше не увидит её. Юна не одна. Не одна, но тепла маминых объятий ей уже не ощутить.        Эмоциональная истощённость сломила всех лишь к трём ночи. Всех, но не Минхо.        Он не мог уснуть. В голове было слишком много всего, чтобы взять и просто отключить её. Парень сидел, прислонившись к стене, и бездумно смотрел сквозь тьму. Джисон, прижавшийся к его груди, отрубился лишь час назад. За весь вечер они почти не говорили друг с другом, но в этом, наверное, и не было необходимости. После того как Минхо последним вышел из той комнаты, Хан понял всё по глазам. Его рука не отпускала руку Ли ни на минуту, а Минхо всё никак не мог разобраться, откуда в младшем столько выдержки.        Он всё ещё страдает от вируса. Он так же, как и остальные, вышел из комнаты в совершенной растерянности и перед тем, как Минхо загнали следующим, успел прошептать короткое «Мама в другом лагере». Ли хотел бы облегчённо выдохнуть, хотел бы порадоваться за него, однако за этой фразой в тени было сокрыто и другое значение. Отец Джисона не выжил.        А буквально через жалкие пару минут Минхо и самого ударили под дых.        Он произнёс своё имя с фамилией. Военный в тёмно-зелёной форме быстро осмотрел несколько листов со списками и, когда нашёл нужную строчку, произнёс короткое: «Приносим наши соболезнования». Его абсолютно неискренний и безэмоциональный голос стал гнусной насмешкой. Минхо понимал, что ему никто ничего не обязан. Понимал, что для мужчины это всего лишь работа, и всё же… Почему ему даже не сказали, как и когда всё случилось? Почему не попытались преподнести всё помягче? Разве таким способом нужно говорить ребёнку о смерти собственных родителей?        Да и считают ли их вообще за детей? Вряд ли, ведь их едва ли за людей воспринимают, держа большую часть суток взаперти. Хотя Минхо не уверен, может ли на это жаловаться, но нервы уже не выдерживают. Он ничего не может с собой поделать.        — Тебе нужно поспать, — Хёнджин в ту ночь тоже не спал, но в отличие от Минхо, из принципа.        Также сидел, привалившись к холодной обшарпанной стене, и медленно водил рукой по волосам рядом лежащего Феликса.        Блондина мучала головная боль. Он проплакал так много, что в конце концов вырубился, однако сон был ужасно хрупким и беспокойным, из-за чего Феликс был вынужден просыпаться почти каждые полчаса.        Ему сказали то же самое, что и Минхо.        Ли проигнорировал слова Хвана, но всё же повернул к нему голову, попытавшись разглядеть во мраке черты лица. Хёнджин выглядел замученным. Как и многие из них в тот вечер, однако Минхо внезапно кое-что заинтересовало:        — А твои родители. Они…? — он осёкся, не зная, как правильно спросить, — Ну. Ты говорил, что ты из… детского дома. Они… погибли, когда ты был маленьким?        В ответ сразу прилетел удивлённый взгляд.        — О. Нет, они живы, — Хёнджин небрежно усмехнулся и покачал головой, — Мать лишили родительских прав и посадили за нападение и грабёж, когда мне было шесть. Отец смотался из страны ещё до моего рождения.        Минхо поражённо выдохнул короткое «А» и вновь уставился в темноту, но Хёнджин задумчиво продолжил.        — Но знаешь, что самое ироничное? — не дожидаясь хоть какой-либо реакции, он тут же произнёс, — Мать всё ещё жива. Видимо, инфицированные не смогли прорваться в тюрьму. Без понятия, зачем мне сообщили об этом, если законным опекуном она всё равно не считается.        Они просидели в тревожной тишине ещё около двух минут, пока Хван всё же не нарушил её.        — Может… это прозвучит жестоко, но было бы лучше, если бы вместо неё выжили родители, которые действительно любили своих детей. Они заслуживали этого куда больше.        Ли понятия не имеет, что именно его так тронуло в словах парня, но в груди тогда неприятно сдавило.        Воспоминания о доме накатили сами собой. Стали мелькать кадрами обесцвеченной киноплёнки, воспроизводиться одни за другими немыми эпизодами, и впервые за вечер Минхо понял, что все эти несколько часов даже не желал признавать факт смерти. Он уходил в отрицание и не хотел принимать того, что дома его больше никто не будет ждать. Сам того не осознавая, попытался убежать от этого. Но проблема была лишь в том, что прибежать удалось только в тупик.        — Наконец-то.        Тихо прошептал Хёнджин, и Минхо мелко вздрогнул, поняв, что по щекам всё-таки медленно катятся слёзы.        За весь вечер заплакать так и не удалось. Джисон перед тем, как уснуть, оставил пару влажных пятен на его кофте, однако сам Ли не мог уловить даже подкатывающего к горлу комка. Сначала он думал, что с ним что-то не так. Потому что что-то определённо не так, если он не ощущает той же горести и тяжести, что и его друзья, так же потерявшие родных. Но оказалось, что его собственная печаль была запечатана под замком непринятия.        Хотелось снова скрыть её. Снова подавить, ведь упиваться сладкой ложью было куда легче, чем признавать отягощающую правду.        — Не сдерживайся. Успеешь ещё.        А Минхо и не мог остановить это. Как бы ни старался, тихие слёзы щипали уголки глаз, очерчивали щёки и по шее бежали прямо под воротник футболки и спортивной кофты. Он так и не уследил за тем, сколько проплакал. Наверное, не больше десяти минут, но по ощущениям это время казалось вечностью.        После же Минхо не чувствовал ничего, кроме опустошения. И от осознания этого становилось ещё более отвратительно. Джисон, завозившийся во сне, прижался к нему теснее, и Ли машинально обнял его крепче.        В тот момент он до безумия хотел посмотреть ему в глаза. Посмотреть и увидеть это безмолвное «Я рядом» и «Всё будет хорошо», но всё, что Минхо мог сделать — это зацепиться взглядом за растрепавшиеся пряди светлых волос и сконцентрироваться на чужом размеренном дыхании.        Чтобы заставить их сердца биться в унисон, ему потребовалось ещё около четверти часа. В ту ночь Минхо не снился даже чёрный шум.        Третий день проходит для старшеклассников в абсолютном тумане. Они просыпают до десяти, из-за чего опаздывают на завтрак и едва ли успевают взять порции до ухода работников. После него Юна и Юци покидают комнату, отправляясь в смежный корпус для встречи с родственниками, а остальные, понятия не имея, чем себя занять, остаются и даже не осмеливаются заговорить друг с другом.        Так время проходит вплоть до обеда. Друзья вновь разбирают свои контейнеры, вяло пережёвывают картофель и в мыслях отмечают, что мяса стали класть совсем мало.        Становится чуть легче, когда Хёнджин предлагает прогуляться. Не видя причин отказываться, ученики согласно кивают и выходят из камеры вслед за Хваном. Блуждание по территории лагеря сложно назвать прогулкой, однако быстро скрываться и прятаться от медсестёр и остальных работающих военных, на удивление, оказывается в какой-то степени интересно.        И им сложно понять, это они такие проворные или взрослые настолько невнимательные, что постоянно упускают их из виду. Может быть, им и вовсе надоело следить за кучкой старшеклассников, из-за чего они намеренно спускают им с рук бесцельное хождение по лагерю. Так или иначе теперь друзья чувствуют себя более свободно и начинают выбираться из комнаты всё чаще.        Во дворе, на самом деле, нет чего-то привлекательного, однако расхаживать по нему, ускользая от взрослых, по-прежнему лучше, чем сходить с ума в четырёх стенах.        Юна и Юци возвращаются к ним только перед отбоем. У обеих припухшие веки и откровенно помотанный вид, но даже так они выглядят заметно лучше, чем вчера. Правда, и эта ночь не становится исключением, потому стены вновь внимают падающим солёным каплям.        Юна под впечатлением встречи с отцом и дядей не может перестать вспоминать маму, заглушая всхлипы подушкой, а Феликс по-прежнему мучается от беспокойного сна, не в силах проваливаться в него больше чем на час. Хёнджин начинает подумывать над тем, чтобы попробовать выпросить у медработников снотворное или как минимум небольшой флакончик с валерьянкой.        Воскресенье и по совместительству четвёртый день в лагере мало чем отличается от предыдущего. Всё тот же завтрак, Юна и Юци вновь вместе уходят в соседний корпус, короткие прогулки по лагерю, обед, попытки развлечь себя разговорами ни о чём.        Эти сутки и впрямь шли к тому, чтобы стать одними из самых спокойных за последнее время, но затем, аккуратно петляя между бежевыми шатрами палаток, старшеклассники сталкиваются с тем, что заставляет их состояние снова упасть до критической точки.        — Йеджи! — женский голос раздаётся откуда-то сзади, и девушка чувствует, как все внутренности переворачиваются, словно их встряхнули, подобно мешочку с монетами.        Друзья останавливаются рядом и смотрят на Хван, не понимая, в чём дело, но та этих взглядов не замечает. Не может оторвать глаз от женщины, пробирающейся сквозь толпу новых спасшихся горожан. Она торопливо шагает вперёд, а мужчина, идущий за ней, бегло извиняется перед людьми, которых его супруга неосознанно распихала.        Когда взрослые оказываются перед ними, Йеджи едва ли может вдохнуть. На неё смотрят так взволнованно, искренне и испуганно, что в горле заседает немой крик. Дыхание тут же сбивается.        — Ты всё же здесь! Какое счастье, — женщина порывисто обнимает её, и Йеджи ощущает, как подкашиваются ноги, но та так же быстро отстраняется и продолжает сыпать вопросами, на которые Хван чисто физически не может дать ответов, — А где Черён? Она ведь с тобой? С ней всё в порядке? Где я могу её найти?        Она вертит головой, высматривая копну бордовых волос в толпе, но, как только возвращает внимание к Йеджи, внезапно осекается. Девушка перед ней бледна, как первый выпавший снег.        — Йеджи? — чуть тише спрашивает женщина, и мужчина, подошедший на шаг ближе, кладёт руку ей на плечо, — Черён ведь здесь, да? Вас… спасли вместе? Ох, и Лиа! Лиа же тоже должна была быть с вами.        Соён подходит к старшекласснице и осторожно обхватывает её за запястье, боясь, что ещё немного, и Хван просто обвалится на землю.        — Йеджи, не молчи. Пожалуйста, скажи, где Черён?        — Нам жаль, — голос Хёнджина становится спусковым крючком, зрение Йеджи размывается тонкой солёной плёнкой, — Мы не смогли ей помочь.        Женщина в мгновение теряется. Она быстро моргает и дышит через приоткрытые губы, бегая взглядом от одного потухшего лица к другому и в конце концов останавливаясь на Йеджи.        — Йеджи-я, что это значит? — в последнем слове проскальзывает дрожь.        Хван, подавляя прорывающийся всхлип, мелко мотает головой.        — Простите, — отчаянный шёпот даётся с неимоверной сложностью, — Пожалуйста, простите. Мне очень жаль.        Она не выдерживает. Накопившиеся слёзы быстрыми ручьями переливаются через уголки глаз, а сама Йеджи склоняется перед взрослыми в девяносто градусов и после срывается с места, вырывая запястье из руки Соён. Она торопливо сбегает в сторону комнат, скрываясь в толпе, и друзья на автомате спешат за ней. Хёнджин прощается с шокированными родителями Черён ещё одним коротким «Извините» и, подхватывая ладонь Феликса, шагает за остальными.        Женщина пытается что-то сказать им вслед, однако не может произнести ни звука. Горячие слёзы обжигают её щёки.        На ужин Йеджи не выходит. Юна, вернувшаяся от отца пораньше, уговаривает её пойти за своей порцией, однако Хван проводит часы в камере вплоть до ночи. А старшеклассники, понимая, что ничем не могут помочь, решают на время оставить её в покое. Ливень, бушующий на улице, нагоняет тоски и тревоги, но постепенно всё же усыпляет весь лагерь.        Для всех остальных следующее утро кажется таким же, как и начала прошлых дней, проведённых здесь. Однако для Джисона оно становится поистине страшным.        Стоит ему только проснуться, всего лишь раскрыть глаза, как всё тело прошибает болезненным, разрывающим на части импульсом. Хан сворачивается в спальнике калачиком, поджимает колени к груди и пытается не взвыть от мерзкого ощущения грызущей боли.        Он ощущает, как желудок словно раскатывают дорожным катком, а все оставшиеся внутренности взбивают и рассекают острыми лезвиями кухонного комбайна. До ужаса больно, и Джисон совсем не понимает, в чём дело, пока не замечает, что его уши вновь улавливают абсолютно каждый шорох.        Вирус опять медленно вплетается в его сознание, и то, что сейчас чувствует Джисон — голод и последствия его игнорирования. Всё становится ясно как день. Ему ставят условие. Либо Хан съедает то, что просят клетки плотоядной инфекции, либо эти клетки съедают его самого.        Они всего лишь предупреждают. Всего лишь показывают, что с ним станет, если он продолжит упрямиться. И тогда Джисону становится действительно страшно.        Он прикусывает щеку изнутри. Сжимает челюсть до звёздочек перед глазами и пытается принять сидячее положение. На этот раз болезненный импульс приходится прямо в голову. Хан слышит, как бежит по венам собственная кровь, взбудораженная вирусным вмешательством, слышит, как его товарищи, только-только проснувшиеся, собираются и идут умываться. Слышит размеренное сердцебиение рядом сидящего Минхо.        Очень опасно. Джисон опасен для всех них прямо сейчас.        Минхо, склоняющий к нему голову и словно чувствующий волнение, интересуется, всё ли у него хорошо. Хан медленно поворачивается, цепляя на лицо непроницаемую маску так, будто ему не распиливают тупой пилой все органы, и смотрит на старшего. Кивает как можно более уверенно. Рассматривает своё отражение в чужом взгляде и пытается понять, насколько сильно всё плохо с капиллярами в левом глазу, ведь именно они могут выдать его, раскрошив наглую ложь как хрупкое печенье.        Однако Минхо касательно красноты ничего не говорит. Только несколько секунд пронзительно смотрит, будто удостоверяясь, а затем поднимается со спальника и зовёт за остальными умываться. Джисону, чтобы встать следом за ним, требуется вся оставшаяся выдержка.        Боль немного стихает. Позволяет дойти до общественных умывальников, но забыть о себе не даёт и играется. Облюбовывая каждый нерв в его теле, дёргает за них, словно проводит по струнам, и изредка заставляет Хана мелко вздрагивать.        Джисон смотрит на себя в маленькое зеркальце, больше похожее на осколок. Опирается руками на раковину, чтобы не согнуться пополам, и заостряет внимание лишь на левом глазу.        Капилляры целы. Ни намёка на хоть какую-то алую ниточку, расползшуюся по белой склере. Он не уверен, что так должно быть, но долго над этим не задумывается. Минхо тащит его на завтрак, и Джисон почти погибает, когда оказывается с ним в одной из очередей.        Звуков становится слишком много. Где-то плачут совсем маленькие детишки. Где-то ворчат мужчины на чересчур медленно двигающихся граждан, а где-то тихо шипят на всё это безобразие женщины. Но Хан слышит всё по ощущениям в сотню раз громче. Теперь, помимо отдающихся вспышками болевых импульсов, приходится терпеть и изнывающие ушные раковины.        Свои контейнеры все получают примерно через семь минут. И если бы Джисон мог, он бы сорвался с места и побежал в камеру со скоростью первой космической, лишь бы как можно быстрее спрятаться от обилия чужих разговоров в более тихом месте. Но скручиваемые каждую минуту внутренности держат его в узде. Наказывают за слишком резкие движения и вынуждают постоянно держать зубы на прикушенной щеке. Вирус избивает его изнутри как боксёрскую грушу.        Во время трапезы в комнате Джисон не участвует в незамысловатой беседе между друзьями. Он теряет суть разговора на моменте, когда Хёнджин начинает рассуждать над тем, дадут ли третьегодкам, сдающим экзамены, фору, отсрочив их проведение на время, которое они упустили из-за всего произошедшего. Соён что-то задумчиво ему отвечает, и тему поддерживает даже Йеджи, что, казалось, всё ещё не отошла от прошлой неожиданной встречи.        Минхо, больше увлечённый выданной коробочкой сока, лишь слушает их. Но вот Джисон не может. Он медленно съедает утренний салат с несколькими сырниками, однако уже после первого укуса понимает, что этот голод унять обычной едой невозможно.        Желудок не обмануть. И голову, обнятую вирусом, тоже.        А тело ломит всё сильнее. Теперь не выдавать терзающую изнутри боль слишком сложно. Брови Джисона непроизвольно выгибаются под каким-то страдающим углом, а поджатые пересохшие губы стремительно бледнеют. Хан чувствует, что готов упасть на холодный пол замертво.        Как только все заканчивают с едой, Хёнджин вновь предлагает прогуляться. Друзья принимают затею и поднимаются со своих мест, но Джисон, незаметно хватая ртом воздух, не двигается. Минхо уже второй раз за утро интересуется, всё ли у него хорошо, на что парень исправно отвечает «Да, всё в норме» и городит какую-то чушь про то, что ночью плохо спал, потому предпочтёт остаться и подремать.        Он уговаривает Минхо пойти с остальными, однако тот отказывается и говорит, что в таком случае лучше посидит с ним. Мысленно Джисон бьётся головой об стену. Не только от боли, но и от того, что не хочет, чтобы старший хоть как-то догадался про то, что с ним происходит.        Он не хочет, чтобы Минхо узнал об этих нечеловеческих желаниях. Не хочет, чтобы он узнал о том, что вирус становится всё настойчивее. Джисон не хочет, чтобы Минхо видел его таким.        Он прячется в спальник, предварительно отвернувшись к Ли спиной, и ныряет в него почти по самую макушку. Колени тут же поджимаются к груди. Джисон пытается свернуться во что-то маленькое, до невозможности крошечное, будто это поможет ему уменьшить боль, однако по итогу делает только хуже, и тело от резкого прошиба неизвестным чувством машинально выпрямляется по струнке.        Он борется с этой разъедающей болью полтора часа. Лежит неподвижно и едва не плачет, искренне надеясь, что всё пройдёт. Что он сможет победить инфекцию и в этот раз, но терпение с каждым получасом тлеет и тлеет. Где-то на подсознании Джисон понимает, что падает слишком глубоко. Из этой ямы уже нельзя выбраться, как бы он ни старался.        Время до обеда проходит как в тумане. Когда Минхо мягко тормошит его за плечо, не подозревая, как сильно эта лёгкая тряска отдаётся по всему телу младшего, Джисон через силу поднимается и крошечными шагами выходит из камеры.        Они снова стоят в очереди. Звуки снова прыгают Хану по перепонкам, и парень чувствует, как от всей этой симфонии его начинает подташнивать. Хёнджин находит свободную длинную скамейку вдали от палаток, и старшеклассники решают не возвращаться в комнату, вместо этого поев на свежем воздухе. Вирус внутри Джисона ликует. Ликует из-за того, что Хан помучается, поглощая всё больше шума, доходящего до его ушей.        И Джисон действительно думает, что хуже быть уже не может. Но всё оказывается наоборот. Он снимает прозрачную крышку с чёрного контейнера и находит там рис с мясом. И вот тогда перед глазами всё начинает плыть.        Зрение Хана словно подвергается помехам. Картинка рябит, пока в какой-то момент вместо привычных кусочков курицы, что подаются здесь через день, Джисон не видит свежую, ещё покрытую подтёками крови плоть. Фантомный запах ударяет в нос, и как бы Хан ни промаргивался, подменённый образ из головы не уходит.        Видения насильно держат его в фальшивой реальности, а инфекция в который раз показывает, что он перед ней бессилен.        Дыхание немного сбивается. Боль отходит на второй план, и Джисон, почти не моргая, отодвигает мясо в сторону. Палочками подхватывает рис и жуёт больше на автомате, не в силах отвести взгляда от будто насмехающихся кусочков курицы. Безысходность захватывает его без остатка.        Звуки вокруг опять усиливаются. Зубы товарищей, раскусывающие эту самую курицу, слюна, шум разговоров — всё заполняет черепную коробку через край, и вдобавок к этому подключается новое, не менее болезненное ощущение. Желудок изнутри начинает зудеть. Гореть и настойчиво требовать еды. И это сводит Джисона с ума.        Феликс, закончив со своей порцией, что-то говорит Хёнджину и уходит в сторону комнат. Хван кивает. Продолжает обсуждать с Соён перспективу того, как всё сложилось бы, произойди вспышка инфекции зимой, а остальные лишь перебрасываются короткими фразами, больше жалуясь на то, что рис кажется слишком переваренным.        Застыв каменным изваянием на добрые две минуты и ощущая, как сильнее раскаляется тело, Джисон всё же не выдерживает.        Он хочет уйти. Как минимум подальше от звуков. Хочет хоть как-то облегчить разрывающие чувства. Он бросает Минхо короткое «Хочу полежать», оставляет контейнер на скамейке и торопливо уходит. Ли, толком не успевший осознать, что произошло, непонимающе смотрит на недоеденный рис и совсем не тронутое мясо, а когда поднимает взгляд, Хан уже скрывается за проходящей мимо толпой военных.        Быстрые тяжёлые шаги гулко разбиваются о зелёные стены. Дыхание окончательно сбивается, и Джисон приоткрывает губы, царапая воздух огрубевшими на ранках корочками. Доходя до их камеры, он распахивает дверь и влетает внутрь, надеясь не свалиться от жара прямо в проходе, но внезапно останавливается, чудом не врезаясь в собирающегося уходить Феликса.        Тот от неожиданности роняет контейнер с вещами, отшатывается, одновременно с этим чертыхаясь себе под нос, и удивлённо смотрит на возникшего из ниоткуда Хана, явно удержав в голове не самые лестные слова.        — Тоже в душ, что ли, торопишься? — без особого интереса спрашивает блондин, поднимая упавшую прозрачную коробку, но Джисон не слышит его.        Приходить сюда сейчас было ошибкой.        Он чувствует запах. Сильный запах. Вопрос слетает с языка самостоятельно.       

«У тебя идёт кровь?»

Его задаёт не Джисон. Это не его голос. Не его мысли и не его желание.        — Кровь? — переспрашивает Феликс, аккуратно укладывая в контейнер выпавшее полотенце, — Да, случайно задел ногтями царапину на пояснице. А как ты…        Ли осекается и не договаривает. Глупо было забывать про особенность Джисона. Впрочем, сам Джисон не обращает на это внимания.        — Забей. Если собираешься мыться, поторопись. Сейчас очередь набежит, потом ждать придётся.        Феликс огибает его и проходит мимо, но выйти за порог ему не удаётся.        — Ну чего? — почти раздражённо вздыхает блондин, ощущая на плече чужую хватку, но, когда оборачивается, ему требуется всего секунда, чтобы понять, что что-то не так.        Осторожное «Джисон?» теряется на задворках гаснущего сознания. Контейнер с вещами вновь летит вниз, на этот раз переворачиваясь и окончательно раскидывая по полу одежду, шампунь и мочалку. Джисон рывком припечатывает Феликса к холодной стене, из-за чего тот сдавленно шипит и тут же испуганно раскрывает глаза.        Ли пытается оттолкнуть Хана. Он упирается ему в плечи, задушенным голосом велит прийти в себя и перестать пугать его, но Джисон уже ничего не слышит.        Прямо как в тот раз, он перестаёт осознавать, кто перед ним находится. Джисон одной рукой придавливает чужое тело, а второй задирает спортивную кофту и футболку. Бинты, которые Феликс до сих пор исправно носил по наставлению Хёнджина, были сняты перед душем, а Хан уже и не помнит ни одного из этих имён.        Он цепляется за кожу. Сжимает её пальцами и как заворожённый смотрит на мелко сочащиеся из-под потемневшего струпа алые капли. Джисон склоняется. Тянется вниз, а затем внезапно отшатывается, получая от блондина удар в висок.        Освободившийся Феликс рвётся прочь из комнаты, однако Хан ловит его и не даёт уйти. На периферии зрения всё давно размылось и медленно стало поддаваться краснеющей дымке. На этот раз Джисон заваливает парня поперёк разложенных спальников. Придавливая его к полу, он слышит короткий вскрик ударившегося затылком о бетон Ли, но этот звук быстро тает в его следующих испуганных фразах.        «Прекрати». «Ты слышишь меня?». «Хан Джисон, очнись!». «Тебе нужно остановиться». Феликс вырывается. Пытается скинуть с себя друга, однако тот не сдвигается даже на миллиметр. Джисон же не разбирает ни одного слова и вновь задирает безразмерную футболку, чтобы сосредоточиться на длинной царапине.        Лишние шумы словно намеренно глушатся, и теперь он не слышит ничего, кроме движения горячей, текущий по чужим сосудам крови. Тело продолжает гореть, пока Джисон дотрагивается до грубой корочки и едва ли дышит, ощущая её на своих пальцах. Она мешает. Именно поэтому в следующую секунду камеру разрезает новый вскрик.        Хан резко срывает сухую полоску. Тревожит рану, и та в мгновение покрывается просачивающейся кровью. Она выходит за пределы царапины, медленно растекается по светлой коже, и Джисон не может остановить собственные приоткрывающиеся губы. Он хочет пить. Хочет ощутить тёплую жидкость на языке, обжечь ею горло. Последние крупицы рассудка уверяют себя в том, что Хан не укусит. Они всё ещё помнят об этом непонятно откуда взявшемся обещании, и поэтому Джисон всё ещё в состоянии сдерживать себя.        Он был уверен в этом. Был, но у инфекции оказались другие планы.        Всё тело пронзает током. Кости внутри воспламеняются, и Джисон, не в силах больше этого терпеть, срывается. Приникает к дорожке крови и клянётся, что тут же остановится, однако, как только он чувствует на рецепторах первые капли, челюсть без его ведома смыкается острым капканом.        Верхние резцы входят в царапину. Феликс вскрикивает, и последнее, что осознаёт Джисон, это то, как сжимаются на мягких тканях его зубы.        Тело под ним дёргается. В плечи снова упираются чьи-то руки, но Хан окончательно теряет себя в ощущении металлического вкуса, скользящего по стенке горла. Он всасывает багровый сироп, поворачивает голову под другим углом, разрывая почти зажившую рану, и совсем не отдаёт отчёта в том, что его клыки сильнее зажимают между собой плоть. Джисон впивается глубже. Чувствует кончиками зубов тепло мышц, и вирус, управляющий им как марионеткой, отдаёт команду.       

«Фас».

Что-то хлюпает. Трещит, как тысячи разрываемых ниток, а уже через секунду во рту Хана оказывается неровный кусочек внутренней косой мышцы. Тело обмякает. Перестаёт издавать какие-либо звуки, по всей видимости, теряя сознание, но Джисон этого не замечает. Он даже не пережёвывает. Скользкая плоть перекатывается с языка в глотку, проходит по пищеводу, и резцы тут же вгрызаются чуть выше.        Быстро, резко, так, словно он ловит судорогу. Хан, почти не отрываясь, оставляет короткие укусы и слизывает бегущую ручейками кровь, запивая ею проглоченный кусок.        А затем цепляется обеими руками за место бывшей царапины и погружается пальцами внутрь, раздвигая то, что уже вряд ли можно назвать кожей. Он движется левее. Желает добраться до брюшной аорты и вкусить больше, ведь всё ещё чувствует себя голодным. С предвкушением думает над тем, как вдобавок захватит ободочную кишку. Как с хрустом раскусит её, будто сочное наливное яблоко, и приправит всё это мягкими тонкими артериями, походящими на спагетти. Ещё горячая, выливающаяся кровь станет для них самым прекрасным соусом, и Джисон насладится им сполна.        Он проглатывает вырванный кусок прямой мышцы. Торопится и едва ли не давится. Вновь припадает зубами к мягким тканям, потроша их, думает лишь о том, как поскорее добраться до органов, и раз за разом жадно вонзается, пытаясь ухватить как можно больше.        Голод не утоляется, а Хан этого и не понимает. Вытягивая сцепленными клыками полосы перекушенных нервов, он глухо рычит на неподдающиеся кусочки плоти, но, всё же выдернув их, сразу глотает.        Джисон пробует погрузиться глубже. Снова шарит руками меж травмированных обглоданных мышц и ищет просвет подвздошной артерии.        — Джисон…        Собственное имя больно ударяет по ушам, заставляя вздрогнуть и замереть. Джисон невольно раскрывает челюсти, позволяя комку плоти упасть обратно в кровавый разрыв. Алый туман, перекрывающий зрение, рассеивается, и Хан почти слышит, как внутри него мерзким смехом разражаются вирусные клетки. Он ничего не понимает.        Глупо хлопая глазами, рваными короткими движениями Джисон пытается отстраниться от тела. И, когда он поднимается над устроенным беспорядком на достаточное расстояние, до него наконец доходит. Руки начинают дрожать, а прояснившееся сознание — отрицать.        Нет. Это неправда. Джисон не мог этого сделать. Перед ним не Феликс, нет. Он не мог так поступить. Не мог ранить Феликса.        Не в силах нормально сфокусировать взгляд, Джисон не понимает, поднимается ли грудь блондина. Он же дышит? Его сердце по-прежнему бьётся, так ведь? Хан не мог убить его. Он бы не поступил так со своим другом. Он не способен на это.        Всё становится ещё хуже, когда Джисон переводит внимание на силуэт, застывший в дверном проёме. И вот тогда он чувствует, как в груди останавливается сердце.        В глазах Минхо страх. Абсолютный, непередаваемый испуг, перемешанный с отвращением и паническим желанием убежать. Именно этого Джисон и боялся. Что когда-нибудь Минхо посмотрит на него вот так.        Старший не видит в нём никого, кроме обезумевшего чудовища, напавшего на собственного друга. И самое ужасное, что Джисон таковым и является.        В коридоре слышатся приближающиеся шаги. Много шагов.        — Чего встал? — непонимающе спрашивает Хёнджин, подходя к Ли и в мгновение переводя взгляд внутрь комнаты.        Джисон улавливает все изменения на его лице, словно в замедленной съёмке. Сначала Хван смотрит на него, и его глаза шокировано распахиваются, демонстрируя чистый концентрированный ужас. А затем в поле зрения попадает и лежащее рядом тело.        — Феликс! — он игнорирует Джисона.        Бросается к потерявшему сознание блондину и падает на колени, а из-за двери напуганно выглядывают остальные старшеклассники.        Хан ощущает, как по щекам бегут остатки крови, и это становится для него последним подтверждением того, что он натворил. Он смотрит на друзей, на их бледнеющие лица, на ладони, цепляющиеся друг за друга, читает разочарование и боль в неотрывно следящих взглядах.        — Уходите отсюда, живо! — кричит на них Хёнджин и пытается поднять на руки окровавленного Феликса.        Его одежда пачкается рубиновыми пятнами.        Ученики убегают. Срываются с мест и уносятся прочь, оставляя после себя гулкий шум коридорного эха, а сам Хван, всё-таки подняв израненное тело, быстро проходит на выход из камеры.        — Ты ничем ему не поможешь. Это конец, Минхо, — проговаривая это сквозь зубы и пряча собственный испуг за напряжёнными скулами, Хёнджин в последний раз разочарованно смотрит на Джисона и покидает их.        Минхо не двигается. Заторможено моргает и дышит через чуть приоткрытые губы. Его молчание вкупе с плещущейся в глазах тревогой становится для Хана удушающей петлёй.        Джисон хочет исчезнуть. Раствориться, лишь бы не показываться перед Минхо таким. Лишь бы не давать ему знать, что он подвёл его.        Шаг, раздающийся в гробовой тишине, пугает Джисона до мелкой дрожи.        — Не подходи, — сипло и до невозможности тихо бормочет он, тут же отползая назад.        Но Минхо не слушает его. Не отрывая взгляда, проходит дверной проём, и Джисон, продолжая повторять умоляющее «Нет», перебирается к стенке.        Он прижимается к ней спиной и отворачивает голову в сторону. Смотрит на пыльный угол камеры и играющие на полу тени, ведь зажмуриться просто не хватает сил. Минхо оседает напротив него, бегает взглядом по перепачканному алым профилю и хриплым, неровным голосом проговаривает:        — Посмотри на меня.        Хан сразу же отказывает:        — Уходи, — дыхание сбивается, из-за чего он почти давится собственными словами, — Пожалуйста, уйди. Я отвратителен. Ужасен. Мне нужно было оставить вас ещё тогда. Ничего бы этого не случилось, если бы я просто ушёл. Мне жаль, правда очень жаль.        — Джисон, посмотри на меня, — будто не слыша, повторяет Минхо, но Джисон остаётся неподвижным.        — Прошу, уходи. Оставь меня. Ты видел, что я сделал с Феликсом. Все это видели. Мне нельзя с вами находиться. Я не хочу прощаться с тобой. Просто уйди, пожалуйста.        Минхо осторожно касается его щёк и самостоятельно поворачивает его голову к себе. Джисону противно. Но не от прикосновений, а от того, до чего именно дотрагивается старший. Ли невесомо ведёт пальцами по коже и смазывает оставшуюся на ней кровь. Так, будто ему нужно осязаемое доказательство произошедшего. К сожалению, он его получает.        А Хан чувствует подкатывающую рвоту, ловя осознание того, чья кровь на нём отпечаталась. Привкус железа, обволакивающий горло, ощущается до невозможности мерзко.        — Прости меня, — он задыхается и шепчет почти беззвучно, — Пожалуйста, прости. Мне очень жаль. Я не смог удержать это.        В глазах Минхо всё ещё отображается только страх. Страх, с вкраплениями морозящего холода. Он больше не посмотрит на него с теплотой. Джисон лишился этого. Лишился всех посвящённых ему чувств. Не уберёг того, что ему так трепетно дарили.        Он знал, что так произойдёт. Знал, но не думал, что это будет ощущаться настолько больно.        — Джисон, — Минхо продолжает скользить подушечками пальцев по мокрым и немного липким щекам.        — Хёнджин защищал меня, когда узнал, что я заражён. Он верил мне. И остальные тоже пытались довериться. Но я не справился.        — Джисон.        Истерика накрывает Хана тяжёлой волной. Он тонет в ней так же глубоко, как и в испуганном взгляде старшего. Джисон всё-таки зажмуривается. Он больше не может выносить этого.        — Феликс просил меня перестать. Просил, но я не слышал. Я снова не мог ничего вспомнить. Его голос потух, и не удалось остановиться. Я укусил его. Я, блять, вгрызался в него, как те инфицированные вгрызались в Лию!        — Джисон, очнись!        Чувствуя лёгкую встряску, Джисон открывает глаза. Перед ним всё тот же испуганный Минхо. Всё та же злосчастная комната, но вокруг них темнота. Кромешная тьма и шум барабанящего снаружи ливня.        Хан рвано вдыхает. Беспомощно раскрывает губы, а старший шепчет облегчённое «Боже» и на мгновение опускает голову.        Проходит всего пара секунд. И пока Джисон всё ещё пытается осознать происходящее, Минхо снова смотрит на него. Перемещает ладони с плеч на щёки и успокаивающе ведёт по ним пальцами. Кожа под ними мокрая, однако это не прежняя вязкость крови.        Это слёзы. Крупные и солёные.        — Ты внезапно заметался в спальнике, а потом заплакал, — тихо-тихо произносит Минхо, и Джисон снова видит на себе этот взгляд.        Искренне нежный и бесконечно беспокоящийся. Он не может поверить в то, что ему всё ещё позволено ощущать его.        — Я пытался разбудить тебя. Даже поднял, но ты всё никак не просыпался.        Хан едва ли разбирает, о чём именно говорит Минхо. Кристальные капельки вновь скользят по щекам, и он задушено всхлипывает, ощущая себя абсолютно выжатым.        Всё оказалось страшным кошмаром. Проделками сознания, подверженного вирусу. Но даже так Джисон не может отделаться от мысли о том, что он действительно на такое способен. Что инфекция вправду предупреждает его и показывает исход, который ждёт каждого, кто находится рядом с ним. Яркий, ужасающий сон стал для него второй реальностью. Показал всё в деталях и смог передать невыносимые чувства в мельчайших подробностях.        В его памяти по-прежнему свежо ощущение скользящей по горлу плоти, и сейчас оно пробивает до тошноты. Но с Феликсом, не подозревающим о том, какую роль ему довелось сыграть в чужом кошмаре, всё в порядке. Он спит рядом с Хёнджином, всё так же борясь с собственными неутешительными сновидениями.        У Минхо рвётся на части сердце. В темноте было сложно рассмотреть, однако, приглядевшись, он всё-таки увидел переплетение алых, лопнувших в левом глазу капилляров. Нужда в расспросах сразу отпала. Ли догадался, что причиной беспокойного сна стал играющий с рассудком вирус, и картины того, что могло привидеться Джисону, машинально расписались красками в его воображении. Младший был до безумия напуган.        Минхо не руководствуется мыслями. Сейчас это совсем не нужно. Он осторожно подаётся ближе и поочерёдно сцеловывает с мокрой кожи каждую слезинку. Пытается забрать весь страх себе.        Ли мягко касается щёк губами. Оставляет на них тепло и чувствует лёгкую солоноватость, попадающую на кончик языка, а Джисон от этого только больше размякает и не может остановить сбегающие вниз прозрачные ручейки.        Когда Минхо снова переходит к правой щеке, Хан резко дёргается вперёд. Он обвивает его шею руками и утыкается лбом в плечо, дрожа практически всем телом, но Ли чувствует, как сильно парень за него цепляется. Прижимает так, будто боится, что Минхо исчезнет.        Старший расслабляется. Опускает одну ладонь на чужую спину, успокаивающе проходясь по ткани мешковатой серой толстовки, а вторую вплетает в волосы на затылке.        — Всё хорошо, — он шепчет почти на ухо, перебирает пряди меж пальцев и незаметно покачивается, словно пытается убаюкать, — Я рядом. Ты тоже. Это просто дурной сон. Что бы ты там ни увидел, это всё не по-настоящему.        Джисон в очередной раз всхлипывает.        — Слышишь меня? Ничего не произошло. Всё в порядке.        Они прячут друг друга в собственных объятиях от силы минуты две, но этого хватает, чтобы Джисон пришёл в себя.        Он абстрагируется от кадров кошмара. Тонет в тепле прижатого к нему тела и, приводя пульс в норму, глубоко дышит.        Хан устал. Так сильно устал. Ему не удалось выспаться. По ощущениям он будто и не ложился, из-за чего голова идёт кругом, и чертовски хочется отключиться. Отключиться, но ничего не видеть. Ему будет достаточно и чёрной пустоты.        — Поспи рядом со мной. Пожалуйста, — впервые заговаривает Джисон, и Минхо сразу отзывается:        — Наши спальники сдвинуты с первой ночи. Тебе не нужно просить меня.        Хан отрывается от чужого плеча и поднимает голову.        Глаза Минхо, смотрящие на него, всё такие же невероятно непритворные. В них чувства, которые Джисон так боится ранить. Он бы сказал, что не хочет, чтобы они касались его, ведь он так не уверен в том, что сможет их уберечь, однако одновременно с этим у Джисона просто нет шансов устоять перед ними. И пусть это эгоистично, он желает, чтобы все эти сверкающие взгляды всегда были направлены лишь на него.        Хану в жизни не хватит слов, чтобы выразить, как ему дорог старший. У Минхо перехватывает дыхание, стоит Джисону податься вперёд и нерешительно накрыть его губы своими. Но теряться времени нет. Он ощущает, как нуждается в этом парень, потому опускает дрожащие ресницы и берёт всё на себя.        Осторожно дотрагивается ладонями до шеи. Очерчивает линию челюсти и, не отрываясь от искусанных губ, тянется ближе. Ловит каждый опаляющий мелкий выдох. Он мягко прислоняет Хана к стене, страхуя его затылок собственными пальцами, и чуть склоняет голову. Джисон приоткрывает рот. Кончиком языка ведёт на пробу по губам Ли и снова горячо выдыхает, когда тот хватает его за запястья.        Минхо сам укладывает руки Джисона к себе на плечи, а младший всё понимает. Считывая схожие со своими желания, обвивает ими и притягивает чужое тело вплотную, не оставляя между тканью толстовки и спортивной кофты ни единого сантиметра. Собачка застёгнутой молнии глухо сталкивается с бантиком толстых капюшонных завязок. Она путается в переплетении шнурка и провожает руки Минхо, опускающиеся ниже, на изгибы талии.        Ли не сжимает её. Не смеет. Только аккуратно ведёт и оглаживает, продолжая неторопливо цепляться губами за губы непрекращающегося тянуться к нему Хана.        Минхо бережно сминает их, растягивает каждую секунду так, словно у них двоих осталось совсем немного времени. Но, даже если его мало, чувств и тепла в них много. Через два края и ещё один.        И Ли подарит Джисону весь свой запас без остатка.        Хан почти хнычет. Плавится в чужих исследующих ладонях и растворяет в этих касаниях собственные выливающиеся чувства. Его пальцы тянутся выше. Прячутся в тёмных густых волосах старшего, ведут по коже головы, выбивая из Минхо резкий выдох, и он возвращает полученные ощущения вдвойне, слегка оттягивая нижнюю губу и от неожиданности заставляя Джисона двинуться чуть ближе.        Но Хану не хватает воздуха. Он пытается вжаться в стену, однако Минхо читает его быстрее. Плавно отстраняется, пару секунд заворожённо смотря на рвано вдыхающего младшего, и тут же приникает вновь.        Оставляет трепетные поцелуи на щеках. Скулах и увлекается до такой степени, что даже позволяет губам коснуться тонкой шеи, однако, поймав удивлённый вздох, возвращается к лицу. Джисон с широко распахнутыми глазами и приоткрытыми раскрасневшимися губами смотрит на него неверяще. Так, будто до сих пор не может осознать, что не спит.        И Минхо, не удерживаясь, коротко целует его в кончик носа.        — Я… — Хан срывается на почти беззвучный шёпот, — Правда не понимаю, чем заслужил тебя.        Ли совсем незаметно улыбается, и в глазах Джисона застывает ещё больший шок. Улыбка Минхо ещё никогда не была настолько влюблённой.        — Тебе даже стараться не нужно было. Мне хватило всего пары взглядов.        — Как приторно, — Хан прячет смущение за ленивой колкостью, а старший от этого очевидного жеста сияет лишь ярче:        — Я бы сказал, что в тебе по-прежнему ни капли романтики, но теперь мы оба знаем, что это не так.        — Во мне всегда её было больше, чем в тебе.        Минхо тихо смеётся.        — Какая жалость, что она начала показываться только сейчас, — он, не стесняясь, запечатывает ещё один быстрый поцелуй на левой щеке и падает на спальник.        Джисон тут же укладывается в приглашающие объятия и даже не думает о том, чтобы залезть внутрь теплого мешка. Он жмётся ближе к чужой груди. Устало закрывает глаза, а Минхо прячет его в своих руках.        И этого достаточно. Тепла его тела этой ночью более чем достаточно.       

***

Понедельник пролетает быстро, и его ночь становится единственной, в которую никто не просыпается.        Старшеклассникам снятся короткие кошмары. Иногда во снах мелькают воспоминания пережитого, но игры воображения, по крайней мере, не доводят их до слёз и распахнутых глаз.        Наступивший вторник обозначает неделю, прошедшую с начала вспышки.        — Опять рис с овощами, — выдыхает Минхо, держа в руках чёрный контейнер с едой и шагая вместе с Джисоном обратно к камере.        — Но рыбу подают впервые, — Хан сквозь прозрачную крышку на ходу осматривает поджаренную корочку и питает искренние надежды на то, что на вкус окажется так же приемлемо, как и на вид.        Парни заходят в комнату, где уже обедают остальные товарищи, однако троих из них не хватает.        — А где…? — Минхо, присаживаясь на свой спальник, не успевает договорить, как ему тут же отвечает Юци:        — Хёнджин минуты три назад ушёл получать свою порцию, а Феликс пытается уговорить Бомгю сходить поесть.        — Он опять сидит там? — невесело тянет Джисон, открывая контейнер и тут же поддевая одноразовыми палочками рис, на что Сон еле заметно кивает.        — Уже третий день подряд ходит туда, — так же задумчиво проговаривает Йеджи, и атмосфера в воздухе киснет как просроченное молоко.        После того, как они все стали свободнее расхаживать по территории лагеря, Бомгю взял за привычку изредка сбегать к дезинфицирующему тоннелю, через который проходил каждый прибывающий. Чхве прятался за одной из палаток и смиренно ждал. Ждал, высматривая в очереди проходящих мимо горожан нужное лицо.        И друзья были уверены в том, что подобное занятие — откровенная пытка. Натуральное самоуничтожение, ведь таких групп, спасённых военными, было достаточно.        Они появлялись нестабильно. В один день могло приехать несколько машин, в другой — ни одной. Ещё пару дней назад длинные очереди выстроились два раза до обеда и ещё четыре раза после него, а вчера, всего за час до отбоя, спецназовцам удалось привезти только короткую вереницу из пяти человек. Смотреть на каждого выходящего из тоннеля человека и рвать себе душу, из раза в раз не находя того самого — всё равно что высыпать мешок соли на рану.        И самое печальное, что парень никого не слушал.        — Тебе нужно поесть. Ты на завтрак почти ничего не съел, — Феликс, скрестив руки на груди, стоит около Бомгю и наблюдает за тем, как тот не отводит взгляда от проходящих мимо людей.        Там, за высокими серыми стенами, вновь скопилась очередь из спасённых, и Чхве, спрятавшись в своём укромном месте, на ящиках за шатром палатки, планирует досидеть до момента, пока на территорию лагеря не зайдёт последний человек.        Он игнорирует Ли, и блондин сдерживает себя от усталого вздоха.        — Там сегодня рыба с рисом и овощами. Идём. Не хватало, чтобы до ужина в обморок свалился.        — Рис вязкий. Здесь кроме овощей ничего съедобного нет, — тускло отвечает Бомгю, а Феликс почти взрывается и указывает рукой в сторону, где на другом конце двора раздают порции:        — Ну хоть их поклюёшь! Пошли, пока работники не закончили с раздачей.        Чхве чуть опускает голову и еле заметно мотает ею, давая очередной отказ.        — Я не могу.        Губы Феликса поджимаются. Он, как и многие здесь, последние ночи спит очень беспокойно. Мучается кошмарами, отчего становится в несколько раз нервознее обычного. И хоть очень хочется, Ли не позволяет себе сорваться на парне. Нельзя усугублять ситуацию.        — Слушай, — как можно более спокойно начинает он и немного склоняется, пытаясь заглянуть Бомгю в глаза.        Тот зрительного контакта избегает, смотрит только на выходящих из тоннеля людей.        — Это твоё дело — верить, жив твой брат или нет. Все мы стараемся надеяться на лучшее, в этом нет ничего плохого. Но давай смотреть правде в глаза. Здесь каждый день проходит с десяток прибывших горожан и…        — Вдруг я уйду, и он придёт, — тихо бормочет Чхве, и этот отчаянный шёпот становится для Феликса пощёчиной.        Блондин беззвучно втягивает воздух. До боли прикусывает краешек губы и выпрямляется. Всего несколько секунд смотрит на сидящего на ящиках парня и, сжав в карманах толстовки кулаки, молча удаляется. Он бессилен. Не в его возможностях хоть как-либо помочь.        Феликс минует многочисленные бежевые шатры с раненными и болеющими. Выходит к четырём очередям, разделённым красными лентами, и высматривает в одной из них Хёнджина. Хван оказывается в самой дальней веренице и уже почти подходит к выдаче порций.        Ли протискивается сквозь взрослых. Бегло, пусть и неискренне, извиняется за то, что потревожил, а раздражённые мужчины и женщины косо смотрят ему вслед, но в конце концов он пробирается к парню.        В этот же момент мимо с порцией проносится военный. Он что-то зло бормочет себе под нос. Хмурится и широко вышагивает прочь из очереди, и люди, которых он небрежно распихивает, готовы шептать ему вслед проклятья.        А Хёнджин, слишком не выспавшийся и погружённый в свои мысли, замечает Феликса лишь тогда, когда тот обречённо утыкается макушкой ему в плечо. Хван осматривается, но, не находя рядом Бомгю, снова тухнет. Не получилось.        Очередь двигается, и парни синхронно делают шаг вперёд.        — Он хотя бы что-нибудь ответил? — Хёнджин мягко ерошит светлые пряди, моментально получая от Ли тяжёлый выдох.        Значит, ответил. И, судя по всему, ничего утешающего услышать не удалось.        Младший поднимает голову, но смотрит только вниз, себе под ноги.        — Думаешь, это реально?        — Что? — Хван, следя за выдачей контейнеров работниками, нехотя выпутывает ладонь из чужих волос.        А Феликс, чуть помедлив, проговаривает:        — Он обещал вернуться в крайнем случае на следующий день. Прошло четверо суток. На первый взгляд, это немного, но мы-то знаем, каково это. Проводить каждый час в опасности... Время в таких условиях идёт ужасно медленно.        Очередь вновь двигается, а Феликс продолжает.        — Мы вместе выживали целых три дня. Два из них провели в школе, но улица куда опаснее. Он ушёл один в противоположную сторону и повёл за собой целую толпу инфицированных. Я просто… сколько бы ни прикидывал, у него нет шансов. Не было с самого начала.        Хёнджин переводит взгляд на Ли и смотрит на него тяжело, пронзительно. Вроде и не выражает никаких эмоций, но младший и без них понимает, что ни во что Хван не верит. Сил для этого уже давно не осталось.        — Я знаю, Ликс, но я… правда не хочу думать об этом.        Феликс, прикусывая щеку, мелко кивает. Позволяет оставить тему закрытой. Он и сам не желает размышлять о том, как над их товарищем могли расправиться заражённые, но Бомгю, ждущий своего старшего брата как чёртов преданный пёс…        Ли и сам потерял родителей. В этом они с Чхве похожи, и всё же ему помогал Хёнджин. Он был и есть рядом, они разделяют эту утрату на двоих. А у Бомгю — никого.        Феликс не считал себя до одури эмпатичным, но спокойно смотреть на этого парня никак не мог.        Наконец очередь доходит и до них. Работники в белых защитных комбинезонах выдают две порции, и Хёнджин, не горя желанием возвращаться в камеру, зовёт Феликса перекусить около стены, ограждающей территорию лагеря от внешнего мира.        Там они падают на картонки бывших коробок и тихо обедают, утопая каждый в своих мыслях. Хван интересуется, по-прежнему ли его душат кошмары, блондин честно отвечает, что да, но уже без участия родителей. Рука Хёнджина быстро находит своё место на руке Ли и отпускать её не собирается.        Они проводят весь оставшийся обед в комфортном поддерживающем молчании. Погружаются в блеклый шум снующих туда-сюда людей и машинально цепляют палочками рыбу вперемешку с рисом. Доедают всё за десять минут и ещё ровно столько же сидят, привалившись к стене и переплетая друг с другом пальцы.        Бомгю проходит где-то вдалеке. Как тень плетётся около стены длинного здания и, по всей видимости, направляется к остальным в комнату. Его тёмные, абсолютно погасшие глаза, прикованные к земле, оставляют на душе Феликса тонкие царапины.        — Идём заберём воду, — Хёнджин поднимается с места, и они вместе неторопливо проходят через весь лагерь к самому его углу, где три раза в сутки можно было взять воды в камеру.        Пока Хван поочерёдно диктует фамилии каждого из их компании, а работница со списком в руках ставит галочки рядом с найденными строчками, Феликс набирает в руки полулитровые бутылки. Удаётся ухватить всего половину, но остальные пять штук быстро забирает Хёнджин.        Они снова пробираются через весь двор. Петляют между шатрами бежевых палаток, среди которых появилось несколько новых, стараются не мешаться медикам и спецназовцам, что сегодня кажутся нервознее обычного, и, не спеша шагая в сторону комнат, следят за тем, чтобы не выронить воду.        Проходя сзади очередной палатки, Феликс слышит достаточно громкий голос явно взбешённого военного:        — Какой же ты… — почти рычит мужчина и шумно выдыхает, — Паршивец. Тебя спасли. Привезли сюда, дали сменную одежду, накормили, — он сквозь зубы цедит странный список, но договорить не успевает:        — А плюсы какие-то будут?        Фраза, донёсшаяся до Феликса в момент, когда он с Хёнджином почти отходит от бежевого шатра, заставляет замереть. Ли слышит возмущённое «Ты…» военного, а вместе с этим и своё громко бьющееся сердце. Хван, шедший до этого впереди, оборачивается, чтобы поймать такой же немигающий и почти испуганный взгляд.        Феликс беспомощно приоткрывает губы, однако все слова пресекаются продолжающимся спором.        — Эти шмотки будто с трупа сняли. Рис даже собакам не отдашь, разваренный как каша, а вместо рыбы кости. Одна редиска съедобная. Вы реально всех этой помесью кормите?        Ответ мужчины Феликс пропускает мимо ушей. Его мысли рассыпаются в пепел из-за осознания того, насколько похожи слова, услышанные им сегодня от Бомгю, на то, что он слышит сейчас.        Ли мельком смотрит на шокированного Хёнджина и, ни мгновения не думая, огибает палатку. Хван срывается за ним, и вместе они за пять секунд оказываются около плотной тканевой завесы, перекрывающей вход внутрь. Практически одновременно врываясь в прорезь этой импровизированной шторки, парни, всё так же держа бутылки в руках, замирают.        Военный, злостно читающий нотации о благодарности, непонимающе смотрит на незваных гостей, и Феликс узнаёт в нём мужчину, что в очереди пронёсся мимо них с контейнером, тихо нашёптывая нелестные ругательства. А затем взгляд переводится к нему.        Бледное лицо местами оцарапано. Тонкие порезы рассекают правую щеку, скулу рядом с левым ухом, и ещё один, более длинный, тянется наискось от середины левой брови в сторону волос, скрываясь под тёмной чёлкой. Под глазами мешки, кажется, ещё больше, чем тогда, когда они расставались.        Вместо окровавленной рубашки и джинсов на парне футболка, чёрные широкие штаны и спортивная кофта, безвольно повисшая на плечах. Глаза Хёнджина прилипают к бандажу из прочного эластичного бинта. Он держит загипсованную правую руку.        Мужчина, замечая, как тут же притихла его главная головная боль последних нескольких часов, криво усмехается.        — Дружки твои? Надеюсь, что у них-то есть манеры и хоть капля уважения к старшим.        Ёнджун ещё пару секунд растерянно смотрит на парней, но, как только поворачивает голову к военному, на лице растекается нарочитая язвительность, перемешанная с откровенной неприязнью.        — Было б за что уважать, товарищ капитан.        Феликс испуганно хлопает глазами, ожидая какой-либо ужасающей реакции от мужчины, но тот только злостно щурится и, выплюнув тихое «Щенок», проходит мимо, покидая палатку. Они несколько дней не решались лишний раз выходить во двор, боясь получить нагоняй от взрослых, но этот парень…        — Какого чёрта… — тихо выдыхает Хёнджин, и Чхве, сидящий на спальнике, стягивает маску раздражённости, вновь несколько потерянно смотря на друзей.        — И тебе привет, — тихая усмешка выходит неуверенной и даже несвойственной.        — Почему ты здесь? — внезапно выдаёт Феликс и, не дожидаясь ответа, продолжает, — Я имею в виду, почему всё ещё не нашёл Бомгю? Ты должен пойти к нему. Разве ты не переживал за него? Вдруг он бы всё-таки не добрался до лагеря?        Хёнджин собственным плечом касается чужого, и Феликс запоздало понимает, что снова чуть не сорвался. Рваный выдох выпускается сам собой.        Всё же ему нужен отдых. И, вероятно, терапия.        Ёнджун же поражённо вскидывает брови, но ворох вопросов игнорирует.        — Пиздец. Тёплые приёмы — явно не ваше.        — Когда ты приехал?        Хёнджин пытается быть спокойнее, однако сознание по-прежнему продолжает твердить, что всё происходящее не может быть реальностью.        Так не бывает. Ещё во время обеда Феликс озвучил вслух все его мысли касательно шансов Чхве на выживание, и все эти слова дали лишь дополнительное подтверждение его уверенности в том, что нельзя ни на что надеяться.        Хван не верил в чудеса. А сидящий перед ними Ёнджун являлся самым что ни на есть настоящим чудом.        — Часа два-три назад, — глаза Феликса раскрываются ещё шире, и Чхве, приподнимая уголок губ, всё-таки объясняется, — Я был в курсе, что вы добрались. Узнал, как только приехал. Смысл было волноваться?        — Каким образом? — всё ещё не понимает Ли, крепче прижимая к себе бутылки с водой, — Нам рассказали о родных только на второй день пребывания здесь. До этого игнорировали.        Очередная ухмылка прорезается на чужих губах.        — Ну, присесть на уши этому капитану было несложно. Я начал капать ему на мозги ещё в машине, естественно, побыстрее свалить хотел.        — Тогда почему не нашёл нас? Бомгю же… — Ёнджун не даёт Феликсу закончить:        — А на руку похуй? Ебать, такие вы все добрые, конечно, гостеприимство так и плещет.        — Как так вообще вышло?        Хёнджин кивает на бинт, тянущийся через левое плечо и удерживающий руку, а Чхве как-то обречённо опускает голову. Через мгновение он снова смотрит на парней и устало проговаривает:        — Давайте... расскажу обо всём, когда соберёмся все? Вообще не горю желанием пересказывать потом всё.        И если убрать напускную едкость, стереть короткие ленивые ухмылки и начать всматриваться без призмы удивления от встречи, то они действительно могут увидеть, как Ёнджун устал. Они понятия не имеют, что именно пережил Чхве за почти пять дней одиночного выживания в городе, но один только красующийся перелом оказался красноречивее всех слов.        Феликс мелко вздрагивает, когда в шатёр вновь входит военный. Мужчина, не обращая на них внимания, забирает с ящиков планшетку с какими-то отчётами и снова собирается уйти, но останавливается, слыша беззаботное:        — Товарищ капитан, я хочу переселиться к ним.        Ёнджун указывает на парней, и мужчина, поворачиваясь, стреляет в него колким взглядом.        — Да что ты говоришь? Я тоже много чего хочу, — он листает бумаги, бегло просматривая пару страниц, — В их комнате нет лишнего места. Сиди смирно и не высовывайся.        В мыслях Феликса проскальзывает воспоминание об их приезде сюда. Когда они проходили по коридору, в каждой соседней камере он насчитал от десяти до двенадцати человек, так что слова мужчины, сказанные сейчас, были ложью. У них вполне хватало места, однако военный, по всей видимости, намеренно решил проигнорировать пожелание парня.        Так же быстро, как и пришёл, мужчина покидает палатку. А Ёнджун, выждав пару секунд, медленно поднимается на ноги.        Одной рукой скатывает спальник. Подхватив его поудобнее, старается не задевать гипс и, смахивая лезущую в глаза чёлку, трясёт головой. Волосы чистые, а значит, он уже успел и помыться.        — Пошли, — Чхве кивает в сторону выхода, и Хёнджин с Феликсом мельком переглядываются.        Установка «сидеть смирно и не высовываться», очевидно, позорно проиграла этот бой.        Выходя во двор, Ёнджун даже не оглядывается и бредёт в сторону длинного здания, отчего парни делают вывод, что он возможных последствий совсем не боится. Хёнджин спрашивает, не принесёт ли это им потом проблем, но Чхве только раздражённо выдыхает и выдаёт равнодушное: «И что он сделает? Приведёт обратно? Так я снова смотаюсь». Впрочем, чего-то такого Хван и ожидал.        Ёнджун шагает неторопливо. Как-то шатко и неустойчиво, и это Феликс подмечает ещё с первых секунд. Он с Хёнджином подстраивается под темп парня. Идёт чуть позади и размышляет о том, что тот, вероятно, всё ещё не до конца восстановился.        Они вместе бредут по длинному коридору, освещённому тусклым холодным светом ламп, и Ёнджун, мимолётно заглядывая через решётки в одну из чужих камер, пропускает невесёлую усмешку.        — И вот за этот курятник я должен быть благодарен?        Хёнджин находит это забавным. Всё-таки кто-то наконец должен был высказать все претензии.        Но до своей комнаты они не доходят. Феликс останавливается на полпути. Останавливается и заставляет Чхве так же притормозить, преграждая ему дорогу.        — Тебе лучше встретиться с ним отдельно от остальных, — Ёнджун не успевает ничего сказать, как блондин тихо проговаривает, — Он ждал тебя. Не знаю, как вы разминулись, но он не пропускал ни одной очереди. Высматривал тебя на протяжении нескольких дней, так что… Стой здесь.        Парню не удаётся возмутиться на резкий и в какой-то степени отчитывающий тон. Он становится обезоруженным одним единственным фактом, и всё, что у него получается — это неуверенно кивнуть.        Чхве понимал, что оставаться невозмутимым во время встречи с братом никак не сможет. Поэтому надеялся, что хотя бы присутствие посторонних поможет сохранить лёгкую небрежность и скрыть удушающее волнение, но его просят быть откровенным. И с этим, если оставаться честным, у него почти никогда не складывалось.        Ёнджун укладывает спальник на пол и прислоняется плечом к стене, а Феликс, указывая Хёнджину идти за ним, быстрыми шагами удаляется дальше по коридору.        В их комнате спокойно. Джисон, завалившись головой на колени Минхо, болтает о чём-то с сидящими напротив него Юной и Чонином. Видимо, в более мирной обстановке найти общий язык с младшими для него оказалось проще простого. Сам Минхо, сложив руки на груди, кажется, задремал, а остальные старшеклассники расположились у противоположной стены. Юци тихо переговаривается с Йеджи и Соён, а Бомгю сидит чуть подальше. Судя по виду, ни в чьи разговоры не вникает.        Феликс, не церемонясь, наклоняется и скидывает принесённую воду к стене, а после сразу же устремляется к парню. Хван падает на свой спальник неподалёку от Минхо, что от шума шлёпнувшихся бутылок просыпается и раскрывает глаза.        — Где пропадали? — интересуется Ли, и Хёнджин, протягивая ему одну из бутылок, а остальные расставляя рядом на полу, неопределённо тянет уголок губ вверх.        — Да так.        Феликс тем временем цедит требовательное «пошли» и, ничего не объясняя, хватает Бомгю за руку. Тот едва ли хоть что-нибудь понимает, но почему-то идёт за парнем, уводящим его прочь из камеры.        Бомгю смотрит под ноги и вслушивается в эхо разносящихся и принадлежащих им торопливых шагов. Они проходят всего половину коридора, стоит Феликсу внезапно остановиться и отпустить его запястье. Чхве поднимает не сильно заинтересованный взгляд. Видит, как блондин отходит чуть в сторону, и машинально переводит внимание в даль.        Рваный вдох сулит стать последним. Бомгю больше не может пошевелиться, но слышит, как теми же быстрыми шагами Феликс уходит обратно в комнату. А силуэт, подпирающий плечом стену, смотрит на него в упор. Он выглядит таким расслабленным и до привычного обыденным. Таким, каким парень часто видел его дома. Но в глазах предательски плещется волнение.        Бомгю не может его разглядеть. Слишком занят собственными попытками устоять и не повалиться на пол. Пульс бьёт тревогу, внутренняя сторона щеки страдает от укуса, а он по-издевательски склоняет голову в бок.        — Я оббежал полгорода и всё равно должен подходить к тебе сам, — старший вышагивает вперёд, пока Бомгю едва удаётся опустить взгляд чуть ниже.        Одна рука спрятана в карман чёрных штанов, а вторая, укутанная в кокон белоснежного гипса, удерживается молочным бинтом.        Внутри Бомгю много мыслей. Роящихся. Кричащих, подначивающих расплакаться, упрашивающих убежать и спрятаться или, наоборот, всё-таки сказать о том, как сильно он скучал. Но всё, что ему удаётся тихо прошептать, когда брат подходит ближе:        — Ты лжец.        Виноватая, почти незаметная улыбка режет сердце наискосок, а зияющие на чужом лице алые царапины вонзаются под кожу. Глаза слезятся, однако солёная пелена тут же смаргивается.        — Опять обманул, — судорожно выдыхает Бомгю, не в силах совладать с выливающимися эмоциями.        Ёнджун лишь мелко кивает.        — Ты обещал. Сказал, вернёшься на следующий день. Обещал найти нас.        Старший давит вымученную усмешку.        — Ну, я же вернулся. Можем считать, частично обещание всё-таки сдержал.        — Терпеть тебя не могу, — парень задыхается, не успевая контролировать выдохи.        — О, это то, ради чего определённо стоило добраться сюда.        У него не получается быть до конца искренним. Ёнджун никогда не мог показаться перед младшим слабым. Никудышный брат, лжец, не исполняющий обещаний, постоянно раздражающийся старший, но никогда не бессильный и чувствующий такое же отчаяние.        Поэтому тянущиеся вверх уголки губ преследуют его даже сейчас. Когда он осторожно отодвигает загипсованную руку и второй небрежно притягивает Бомгю к себе.        Чхве младший проглатывает всхлипы. Мелко дрожа, утыкается макушкой в чужую грудь и принимает лёгкие поглаживания по спине.        — Родители… Ёнджун, они… — фраза обрывается.        И по телу старшего бежит холод, сопровождающийся остановкой дыхания.        Он знал. Был подсознательно готов к тому, что услышит это. За бессонными ночами, проведёнными в городе, так много раз представлял самые различные исходы, но странное предчувствие пророчило лишь один. И теперь Чхве в полной мере осознаёт, через что пришлось пройти Бомгю. Какой удар ему пришлось принять в одиночку.        — Прости. Я правда старался вернуться быстрее, — он переходит на еле слышный шёпот, скрывая срывающийся голос, и тянет ладонь к затылку младшего.        Тот жмётся ближе. Сцепляет руки за спиной брата и проживает ужасающую новость, услышанную во второй день пребывания в лагере, по новой.        А Ёнджун не оставляет попыток привести в порядок сердцебиение. Ему страшно. Будущее, кажущееся сейчас ещё мутнее настоящего, пугает его до бледнеющих щёк, однако бояться нельзя.        Нельзя. Так учил отец.        Они возвращаются вдвоём только спустя десять минут, когда Бомгю более-менее успокаивается, а старший жалуется на усталость и ноет о том, как сильно хочет спать. И Бомгю почти ненавидит своего брата за то, что первое, что он произносит, входя в комнату, это:        — Вы в мусоровозе живёте? — большинство из старшеклассников от испуга вздрагивают и замирают, прекращая разговоры, а Ёнджун нахально кидает свой спальник на свободное место и поправляет бандаж, — Почему пустые контейнеры не уносите?        Хёнджин не сдерживается, и его смешок разрезает повисшую между шокированными друзьями тишину.        — Чё ржёшь? — Чхве вскидывает брови и кивает на оставшийся после обеда бардак, на полном серьёзе продолжая отчитывать товарищей, — В этом клоповнике и так находиться невозможно, а вы ещё хуже пытаетесь сделать.        — Ты... Серьёзно читаешь нам нотации вместо обычного «привет»? — тихо бормочет Юци, смотря на парня, как на бредовую фантазию собственного разума, — Мы... вообще-то думали, что больше не увидим тебя.        Ёнджун, подхватывая бутылку с водой и приземляясь на спальник, устало выдыхает.        — А я никогда и не церемонился с вами.        Нахальный взгляд, оббегающий всех присутствующих, снова сверкает усмешкой.        — Но привет.        Чхве рассказывает всё. Друзья слушают о том, как сразу после их расставания он бежал около десяти минут, то и дело ныряя в узкие проулки и замедляя несущуюся за ним нежить. Как ему удалось с разбегу перелезть через забор и попасть на чей-то участок, а после разбить окно дома и влезть внутрь с целью найти хоть какое-нибудь оружие.        Продолжить свой путь Ёнджун смог лишь через час, когда достаточно передохнул. Он отвлёк поджидающих на улице заражённых какой-то пищащей детской игрушкой, а сам вновь перелез забор и побежал дальше. Инфицированные, отстав от источника звука, ринулись следом.        Чхве провёл так два дня, перебегая с места на место и ведя за собой разлагающиеся тела, что не оставляли его даже тогда, когда он не появлялся в поле их зрения более четырёх часов, отсиживаясь на крышах или в зданиях.        Ему не удалось отследить, как далеко он убежал в противоположную сторону, да и в принципе сложно было сказать, куда именно он держал курс, играя с монстрами в прятки-догонялки, но одно Ёнджун точно понимал — такими темпами ни к какой окраине он не выйдет. По ощущениям он, наоборот, углублялся к центральным районам этой части города, потому маршрут нужно было срочно менять. А чтобы это сделать, требовалось узнать, где он вообще находился.        Сориентироваться ему удалось только к середине следующего дня, когда Чхве с сидящими на хвосте заражёнными выбежал на новую улицу и смог приметить знакомые магазины. Он оказался почти в самом начале их пути. В кварталах, находящихся ближе всего к их старшей школе. Но побежать по уже пройденной дороге не вышло.        Ёнджун вынужденно стал уходить куда-то влево от торговых улочек, через которые он не так давно пробирался с друзьями. Инфицированные гнались за ним без устали, и парню пришлось провести в бегах ещё одни сутки.        Сил становилось всё меньше. С каждым часом Ёнджун чувствовал себя всё более истощённым и неспособным бежать дальше, ведь нормальной еды поесть ему так и не довелось. Он перебивался найденными в зданиях продуктами, пару раз по пути забегал в круглосуточные, но ничего сытнее бутербродов с непонятно годным ли ещё сыром не съел.        Чхве стал останавливаться всё чаще, а заседать и прятаться от заражённых — всё больше. Но даже так сдаваться по-прежнему не желал. Уж чего, а упорства у него было с головой.        Очередной прожитый день привёл к станции железнодорожных путей и осознанию того, что он едва ли прошёл половину. Это не стало чем-то неожиданным. По прямой Ёнджун не бежал и постоянно, пусть и не по собственному желанию, удлинял маршрут, скрываясь в переулках от вечно сопутствующей нежити, но дух его всё-таки подкосило. Чхве снова забрёл в незнакомые районы, а ночь провёл на чужом участке, забравшись на плоскую крышу гаража и там задремав.        Проснулся ещё когда на небе не загорелся рассвет. Решив продолжить путь, он стал слезать, но по-неосторожности сорвался. Не успев правильно сгруппироваться, Ёнджун упал на землю и моментально почувствовал разгорающуюся в правой руке боль.        Он бы мог списать это на ушиб. Мог, и действительно так бы и поступил, но двигать предплечьем почти не получалось. Попытка разогнуть закончилась простреливающим болевым импульсом и удручённым пониманием того, что это всё-таки перелом.        Чхве вновь вломился в чужой дом через окно, перерыл все комнаты и нашёл аптечку. Неумелый бандаж из бинтов был обеспечен, однако вопрос с передвижением стал более опасным. И всё же ему ничего не оставалось. Вместо деревянного кола в свободной и единственной функционирующей руке крепко сжимался утянутый с кухни нож. Ёнджун перелез на соседний участок и уже через него выбрался на узкую улицу.        Инфицированные, сразу нашедшие его по звуку, гнались за ним в течение следующих пятнадцати минут, по окончанию которых Чхве, толком не успев ничего придумать, забежал внутрь небольшого торгового центра. Нежить осталась на улице, однако та, что была внутри, загнала его в ловушку. Ёнджун попал в маленький магазинчик с книгами и едва успел закрыть за собой дверь.        Осознавать, что выходов больше нет, было до глупости нелепо. Столько стараний, столько искреннего желания жить, потраченного впустую и всё ради того, чтобы оказаться на волоске от смерти среди полок с учебными пособиями и классической литературой. Ёнджун устало осел на пол за стойкой кассы и заснул, погрузившись в бессознательный сон на несколько часов. Истощение довело его до предела.        А проснулся Чхве от звуков выстрелов и рычания рванувших куда-то заражённых. Военные, облачённые в чёрное обмундирование, спасли его.        — Ты идиот, с самого начала не нужно было забегать в этот торговый центр! — Бомгю, слишком впечатлённый рассказом, пихает брата в плечо.        Тот болезненно шипит и, когда младший торопливо извиняется, пропускает несколько тихих смешков с коротким «Ха, повёлся».        — Ну, у меня как бы не было широкого выбора. Бегать со сломанной рукой не очень прикалывает. Ну так, к слову, — язвительно выдаёт Ёнджун, и в коридоре слышатся чужие тяжёлые шаги.        Через мгновение дверь в камеру отворяется, и на пороге появляется военный, которого Феликс с Хёнджином видели в палатке. Суровый мужчина сразу находит Ёнджуна, привалившегося к стенке, и смеряет его неприязненным взглядом.        — Ну ещё бы, — ядом, брызжущим из его слов, определённо можно было бы наполнить целую миску, — После ужина чтоб был в зале с выдачей. Контейнер с вещами положен и тебе.        — Я польщён, — на слова Чхве военный не отвечает.        Сдерживает злостный выдох и так же быстро уходит, хлопая дверью комнаты. Парень насмешливо тянет уголок губ вверх.        — Такой важный. Точно скоро лопнет.        Друзья непонимающе хлопают глазами, впервые увидев настолько ярко-выраженную раздражённость от здешних взрослых, а Хёнджин, вспоминающий о таких же напряжённых гляделках и спорах в шатре бежевой палатки, спрашивает:        — Почему цапаетесь? Что ты ему сделал, что он так возненавидел тебя?        Ёнджун вертит в руке полупустую бутылку и простодушно произносит:        — О, ну, я послал его. Думаю, причина в этом.        — Ты сделал что?! — Бомгю крупно ошибся.        Чувство такта у его брата не просто барахлило. Оно отсутствовало напрочь.        Юци и Соён тихо посмеиваются, будучи абсолютно полностью уверенными в том, что это от нервов.        — Он сам виноват, — в голосе просачивается искреннее возмущение, и Чхве, словно оправдываясь, пытается разъяснить ситуацию, — Когда я услышал выстрелы, поднялся и подошёл поближе. Хотел посмотреть, чё вообще происходит. А этот полудурок со своим отрядом вломился ко мне, отогнал автоматом и стал орать: «Руки за голову и плашмя на пол». Какое мне на пол, если у меня рука сломана? Я ему пытался объяснить, а он «На пол или в голове скворечник». Ну я и выкрикнул ему пару ласковых. Остальные более адекватными оказались, но этот взъелся. Теперь вон бесится каждый раз, когда видит меня.        — Ты идиот… — тихо и обречённо выдыхает Бомгю, тут же получая от старшего лёгкий подзатыльник.        Но он ощущается родным. Знакомым и таким значимым, что парень даже не награждает брата недовольным взглядом. Они наконец-то рядом. Не все вместе, но рядом. Сидят в общем кругу и тихо смеются, продолжая разговаривать обо всём и одновременно ни о чём.        Многие улыбки погасли. Очень много глаз не смогли увидеть тихих вечеров, сопровождающихся разбивающимися на улице каплями дождя. А юным сердцам так и не удалось почувствовать облегчение спокойных ночей, по-прежнему омрачённых витающей в воздухе скорбью.        Это лето отпечатается в памяти старшеклассников следами кровавых ладоней. Останется в сознании рычащими, изуродованными одноклассниками и сотлеет в понимании того, какими хрупкими оказались их собственные жизни. Каким эфемерным оказалось то, что наполняло эти жизни.        Новый мир построится не на костях. Он возложится на воспоминания, которые никогда не смогут покрыться пылью. Потому что некоторые вещи не способны кануть в забвение, и в этом проклятье тех, кто будет жить с ними до последнего вздоха.       

EPILOGUE

— Слышали уже? — Хёнджин врывается в камеру, заставляя друзей, собирающих вещи в контейнеры, отвлечься и перевести на него взгляды, — Карантин не снимут. Пока ещё неизвестно сколько, но будем сидеть по домам.        Ёнджун подхватывает в обе уже здоровые руки свой контейнер, нарочито мило улыбается и проходит мимо Хвана в коридор, на мгновение останавливаясь, чтобы тихо проговорить «О, это не самое ужасное из того, что я сегодня услышал».        Хёнджин на пару секунд непонимающе виснет, а после обращается к Бомгю:        — Что с ним?        Чхве младший устало вздыхает.        — Над нами некому взять опеку. В детский дом заселят. Едем с тобой, короче.        — Не хочет жить там? — всё ещё недоумевает Хёнджин, поправляя ворот тёплого свитера.        — Не хочет видеть тебя больше одного раза в сутки.        Хван приподнимает брови и уже в следующий момент закатывает глаза, шепча под нос не удивлённое «Ну естественно».        А через пять минут старшеклассники накидывают на плечи ветровки и тёплые джемперы и выходят в коридор.        — Почти четыре месяца прошло, а нам ещё дома тухнуть, — невесело тянет Юна, и идущая рядом с ней Юци согласно кивает.        — Ну, всяко получше, чем здесь, — пожимает плечами Соён, одной рукой удерживая контейнер, а второй неосознанно прокручивая в кармане брюк синюю зажигалку, — Да и вас хоть сразу туда отвезут. Нам с Йеджи придётся до другого лагеря ехать, чтобы встретиться с родными.        — Съездить с тобой?        Девушка на ходу переводит внимание на шагающего чуть впереди Чонина и по-доброму усмехается.        — Это не городская маршрутка. Зазря тебя никто катать не будет. Да и не надо. Возвращайся вместе с родителями, сама как-нибудь справлюсь, — она оставляет зажигалку в покое и лохматит чужие тёмные волосы.        Как только они проходят в зал выдачи, чтобы вернуть использованные вещи, в них едва ли не врезается Минхо. Он, уже сдав свой контейнер, бегло оглядывает друзей и спрашивает:        — А Джисон..?        — Уже на улице, наверное, — оборачиваясь в сторону двора, произносит Феликс и проходит к столам, на которых уже стояла куча прозрачных коробок.        Минхо вылетает из коридора, с непривычки жмурясь от слепящего солнца. Взгляд быстро скачет из стороны в сторону, выискивая светлую макушку, но всё оказывается куда проще. Он находит Джисона около тянущейся по всему периметру серой рабицы.        Парень увлечённо читает послания, оставленные на ленточках и кусочках бумаги. Иногда наклоняется, чтобы разобрать чужой почерк получше, и совсем не замечает подошедшего сзади Минхо. Такими записками был усеян весь сетчатый забор.        На нём не осталось ни одного свободного места. Привязанные разноцветные стикеры с лентами шуршали на ветру, колыхались и перекрывали друг друга, передавая короткими соприкосновениями единую, заключённую в них боль.        Старшеклассники тоже оставляли здесь несколько слов. Они не обсуждали это, но уже на протяжении нескольких недель могли наблюдать частички оставленной друг другом скорби. Читать эти послания было безумно тяжело, но писать... ещё сложнее.       

«Чан, Чанбин, я скучаю. С родителями и бабушкой всё хорошо. Они… долго не могли принять того, что вас нет. Вы были им как родные. Не уверен, что смогу, как прежде, помогать им в кафе и видеть наш пустующий столик…»

      

«Спасибо за всё. Я узнавала у военных и… Чан, надеюсь, ты сможешь встретиться со своими родителями там. Чанбин, позаботься о своей маме, а я обещаю, что буду навещать твоего отца. Мы с Чонином постараемся частенько заходить к нему, так что не переживай. И ещё раз прости»

Последние строки размыты упавшими на них когда-то солёными каплями.       

«Мама, папа, нам вас не хватает. Но всё хорошо, не волнуйтесь, мы постараемся справиться. Рука Ёнджуна срослась. Он всё ещё грубит старшим, так что не уверен, что он не перестанет наживать себе проблем в будущем, но я попытаюсь присмотреть за ним. Надеюсь, вы будете нами гордиться.

Сынмин, прости меня»

В самом низу бумажки виднеется неаккуратный карандашный почерк и приписанное:       

«Он врёт. Я не грублю. И это я буду за ним присматривать»

«Лиа, Черён, мы очень-очень скучаем. Йеджи не может написать, но ей ужасно не хватает вас. Спасибо вам за нашу дружбу.

Мама, я люблю тебя»

Феликсу удалось оставить всего одну строчку:       

«Мам, пап, простите»

Жёлтая ленточка Минхо осталась пустой. Слова не шли. А Джисон, поддержав его, повесил рядом точно такую же. И пусть чернила ручек на них так и не отпечатались, чувства, вложенные в тонкие полосы бумаги, оказались ценнее.         — Нам пора, — мягко проговаривает Минхо, проскальзывая рукой в карман младшего, где тот прятал свои ладони.        Джисон машинально переплетает их пальцы и, не отрываясь, ещё несколько секунд обводит глазами душераздирающие послания. А когда наконец переводит взгляд на Минхо, Ли может увидеть в нём медленно растекающееся волнение.        — Всё будет хорошо, — он переходит на шёпот, опасаясь проходящих мимо взрослых, — Ты уже два месяца не впадаешь в это состояние. Ты можешь себя контролировать. Да и, пока карантин не снимут, я буду рядом.        Вопрос, решающий, где будет жить Минхо до приезда живущей в другом городе тёти, был обговорен ещё вчера. Мама Джисона, находящаяся сейчас в другом лагере, вызвалась приютить его в их квартире, а работники тут же составили необходимые договорённости и предоставили документы, по которым Ли в течение некоторого времени будет находиться под присмотром госпожи Хан.        — А что будет потом? — так же тихо задаёт вопрос Джисон, и его большие беспокоящиеся глаза прокручиваются в сердце Минхо тупым ножом.        Старший склоняется чуть ближе и замечает, как Хан почти перестаёт моргать.        — А потом я всё ещё буду рядом, — он греет кожу щеки тёплым дыханием и в то же мгновение оставляет там мимолётный поцелуй, отстраняясь ещё прежде, чем парень успевает что-либо осознать, — Идём. Все уже уходят.        Минхо выуживает ладонь Джисона из кармана и, не отпуская её, быстро шагает за вышедшими и идущими через двор друзьями. Всё, что остаётся самому Джисону — списать приливающий к щекам жар на двойную прослойку одежды, излишне согревающую тело.        Старшеклассники минуют дезинфицирующий тоннель, который не работает вот уже как неделю, и, наконец, покидают территорию лагеря, выходя за возвышающиеся железные ворота. Пара военных указывает им проходить дальше.        Тёмный длинный автобус с раскрытыми дверьми встречает их мягкими и пока пустыми сиденьями. Друзья размещаются в самом его конце и неосознанно занимают места рядом друг с другом.        Самый последний ряд забирают себе Йеджи, Юна, Юци, Соён и Чонин. Они продолжают обсуждать предстоящий карантин в стенах дома и размышляют над тем, разрешат ли им всё-таки выходить на улицы или нет. На двойные сиденья правого ряда падают Ёнджун и Бомгю. И пока младший всячески старается игнорировать брата, тот не может прекратить разыгрывать театр одного актёра, потирая переносицу пальцами и бормоча себе под нос: «Пиздец, каждое утро его рожу видеть».        Хёнджин, решивший сесть спереди них, предпочитает не обращать на посылаемые в его сторону проклятья внимания. Он откидывается на мягкую спинку кресла и позволяет Феликсу улечься к нему на плечо. Ли, к сожалению, так же предстоит долгая поездка до лагеря на другом конце города, чтобы увидеться с выжившим дядей.        Джисон располагается у окна левого ряда, и Минхо тут же усаживается рядом. По-прежнему не расцепляя ладоней, они ждут, пока в автобусе рассядутся родственники их друзей, и молча смотрят на тень, отбрасываемую на дороге гигантским транспортом.        — Мы... будем общаться после того, как разойдёмся? — еле слышно спрашивает Джисон, и его вопрос заставляет Минхо обернуться на сидящих позади старшеклассников.        Усталые, но искренние улыбки и несмолкающие глухие разговоры. Невидимая прочная нить воспоминаний, перевязывающая запястье каждого из них, фантомно ощущается на коже. Ли незаметно для себя тянет уголки губ вверх.        — Не знаю. Но было бы хорошо.        Автобус трогается.