Выстрели мне в сердце

Смотря на заражённых, преследующих их и лезущих со всех щелей города, будто клопы из потаённых уголков матраса, старшеклассники задавались вопросом: а спасли ли вообще хоть кого-нибудь?        Сколько процентов от общего населения удалось эвакуировать? Добротные восемьдесят или непозволительно небольшие двадцать? Если раньше хотелось верить в лучшее, то сейчас уже ни во что не хотелось. В этом не было абсолютно никакого смысла, ведь изувеченные, брызжущие кровью люди окружали их чуть ли не со всех сторон.        Инфицированный подбегает к девушкам почти вплотную. Йеджи, на автомате защищающая прячущуюся позади неё Юну, отбивается от такой же нападающей нежити, а Шин, слишком измотанная беготнёй, продолжавшейся последние пятнадцать минут, совсем не успевает среагировать на раздавшийся истошный рёв. В момент, когда грузный мужчина уже вытягивает руки, намереваясь повалить найденную добычу, ученица только поворачивается и улавливает очертания опасности лишь боковым зрением.        А стоит развернуться полностью и машинально дёрнуться чуть назад, как туша заражённого с глухим хлопком валится к её ногам, заставляя задушено пискнуть и сжаться. По мокрому асфальту медленно растекается багровая гуща. Она смешивается с остатками дождевой воды, и Юна ещё пару секунд не может отвести глаз от стрелы, пронзившей чужой левый висок.        Джисон поджимает губы и в мгновение переключает внимание на другую бегущую к ним инфицированную. Свист, сопровождающий каждый выстрел, болезненно отдаётся в ушах, подобно тысячи воющих сирен, но Хан терпит и продолжает расправляться с непрекращающей набегать нежитью.        Минхо прикрывает его спину и одновременно с этим помогает Соён, что заслонила собой Чонина, несколькими громкими криками запретив ему лезть на рожон. Двое всё же нашли их. Присоединились всего пару кварталов назад, нагнав столкнувшихся с заражёнными старшеклассников, и помогли отбиться от первой волны.        Вопрос, уточняющий, где же Чанбин и Чан, не требовался. Всё было понятно по глазам, потерявшим свой прежний блеск и раскрасневшимся от большого количества пролитых слёз. И хоть Минхо знал эту четвёрку без малого часов пять, три из которых ушли на короткий сон, в груди вновь что-то треснуло, проливая на внутренности жгучее сожаление.        Они так старались придумать идеальный план, но всё равно понесли потери. В чём смысл этой борьбы, если они постоянно проигрывают? Минхо понимает, что не стоит задавать вопрос даже самому себе. Он не хочет знать ответ.        Сам же Чонин был вынужден прислушаться к Соён, хоть и считал откровенно неправильным то, что ничем не может помочь. Им сказали оберегать друг друга, но Чон почему-то посчитала, что это работает только в одну сторону, ведь теперь старшая здесь она.        У парня от этого факта всё ещё уголки глаз неприятно жгут и норовят пролиться новыми слезами, но больше он не плачет. Раз Соён перестала, то и ему нужно собраться. Едва ли, конечно, её собранность настоящая. Чонин уверен, что стоит тронуть эту наскоро сшитую белыми нитками маску, как она тут же рассыплется на ветхие лоскутки.        Она пытается заменить Чана, пытается перенять его непоколебимую организованность, но они оба знают, что этому никогда не случиться. И дело не в том, что у неё не получится. Просто в их компании никто не подлежит замене.        Юци в последний момент отпрыгивает в сторону, позволяя заражённому, вылетевшему из переулка справа, дезориентировано упасть на асфальт и оставить на нём зацепившиеся клочья собственной кожи, а затем ударяет его в голову. Пока она вонзает в чужое брюхо брус, на неё сзади уже стремительно налетает ещё одна инфицированная. Но её отвлекает на себя Феликс. Он цепляется за воротник джинсовки и с силой отталкивает женщину в сторону, однако та оказывается куда устойчивее и проворнее.        Она накидывается на парня и прижимает его к каменным воротам, ведущим на чей-то участок. Царапает ногтями по рубашке в районе полученного пореза, из-за чего Ли болезненно корчится, но ещё до того, как перепачканные кровью зубы начнут приближаться к приглянувшемуся участку плоти, вонзает кол прямиком в сонную артерию. Женщина, орошая руку блондина багровыми пятнышками, ослабляет хватку и медленно оседает вниз.        — Слева! — Ёнджун реагирует на крик Хёнджина моментально, однако всё, что он успевает сделать — оттолкнуть в сторону находящегося рядом брата.        Инфицированный валит его на землю. Придавливает собственным весом, сразу же пытаясь вцепиться в шею, но Ёнджун не мешкает. Даёт раскрытой пасти укусить выставленный поперёк кол и, дёргаясь, предпринимает попытки скинуть с себя изувеченного безглазого парня. Он на мгновение отводит взгляд, чтобы проверить, всё ли в порядке с Бомгю, и тут же возвращает его к навалившейся нежити, когда замечает Феликса, помогающего Чхве младшему подняться.        А уже в следующую секунду, под аккомпанемент разрывающихся мягких тканей, заражённый разжимает капкан челюстей и с тяжёлым хрипом капает вырывающейся изо рта кровью. Внушительных размеров алые струи заливают шею Ёнджуна, слегка попадая на подбородок, и парень с отвращением морщится, смотря на то, как оказавшийся рядом Хёнджин проворачивает глубоко вошедший в спину инфицированного кол. Хван упирает подошву кроссовка в чужой бок и с силой пинает его, заставляя тушу обездвижено распластаться по асфальту.        Ёнджун наскоро смазывает рукавом рубашки остатки крови и принимает руку Хёнджина, что резво тянет его и ставит на ноги.        — Нужно спрятаться, всех всё равно не перебьём, — Хван тут же отбегает к Феликсу.        Чхве в ответ лишь коротко кивает и, когда товарищи расправляются с последними подбежавшими заражёнными, а новые только начинают просачиваться к ним с других улиц, быстро сгребает всех старшеклассников в охапку и утягивает за собой.        Бомгю, ухватываемого за запястье — в первую очередь.        Они снова бегут меж верениц идентичных домов. Тяжёлое соприкосновение обуви с мокрым асфальтом отскакивает от красных кирпичных стен, и рычание рвущихся за учениками инфицированных лишь усиливается. Во всей этой суматохе они даже не заметили, как прекратился дождь. На самом деле, много чего приходилось не замечать, и в список подобных вещей входила и собственная усталость.        Джисон успевает подстрелить ещё одну женщину и болезненно тощего мужчину, однако потеря двоих со стороны нежити не меняет ровным счётом ничего. Их преследует десяток взрослых безобразных особей, совсем не чувствующих истощения, и Хан слышит, как подобные им твари, улавливая разносимый ветром запах, ретируются сюда с ближайших кварталов. Джисон уверен, у них не больше десяти минут до момента, когда их всех здесь порвут на части.        Ёнджун вновь сворачивает вправо. Старшеклассники протискиваются в узкий проулок и, пробежав его, попадают на двухполосную трассу. За ней заканчивается район с частными невысокими домиками, и опять плотно друг к другу примыкают дешёвые заведения в виде кафешек и закусочных.        Торговые улочки, где наверняка игнорировались правила санитарии и часто случались проблемы с проверками от различных служб, были весьма посредственными, однако цены здесь никогда не кусались, а потому проходимость таких райончиков оставалась приличная.        Ученики пробегают безвкусные вывески и чересчур пёстрые рекламные баннеры, увешивающие почти каждый свободный сантиметр зданий, перепрыгивают низенький заборчик, чтобы срезать угол и поскорее завернуть к следующей улице, однако заражённые не отстают. Наоборот, Джисон слышит, как к ним присоединяется ещё одна высвободившаяся из какой-то кофейни тройка.        Руки немного дрожат, когда он на бегу оборачивается и пытается прицелиться. Тремор даёт свои плоды. Выпущенная стрела пролетает мимо того заражённого, в которого хотел попасть Хан. Вонзается в предплечье высокой женщины, но проку от этого абсолютно никакого. Та, даже не замедляясь, лишь продолжает преследовать манящую плоть и древко, торчащее из кожи, совершенно не замечает.        У Джисона нет времени, чтобы выстрелить повторно. Попросту не успевает, но волнует совсем не это. Ощупывая колчан, он с холодным ужасом осознаёт, что осталось всего около одиннадцати стрел.        Это не должно было стать шокирующей новостью. Так или иначе Хан отслеживал частоту, с которой выстреливал, но одновременно с этим, как бы он ни старался экономить, стрелять приходилось много.        Так первый колчан оказался опустошён ещё до того, как они попали в магазин. Большинство из тридцати с лишним стрел было оставлено на брусчатой мостовой, а вот добрая двадцатка из уже начатого второго пошла на указатели для отставших ребят. Половина третьего же спустилась на инфицированных, с которыми они сталкивались на улицах за последние двадцать минут.        Джисон понятия не имеет, как они собираются действовать дальше. С оравой нежити, севшей на хвост, им едва ли удастся продержаться ещё несколько кварталов, а как только стрелы закончатся, защищать Минхо и остальных он больше не сможет.        И хоть повторный укус ему не грозит, всё же быстрее прострелить заражённым грудную клетку, чем добежать и воткнуть в них кол.        На повороте улицы Хан снова притормаживает и на этот раз всё-таки попадает в цель. Тёмный стержень проходит в смуглую шею. Противоположная стенка горла пронзается острым наконечником и вынуждает инфицированного ничком упасть на асфальт, но остальную нежить это не останавливает.        Ёнджун, сжимая запястье брата крепче, в свою очередь, почти задыхается. Беспорядочно бегает взглядом по сторонам и пытается уцепиться им за что-то, что может их спасти, однако, выныривая из очередного проулка на более узкую торговую улочку, очень скоро понимает, что, как они уже успели выяснить за последние три дня, широкого выбора вариантов им жизнь предоставлять не собирается.        Бомгю спотыкается всё чаще. Остальные товарищи так же готовы свалиться с ног в любой момент, и принимать решение, от которого зависят жизни без малого десяти человек, нужно быстро.        Чхве способен на это.        Он резко приближается к левому краю улицы и распахивает деревянные двери абсолютно незнакомого кафе. Ему хватает секунды, чтобы понять, что внутри пусто. Не медля, Ёнджун с рывка буквально заталкивает брата через порог и точно так же поступает с Юци и остальными подоспевшими старшеклассниками. Йеджи, Юна, Чонин и Соён, Феликс и ничего не понимающий Хёнджин, а затем Минхо и Джисон, что всё-таки успевает напоследок выстрелить в мужчину, ростом уходящего под два метра.        Сам Ёнджун залетает внутрь и захлопывает двери ровно в тот момент, когда стену заведения с инфицированными разделяет жалкая оставшаяся сотня сантиметров. Нежить врезается в деревянную поверхность, и Чхве машинально продолжает удерживать ручки, скорее из необходимости перевести дыхание и не упасть, нежели не дать заражённым пробраться внутрь. Они и не проберутся. Ума не хватит.        Хёнджин с Минхо тут же подбегают к окнам и задёргивают короткие, едва доходящие до краёв столов шторы. И хоть доносящееся шипение и периодический стук о стекло скрыть не получается, изуродованные гримасы — очень даже. Спустя ещё половину минуты Ёнджун, тяжело выдыхая, всё-таки разжимает костяшки, почти занемевшие от того, как сильно он схватился за прохладный металл ручек, и отходит на пару шагов назад.        К месту, где недавно стоял Чхве, парни придвигают два небольших столика. И пусть это всего лишь иллюзия безопасности, никто ничего не говорит.        Далеко друг от друга тоже не отходят. Устраиваясь в самом дальнем углу кафе, старшеклассники рассаживаются на старые деревянные стулья.        Дешёвые мягкие подушки, покрывающие сиденья, уже порядком истрепались. Самому заведению, по ощущениям, так же давно требовался ремонт, ведь белый потолок был покрыт мелкими трещинами и местами немного вздут, будто когда-то здесь протекла крыша, а линолеум, имитирующий серые широкие доски паркета, под ножками столов и стульев заметно истёрся. Около противоположного конца помещения и вовсе можно было заметить маленький разрыв.        Юци, по-прежнему продолжая восстанавливать дыхание глубокими вдохами и выдохами, стягивает с плеч рюкзак и достаёт из него две бутылки. Одну без слов протягивает присевшей рядом Соён и кивком указывает выпить немного и пустить её по цепочке дальше, а вторую открывает сама и делает пару глотков, прежде чем передать воду упавшему напротив Феликсу. Юна же делит свою бутылку с Йеджи и остатки выставляет на стол на случай, если кто-то захочет ещё.        Они сидят в гробовом молчании около семи минут. Медленно опустошают бутылки и тонут в собственных, но практически идентичных мыслях, и озвучивать их, чтобы понять, что они думают об одном и том же, не нужно.        Вновь в тупике и вновь на прицеле у инфицированных. Точно так же, как и в кабинетах школы.        Больше двадцати тел, ломящихся к ним через окна, уходить явно не собираются. Они уже видели, что плоть внутри. Они слышат и чуют её, а значит, точно от этого места не отстанут.        А старшеклассники даже при всём желании и не смогли бы уйти. Теперь покинуть кафе означает снова безостановочно бежать, ведь на то, чтобы попытаться отбиться, сил попросту не осталось. Слишком опасно. Если снова вступят в прямое столкновение, наверняка потеряют ещё кого-нибудь, но, если попробуют оторваться, то устанут, не пробежав и двух кварталов. До железной дороги им не добраться.        Они так много раз оказывались в таких ситуациях. Безнадёжных, когда кажется, что больше нет ни надежды, ни вариантов того, как можно спастись. И даже так ученики находили решения. Зачастую ужасно рискованные и приводящие к трагедиям, которые так сильно не хотелось называть платой, однако выход всё равно находился. Поэтому и сейчас хотелось верить, что они просто недостаточно подумали. Просто что-то упустили и на самом деле нужно лишь немного подождать.        Но чего именно ждать? Пока снизойдёт чудо? Пока инфицированные неожиданно не рассыплются пеплом и не дадут им выйти? Этому не бывать, и они это знают.        — Мы где вообще? — хриплый голос Ёнджуна рвёт тишину, как листок бумаги.        Парень приподнимает голову, осматривая товарищей, но не разгибается. Всё ещё сидит, опершись локтями о колени.        — Я имею в виду, как далеко отсюда станция?        Он обращается по большей части к Юци, что ещё в начале пути вывела их поближе к железнодорожным путям, однако девушка только отрешённо пожимает плечами.        — Чёрт знает. Я в этом районе никогда не была.        Чхве протяжно вздыхает и опять опускает взгляд в пол. Бомгю, сидящий рядом, почти может уловить, как у старшего внутри вертятся десятки экстренно пытающихся что-то придумать шестерёнок. А затем все замирают, слыша внезапное:        — Если я правильно помню, то неподалёку должна находиться старая площадь, — глаза старшеклассников необратимо примерзают к Йеджи, что заговорила с ними впервые после того, что случилось на мостовой, — А поблизости с ней дом искусств.        Юци несколько оживляется.        — Дом искусств? Тогда мы близко. До крайней всего одна станция.        Йеджи кивает, но энтузиазма младшей не разделяет. Да и сама Сон, вспомнив о плачевности ситуации, тут же затихает, невольно перенимая чужой погасший взгляд.        Всего одна станция отделяет их от выхода на железную дорогу. Если бы они могли выйти, дойти до неё прямо сейчас, то им оставалось бы пережить всего час ходьбы. Около шестидесяти минут до окраины, где точно произошла бы встреча с военными.        Но между ними и долгожданным спасением — барьер, построенный на гниющих телах и изломанных костях. К чёрту катятся все усилия и время, ведь они опять загнаны в ловушку, из которой на этот раз не выбраться.        Молчание, заполнившее кафе, постепенно начинает концентрироваться во что-то ядовитое.        С каждой проведённой в раздумьях минутой воздух разрежается. Всё сильнее давит на грудную клетку и одновременно с этим вливается внутрь неё, пытаясь сломать рёбра. Безнадёжная паника и всепоглощающий страх. Смотря на падающий вертолёт, им хотелось кричать. Громко, выплёскивая скопившееся отчаяние, но сейчас крик казался бесполезным. Пожалуй, всё, что они могли бы сделать — только заплакать. Однако никто не роняет и слезинки.        Все будто ждут, пока кто-то из них сорвётся. Нужен тот, кто шагнёт в эту пропасть первым, чтобы понять, что надежды действительно не осталось. Затаив дыхание и не смотря друг на друга, все вслушиваются, ожидая услышать чужие всхлипы, но вместо них раздаются лишь приглушённые шаги вставшего Ёнджуна.        Бомгю недоумённо смотрит на брата, что отходит от общего неровного круга и плетётся куда-то к кассовой стойке, а тот лениво осматривает всё, что попадётся глазам на пути, и неспешно направляется к двери с табличкой «помещение для персонала».        Старшеклассники поднимают свои взгляды только тогда, когда железная дверь с противным скрипом закрывается, а сам Ёнджун, судя по всему, решает продолжить осмотр уже за ней. Они не придают значения тому, что именно парень хочет найти в непримечательной кладовой для сотрудников, потому что понимают, что ничем полезным его поиски всё равно не увенчаются.        В них нет смысла, если Чхве не найдёт там пару штурмовых винтовок, что могли бы им помочь избавиться от нежити за пару секунд. А он не найдёт. Даже думать об этом смешно.        Слышится шум чего-то металлического. Ёнджун гремит чем-то внутри, возможно, проверяя шкафчики бывшего персонала, но никто из учеников не решается пойти и посмотреть. Хотя, скорее, причина в том, что никто просто не хочет разочаровываться.        Звуки вновь стихают. Погружают кафе в гнетущую тишину, смешанную с иногда усиливающимся шипением заражённых, а старшеклассники, перебирая и безрезультатно рассортировывая роящиеся в голове мысли, продолжают бесцельно пялиться в пол.        Проходит всего три минуты. Железная дверь снова проезжается по ушам, скрипя так, словно её петли смазывали последний раз в прошлом веке, а Ёнджун, складывая руки на груди, падает обратно на своё место и каким-то выжидающим взглядом обводит каждого из присутствующих. Старшеклассники чувствуют буравящий взор и постепенно обращают внимание на парня, не понимая, чего он от них хочет.        А Чхве, как назло, тянет. Ничего не говорит, репетативно постукивая носком кроссовка по линолеуму, и тем самым играет на нервах товарищей только сильнее.        Хёнджин сдаётся первым.        — Что за шум там был? — он кивает в сторону кладовки, и Ёнджун легко и почти незаинтересованно отвечает.        — Стремянку нашёл, — всё же это оказались не шкафчики, — И выход на крышу. Если подставить, можно выбраться.        — А толку от этого? — внезапно в разговор включается и Соён.        Смелый и немного резкий тон впечатляет Чонина, однако искусанные до крови губы, от которых старшая не отставала вот уже десять минут, выдают её волнение с головой.        — Даже если вылезем через крышу, заражённые всё равно догонят.        Блеклый шум стучащей об пол подошвы стихает.        — Вас никто и не просит вылезать через неё, — и все могли бы счесть это за привычную раздражённость и язвительность, присущую парню, однако у фразы оказывается продолжение, — Будет достаточно одного меня.        Глаза Бомгю, до этого момента прикованные к внезапно остановившемуся кроссовку брата, вмиг взлетают вверх. Но Ёнджун, сидящий по левую сторону, не смотрит на него.        Игнорирует и упирает острый взгляд куда угодно, но не на него.        Остальные от двусмысленной формулировки так же напрягаются, но терпеливо ждут, пока Чхве всё объяснит. И они надеются, что объяснения окажутся куда более безобидными, чем те предположения, что прорвавшейся плотиной посыпались в и так запутанных мыслях.        — Эти выродки ведь не отстанут, — начинает Ёнджун и чуть склоняет голову в бок.        Так, будто опять обсуждает нечто до безумия неинтересное и скучное.        — До станции осталось всего ничего. Я отвлеку их и уведу подальше. А вы быстро доберётесь до железной дороги и уже оттуда спокойно дойдёте до окраины.        — Нет, — на удивление, первее Бомгю высказать своё несогласие успевает Хёнджин.        Он быстро обрывает Чхве и неосознанно отрывается от спинки стула.        — Так нельзя. Это ужасный план.        Почему именно нельзя, не уточняет, однако никому и не нужны объяснения. Все всё прекрасно понимают. А Ёнджун лишь пропускает тусклую усмешку.        — Ну, с кем поведёшься, — он не договаривает, а уголок губ, приподнятый вверх, словно ломается и, рассыпаясь, падает, — Хан. На ближайших улицах слышно что-то?        Джисон, только-только вышедший из противного состояния, тратящего достаточно много сил, вынужден вновь погрузиться в него. Он морщится, ощущая, как по ушам ударяют волны звуков, игнорирует собравшееся около кафе скопление нежити и пытается сконцентрироваться на шуме подальше.        Ветер, завывающий между безжизненных стен, сбегающая в канализационные сливы вода, шелест бумажных объявлений на столбах, гремящие колокольчиками палатки с безделушками и качающиеся верхушки деревьев.        Среди всего этого многообразия ни следа от кряхтящих голодных заражённых. Возможно, старшеклассники уже собрали их остатки здесь, рядом с собой, а может, нежить бродит где-то подальше, там, откуда Джисон не может ничего услышать. И всё-таки, помимо тех инфицированных, что находятся здесь, больше никого нет.        Хан уже собирается перевести взгляд на Ёнджуна и наконец дать ответ, но в самый последний момент осекается. Из обилия шума случайно удаётся выцепить нечто иное. Чьё-то громкое учащённое сердцебиение. Джисон медленно осматривает каждого, пытаясь понять, кому принадлежит этот грохот, пока не доходит до Бомгю. Тот, безусловно, выглядит взволнованным и напряжённым, но всё же удары раздаются чуть правее.        Сталкиваясь взглядом с Ёнджуном, он ощущает, как в горле внезапно пересыхает. На лице у старшего ни грамма беспокойства, но вот то, как бьётся его сердце…        — Никого, — сглатывая, Джисон всё же отвечает, — По крайней мере, поблизости.        Чхве удовлетворённо кивает.        — Отлично. Значит, дойдёте и сами. А я пройду по крышам до конца улицы, слезу и уведу этих тварей подальше. Между зданиями расстояние всего метра в полтора, не больше. Перепрыгивать будет не сложно.        Хёнджин, наклоняясь ещё ближе, не даёт ему договорить:        — Ты не понял? Я сказал «нет». Нужно придумать другой план.        — А мне и не нужно твоё разрешение, — бесцветная усмешка тает в следующих словах, — Что ты собираешься придумать? У нас больше нет вариантов, сам же прекрасно понимаешь. Однажды это должно было произойти. Рано или поздно мы бы попали в ситуацию, в которой более безопасного решения найти не получится. И знаешь, что? Нам ещё повезло. До станции осталось всего ничего, это можно считать последним рывком. Просто доберитесь до окраины и закончите всё это.        Бомгю рядом с ним бледнеет. Его дыхание из ровного переходит в тяжёлое и рваное, но брат, по-прежнему не смотря на него, сосредотачивает всё своё внимание исключительно на Хване, что от несогласия с происходящим готов рвать и метать.        — Раз есть выход на крышу, Джисон может перестрелять хотя бы часть заражённых. Стрел осталось немного, но если хватит на треть, с остальными мы сможем разобраться и сами, — Хёнджин продолжает спорить, однако Ёнджун осаживает его и здесь:        — Вот именно. Стрел немного, и вы должны сохранить их на оставшийся путь. Один выстрел может спасти кому-нибудь жизнь. Нет смысла тратить их на инфицированных, которых я могу увести.        Хван раскрывает губы, желая вновь возразить, но в итоге лишь смыкает их обратно.        Обычно Хёнджин был скуп на искренние эмоции. А сейчас старшеклассники не могли отвести глаз от его взгляда. В нём перемешалось всё, что только можно. От злости и отчаянного непонимания до терпкой печали. И поверх всех этих чувств чёрным по белому читалось обращённое к Ёнджуну: «Ты чёртов предатель».        Чхве тоже видит это немое послание, но никак не реагирует.        — Всё сказал? Раз так беспокоишься, идём. Проводишь в последний путь, — в брошенной в шутку фразе проскальзывает капля яда, и парень поднимается с места.        Ученики, смотря на шагающего к складу Ёнджуна, столбенеют, абсолютно ничего не понимая. Хёнджин тут же срывается с места и идёт за ним, а остальные переводят внимание на Бомгю, кажется, почти переставшего дышать.        Ёнджун серьёзно ничего не скажет ему? Даже не посмотрит? Его младший брат, за которым он всё время так пристально следил, не заслуживает даже простого «пока»? Но то же самое, если так подумать, касается и их.        Шансы того, что они больше не встретятся, высоки, как никогда, но Чхве вот так просто оставит всех? Людей, с которыми он, борясь за жизнь, провёл бок о бок три дня. Людей, вроде как ставшими ему друзьями. Парень в самом деле собирается уйти молча, так и ни с кем не попрощавшись?        Стул, с которого вскакивает Бомгю, едва ли не падает. Младший догоняет брата у самой двери и отчаянно цепляется за его предплечье, резко оттягивая назад. Ёнджун отшатывается, и на лице мелькает нечто отдалённо похожее на удивление, но, когда он поворачивается к Бомгю, на нём вновь ничего, кроме абсолютной серьёзности. Хёнджин неосознанно отходит на пару шагов назад.        — Отпусти, — тихо, но остро бросает старший и дёргает рукой.        Пальцы, схватившиеся за пиджак, наоборот, сжимаются сильнее.        — Нет, — огрызается Бомгю, однако дрогнувший голос закапывает его фальшивую решимость, — Не хочу. Мы должны придумать другой план. Почему нам постоянно нужно жертвовать кем-то? И почему это должен быть ты?        Глаза всё-таки слезятся. Ему нельзя было плакать перед ним. Хотя бы в этот раз он хотел показаться сильным, но противный ком в горле мешает говорить, а солёная пелена застилает зрение. Бомгю опускает голову, не выдерживая нечитаемого взгляда, однако чужое предплечье разжимать даже не думает.        На какую реакцию старший рассчитывал? Что он вот так просто отпустит его? Что он, потеряв сначала Сынмина, теперь без проблем расстанется с родным братом? Они ведь не могут знать, живы ли их родители. Удалось ли им спастись, или вирус так же поглотил их без остатка. Так с какой стати Бомгю должен отпускать, возможно, единственного оставшегося родного человека?        Он искренне надеется, что с мамой и папой всё в порядке. Он ужасно скучает по ним и хочет поскорее встретиться, но что ему нужно будет сказать, если Ёнджун сейчас уйдёт?        Ему не удастся даже посмотреть им в глаза.        — Останься, — тихий шёпот слышит абсолютно каждый.        Ёнджун тяжело выдыхает и, коротко посмотрев на наблюдающих за ними старшеклассников, пытается смягчиться.        — Прекращай. С чего ты вообще взял, что я жертвую? — он снова дёргает рукой, но младший упорствует так сильно, что становится немного больно.        Чхве оставляет попытки вырваться самостоятельно и расслабляет предплечье.        — Я догоню вас чуть позже. Уведу заражённых, чтобы вы могли нормально добраться, а сам оторвусь от них и побегу к окраине. Слышишь?        Бомгю, всё ещё не желая соглашаться, мотает головой из стороны в сторону и проглатывает всхлип.        — Сейчас просто не поступить иначе. Для вас это будет самым безопасным вариантом.        — Для нас. Но не для тебя, — хрипит Бомгю и тем самым вновь зарабатывает вздох от старшего.        — Всё, хватит. Заканчивай. Не на год же расстаёмся. Дай мне один вечер. Максимум день. Если уж не сегодня, завтра точно встретимся, — Ёнджун свободной рукой небрежно треплет его по плечу и наклоняется, пытаясь поймать спрятанный за чёлкой и очками взгляд, — Вернусь и найду тебя в лагере или куда там всех эвакуируют. Обещаю. Окей?        — Ты не исполняешь обещанного.        Сдавленно отвечает младший, и брат на мгновение замирает, а затем недовольно сводит брови.        — Опять ты с этим, — но в итоге он не договаривает, решая хотя бы в такой момент оставить пререкания.        Сейчас для них точно не время.        — В этот раз исполню. Я вернусь и найду тебя. Услышал? Я обещаю.        Бомгю молчит. С силой прикусывает щёку и смотрит на стёршийся рисунок линолеума, не в силах поднять глаз. Ёнджун лениво притягивает его за плечо и сковывает в полуобъятиях. Он похлопывает по спине всего около пяти секунд, даже не давая обнять нормально в ответ, а затем отстраняется и утирает мокрые от слёз щёки. Натягивает повыше съехавшие очки и осторожно вытягивает руку. Бомгю вынужден разжать пальцы.        Больше Ёнджун ничего не говорит. Разворачивается и, посмотрев напоследок на жалостливые лица товарищей, скрывается за скрипящей дверью. Хёнджин отмирает, ощущая ещё большую растерянность, но торопится за ним.        Бомгю выдыхает чаще, чем вдыхает. На мгновение кружится голова, но сделать хоть шаг становится просто нереальным.        Помощь Феликса, доводящего его обратно до стульев, оказывается как нельзя кстати.        — И что это было?! — срывается Хёнджин, как только они оказываются на крыше, — Что ты ему там наобещал? Ты хоть осознаёшь своё положение? Это ведь… почти невозможно. Как ты собираешься вернуться, если заражённые будут преследовать тебя до самого конца? Ты не сможешь вечно убегать от них. Расправиться со всеми в одиночку — тем более!        Ёнджун, стоя у края, смотрит вниз на бушующую нежить, а после отходит к смежной стене и оценивает расстояние до следующей крыши. Как он и прикидывал, не больше полутора метров. С разбега перепрыгнуть вполне получится.        Понимая, что Чхве решил проигнорировать его слова, Хёнджин рвано выдыхает и подходит ближе.        — Чего он так тебе не доверяет-то? — вопрос выходит куда более спокойным, а Ёнджун, складывая руки в карманы перепачканных джинсов и пиная мусор, нехотя отвечает:        — Нам по десять и одиннадцать было. Отец тогда на день рождения подарил ему приставку. Он всё хотел поиграть со мной, а я сливался постоянно. Обещаниями кормил, мол «завтра», «потом». Предпочитал с одноклассниками в интернет-кафе гонять. Ну, после месяца таких «обещаю» он понял, что ничего ждать от меня не нужно. Перестал.        — Только из-за приставки, получается?        — Не только. Были ещё случаи по мелочи, но дети ж в этом возрасте особо обидчивые. Прицепилось с тех пор.        Парень на пару мгновений смолкает, смотря на линейку уходящих вдаль крыш, однако затем неожиданно тихо продолжает:        — Старший из меня вообще откровенно паршивый, но если он не доберётся до этого чёртового лагеря, то я даже таковым звать себя не могу.        Теперь вместо пустого безразличия Хёнджин видит на лице Чхве неприкрытое волнение и разливающийся густой страх.        — Присмотри за ним, — Хван удивлённо хлопает глазами, едва ли успевая осознать, о чём именно его попросили, но, когда слышит следующее, позволяет проскочить на губах печальной усмешке, — Если всё-таки вернусь и увижу на нём хоть царапину, шкуру с тебя спущу.        Всё, что остаётся Хёнджину — согласно кивнуть. Мысль о том, что уж лучше бы всё так и случилось, так и не облекается в звук. Они стоят неподалёку друг от друга ещё с минуту, просто молча и смотря в сторону горизонта, а потом Ёнджун прогоняет его с крыши, раздражённо бросая что-то о том, что терпеть не может прощания. И, спускаясь обратно по шаткой стремянке, Хван понимает, почему Чхве не сказал остальным ни слова.        Видимо, за прошедшие несколько дней всё же успел к ним привыкнуть. А видеть, как хотя бы немного дорогие тебе люди остаются позади, и лишь горестно смотрят вслед — ужасно больно. Прощаться с ними — и подавно.        Скрип двери снова заставляет уши свернуться в трубочку. Хёнджин проходит к старшеклассникам и, бросая короткий взгляд на Бомгю, что теперь сидит по левую сторону от Феликса, падает рядом.        Хотел бы он знать, поверил ли парень в обещание брата. Действительно ли он решил дать ему шанс или тихо скатывающиеся слёзы означают горечь последнего прощания? Вероятно, надежда всё-таки есть. По крайней мере, Хвану хочется думать, что расстанься они навсегда, реакция Бомгю была бы более яркой и отчаянной. А пока младший держится, и Хёнджин просто обязан помочь ему в этом.        Примерно через десять минут редкие шлепки кровавых ладоней о стекло, задёрнутое шторами, прекращаются. Старшеклассники слышат, как заражённые с истошным шипением бросаются вправо, туда, откуда они прибежали, и их рёв постепенно удаляется. Они несутся скопом по мокрому асфальту, разносят по нему мелкую дрожь, снова толкаются и рычат. Воображение учеников очень ярко рисует убегающего от этой толпы Ёнджуна, однако они тут же стирают эти образы и не позволяют им появляться вновь.        А затем проходит ещё пять минут. Хёнджин улавливает, как Джисон шёпотом произносит Минхо «Ничего не слышу», и беззвучно втягивает воздух, понимая, что пора идти. И ведёт теперь он.        В мыслях Хван поражается, как от эгоистичного пользования жизнями других он перешёл к взятию за них ответственности. И понадобилось на это всего три дня, прожитых вместе с кучкой таких же простых школьников, как он. Но, думая о том, каким именно образом Хёнджин пришёл к этим изменениям…        Он приходит к выводу, что предпочёл бы, чтобы всех произошедших событий вообще не было.        — Идёмте, — произносит Хёнджин, поднимаясь со своего места и проходя к столам, около которых бросил кол.        Пока старшеклассники собираются, сам не понимая зачем, он выглядывает из-за шторы и осматривает улицу. Кончики пальцев немеют от осознания того, как страшно идти впереди.        Вернее, как страшно осознавать, что кто-то идёт за тобой.        Хёнджин чувствовал ответственность, даже когда их всех вёл Ёнджун. За себя, за Феликса, за Джисона, чья ошибка была бы на его совести. Но с этого момента ему нужно взять под контроль каждого. Повести девятерых учеников за собой и не оплошать, ведь осталось совсем немного. Они преодолели слишком много всего и слишком много потеряли, чтобы в итоге не прийти к своему финалу.        Хёнджин мелко вздрагивает, когда плеча касается чья-то ладонь. Тут же оборачиваясь, он встречается взглядом с озадаченным Феликсом, но уже через секунду находит в его глазах понимание и тёплое сочувствие. Попытка в улыбку выходит не самая удачная, поэтому Ли просто аккуратно заправляет чёрную прядь чужих волос за ухо и делает шаг назад, показывая, что все уже готовы.        Потрескавшийся потолок и испортившийся линолеум тоже прощаются с ними молча. Деревянные двери закрываются, а старшеклассники тут же осматриваются, мельком застывая, когда находят вдалеке валяющиеся на дороге вёдра. Или это банки из-под краски? Не так уж важно. Возможно, Ёнджун использовал их, чтобы привлечь шумом внимание заражённых. Хотя те наверняка и без этого учуяли бы его уже спустя пару минут.        Их строй расползается во что-то непонятное. Хёнджин думал, что будет вести один, однако Феликс, держащий за руку Бомгю, решил встать по левую сторону. По правую расположилась Юци, уже узнавшая у Йеджи, в какой стороне находится площадь, а, следовательно, и дом искусств, и, по всей видимости, планировала находиться рядом для того, чтобы указывать дорогу.        Второй линией шла сама Йеджи, ведущая Юну, и Соён с Чонином. Минхо и Джисон привычно решили замыкать эту деформировавшуюся вереницу, а последний сразу же вытянул одну из оставшихся одиннадцати стрел и зажал её меж пальцами на тетиве. Оплетённые алой паутинкой сосудов уши по-прежнему ничего нового не улавливали, но настороженности это не убавляло.        Хёнджин плохо понимал, что им движет больше: собственное волнение или желание побыстрее оказаться в безопасном месте, но шаг его был быстрым. Настолько, что ещё чуть-чуть и можно было бы сорваться на лёгкий бег, но пока что он думал поберечь силы.        Старшеклассники, отдаляясь от торговых районов и опять вливаясь в жилые, постоянно петляют дворами и проулками. Они сворачивают левее, уходя куда-то ближе к центру этого куска города, но к железной дороге всё ещё не выходят. Прячутся сначала около небольших одноэтажных домиков, напечатанных словно на 3D-принтере, а затем и под панельными высотками, что за два часа по ощущениям стали ещё более безжизненными.        Пара саженцев молодых деревьев, высаженных в одном из дворов и ранее укреплённых брусьями, была свалена и обломлена, но в остальном эта местность будто и не претерпела изменений. Здесь словно ничего и не происходило. Районы вполне можно было бы счесть привычными, если бы не убийственная тишина. Для города она совсем не свойственна.        Ученики наконец доходят до ещё одной четырёхполосной трассы и идут через ту самую старую площадь, в конце которой расположилась железная сцена. Раньше на ней выступали ансамбли из дома искусств. Сейчас же большинство мероприятий проходило на новой обустроенной площади, а эта попала под распоряжение катающихся на роликах и самокатах детишек, и лишь изредка на ней проводили цветочные ярмарки. Впрочем, едва ли всё это теперь имеет значение.        На выцветшем асфальте, покрытом многочисленными трещинами, валялись бездыханные окровавленные тела. Судя по их состоянию, бывшие инфицированные, а значит, военные побывали и здесь.        Ученики минуют их, стараясь не задерживаться взглядами на перекошенных лицах, а Чонин и вовсе отворачивает голову в сторону, заметив среди бездыханных тушек тело пожилой женщины. Бурное воображение играет против него и подставляет под простреленный, покрытый волдырями лоб образ родной бабушки. Ужасно.        За площадью очередная дорога и квартал невысоких пятиэтажных домов. В них Джисон не слышит даже шороха, что указывал бы на присутствие заражённых. Вероятно, в этом спальном районе все с самого утра покинули свои квартиры и разъехались по работам и школам, а если и были те, кто остался, то их, скорее всего, благополучно эвакуировали.        Когда старшеклассники проходят мимо дома искусств — большого белого здания, обрамлённого несколькими колоннами, Юци напоминает Хёнджину, что до крайней станции остаётся всего около километра. Хван кивает, явно ощущая себя ещё более напряжённо, и старается не сбавлять шага.        А Джисона медленно начинает крыть тревога. Теперь, чем они ближе, тем сложнее ему не задумываться о том, что с ним будет. Если они попадут в лагерь, их наверняка будут осматривать. Хан не уверен, берут ли медработники кровь у новоприбывших горожан, но в таком случае он точно окажется под угрозой.        Что с ним сделают? Отправят в изолятор? Вышлют в отдельный центр, где пустят на исследования? То, что происходит с ним, определённо нельзя назвать иммунитетом, значит, и вакцину из него вывести, вероятнее всего, не получится.        Да и какая вакцина? Кто-то разве собирается спасать те остатки инфицированных, бродящих по улицам? С них ошмётками сдирается кожа, кости переломаны, а у кого-то и вовсе оторваны конечности или вырваны глаза. Личности этих людей уже не вернуть.        Но если кровь не берут, то по внешним признакам его заражённость распознать не удастся. По крайней мере, Джисон на это надеется. Лопнувшие капилляры можно списать на что угодно, хотя с ушами уже более спорно. Их краснота не похожа на подскочившее давление или заработанный отит. Однако, может, не веди он себя агрессивно и подозрительно, его не станут трогать? Его поведение ведь и впрямь ничем не отличается от обычного человека.        И всё же Джисон не может гарантировать того, что инфекция не возьмёт над ним верх. Если он сорвётся и хоть кто-то посторонний это увидит… он не знает, что будет, но явно ничего хорошего. Картинка того, как его моментально пристреливают, поймав на попытке укусить кого-то, острым грифелем вытачивается на подкорке мозга.        — Всё в порядке?        Тихий голос Минхо вырывает из яркого кадра собственного бездыханного тела, утаскиваемого военными с автоматами. Джисон мельком поднимает взгляд, встречаясь им с чужим, и тут же отводит его. Соврать, смотря прямо в глаза, не получится. Вот только ещё прежде, чем он что-либо скажет, Ли уже раскалывает его несостоявшийся обман.        — Я почти вижу, о чём ты думаешь. Перестань. Всё будет хорошо, — руки Джисона заняты, но Минхо не мешает это.        Он касается кожи на тыльной стороне левой ладони, лежащей на рукоятке лука, и тепло оглаживает.        — Они не узнают. И ничего не сделают.        Минхо говорит уверенно и твёрдо, но скрывать что-то подобное от взрослых и уж тем более военных безумно самонадеянно. И хоть Хан и впрямь хотел бы, чтобы этот злосчастный укус остался в секрете, одновременно с этим такая перспектива начинает его беспокоить.        — А если и так, что тогда? Если нет никакой вакцины... Думаешь, я смогу контролировать этот вирус всю жизнь?        Внезапно пугаясь своих же слов, Джисон понижает тон до еле слышного шёпота. Доверие товарищей по отношению к нему и так подобно тонкой нитке. Подстёгивать их неосторожными высказываниями прямо сейчас — последнее, что ему нужно.        — Я не могу быть уверен в том, что не сорвусь завтра. Не могу быть уверен, что проживу так хотя бы неделю. Но речь идёт о целой жизни. А что будет, когда придёт время сдавать анализы для поступления или ещё чего-нибудь? Инфекцию найдут. Её не получится спрятать.        Минхо знает, что Джисон прав. Он понимает, что рано или поздно им придётся столкнуться с вирусом в реалиях вновь функционирующего города, но до сих пор предпочитал не думать об этом. И он так же понимает, что не может в полной мере утешить младшего.        Ему не понять, каково это. Это не по его крови неспешно перетекают инородные клетки, не его сознание они отравляют, заставляя забывать всю свою сущность подчистую, и не его слух страдает от повышенной чувствительности.        Всё это должно было произойти с ним, но Джисон решил по-другому. Минхо ни за что не признается, что чувствует разрывающее изнутри отчаяние из-за того, что ничем не может помочь.        — Не надо, — он нерешительно мотает головой и снова пытается поймать чужой взгляд, — Не заглядывай так далеко.        Совет Хёнджина помог не сойти с ума ему, однако сработает ли это на Хане, Ли не мог сказать.        — Я постараюсь быть рядом. Легко... точно не будет, но мы справимся. Будем решать всё по мере поступления. Хорошо?        Джисон погрузится в глубокий самообман, если попробует в действительности поверить в это красивое «мы справимся». Слишком много неопределённостей и независящих от них переменных, но всё-таки…        Искренность и безграничная теплота, посылаемая Минхо лишь для него, до невозможности подкупает. Даже если он не верит, это не так важно, пока Ли продолжает смотреть на него, как на раскинувшийся звёздным полотном небосвод. Всё становится вторичным, пока он доверяет ему.        Джисон вымученно кивает и вновь возвращает взгляд к дороге. Ему не хочется этого делать, но приходится снова напрягать слух. Они наконец сворачивают в переулок и идут к железнодорожной станции.        Каменные джунгли расступаются, выводя старшеклассников прямиком на пешеходный переход, идущий через широкую трассу к небольшому серому зданию. Под изогнутой крышей тоскливо повисли логотипы двух небольших кафешек, прилегающих к станции и работающих на её территории, а рядом со входом разместились горшки с миниатюрными деревьями.        — Внутри трое, — предупреждение Джисона заставляет напрячься и на мгновение придержать дыхание.        Сам Хан ускоряется и догоняет ребят, идущих впереди. Минхо торопится за ним и, следуя его примеру, начинает шагать на порядок быстрее, чтобы попасть в здание первее остальных.        Он плечом толкает прозрачные роторные двери, и Джисон проскальзывает внутрь. Стрела вылетает ровно через секунду, попадая в женщину за стойкой. Заражённая работница, ранее оформлявшая билеты, видимо, оказалась укушена, но выбраться за остальной нежитью не смогла.        Второй инфицированный застрял в турникетах и угрожающе зарычал, завидев показавшуюся плоть, однако тут же оказался пристрелен пройденным через грудь древком. Третьего внутри не было. Хан, ещё раз прислушавшись, зафиксировал копошение на платформе.        Старшеклассники принялись перелезать через неработающие турникеты. Металлические штанги отказывались сдвигаться хоть на миллиметр, потому Йеджи с младшими пролезла под ними, а Минхо с Хёнджином, опираясь о железные коробы, просто перепрыгнули.        Долго искать последнего заражённого не пришлось. Взбешённый, изувеченный сразу четырьмя укусами мужчина влетел с платформы через разбитое стекло двери и с громким шипением рванул к ним. Щелчок кликера предвестил скорое падение его туши всего в трёх метрах от невольно замерших учеников.        Хёнджину не нравилось это. Идти ещё час, а их реакция уже упала к абсолютному нулю. Они устали, всё произошедшее перемолотило их рассудки до состояния фарша, и хоть у них есть Джисон, вовремя оповещающий об опасности, им нельзя поддаваться собственной слабости.        Коротким «Вперёд» Хван тормошит старшеклассников, и они, обходя истекающее кровью тело, торопливо шагают к дверям. Стараясь не наступать на осколки, Хёнджин выбирается на платформу. Светлые плиты местами залиты багровыми лужами, а простаивающий состав серебристого поезда снизу увенчан такими же алыми смазанными отпечатками ладоней. Хёнджин мельком оглядывается на Джисона, но тот отрицательно мотает головой, уверяя в том, что им ничего не грозит. Пришедший на станцию поезд успел лишь выпустить пассажиров, впустить же уже никого не смог.        Ученики идут вправо и доходят до конца платформы. Хван спрыгивает на крупную гальку и подаёт руку Феликсу. Остальные, решив не дожидаться помощи, самостоятельно прыгают вниз и, машинально оглядываясь, неуверенно выходят вперёд. С другой стороны поезда валяется несколько холодных и уже разлагающихся тел. Маленькие мухи, кружащие над ними, будто танцуют похоронный вальс.        Хёнджин вновь задаёт темп и быстро вышагивает к полосе, расположившейся между двумя путями. Товарищи следуют за ним, невольно хмуря брови из-за набегающего напряжения. Хоть скоро они и выйдут за черту города, находиться на открытой местности страшно.        Больше старшеклассники не разговаривают. Только смотрят вдаль, где к линии горизонта сужаются деревянные шпалы, и изредка метают неспокойные взгляды влево и вправо, боясь того, что нежить вынырнет из лабиринта пятиэтажных домов и бросится к ним. Они торопятся настолько сильно, что постоянно спотыкаются и, недостаточно поднимая ноги, с неприятным скрежетом проезжаются подошвами по камням.        А небо постепенно темнеет. Ученики не замечают этого, однако сгущающиеся тучи на подсознании ещё сильнее давят на комок переплетённых переживаний.        Примерно через полчаса серые панельки сменяются на частные дома, а ещё через десять минут и вовсе на старые, едва ли не разваливающиеся гаражи. Где-то совсем далеко, там, куда они и направляются, глухо гремит первый гром, а ветер дует в сторону города. Вероятно, к вечеру гроза дойдёт и сюда.        Старшеклассники окончательно покидают жилые районы. С обеих сторон начинаются пустыри, и хоть они, в случае чего, позволят сразу увидеть приближающихся инфицированных, ученики не чувствуют себя защищёнными.        В то же время не кажется, что в радиусе километра вообще кто-то есть. Только подвывающий ветер и собственные мысли, кажущиеся электрическим стулом, к которому их всех приковали тяжёлыми кандалами. Они наконец-то в полной мере могут задуматься о родственниках, но и без того нелёгкие размышления перебиваются воспоминаниями о пережитом, загорающимися яркими вспышками.        Волновались ли о них родители? Кадр с суматохой на лестничном пролёте и первыми жертвами. Наверняка да, кто бы не волновался о своих детях, оставшихся в школе без возможности связаться с кем-либо.        А могли ли их счесть уже погибшими? Ещё более яркий кадр с первой вылазкой в коридор, где инфицированные, навалившись на деревянные панели, тянули к ним свои окровавленные руки. Возможно. Три дня — немалый срок. Страшно представить, сколько слёз пролили мамы, и сколько раз отцам пришлось их успокаивать, сдерживая собственное отчаяние.        А лагерь, куда свезли всех эвакуированных, наверное, большой. Им же помогут найти близких? Или в такой суматохе придётся полагаться только на удачу? Звериный рёв нежити, прокрадывающийся глубоко в черепную коробку, оглушает со всех сторон.        Это невозможно. Ещё никогда они не были так близки к тому, чтобы сойти с ума.        Старшеклассники неосознанно замедляются. Усталость чувствовалась и раньше, но сейчас она впервые ощущается до такой степени убийственной.        Минхо поднимает пустой взгляд с шумящей под ногами гальки на Джисона и пару секунд заторможено моргает, прежде чем до него доходит осознание одной маленькой, но важной детали. Капилляры на глазу парня почти пришли в норму. Виднеется лишь маленькое покраснение в самом его уголке, а уши больше не покрываются проступающими поалевшими венками, по всей видимости, сейчас находясь в нормальном состоянии. Но важно далеко не это.        Минхо тут же стягивает с себя пиджак и, немного притормаживая, накидывает его на плечи младшего, одними глазами веля продеть руки в рукава. Хан несколько теряется, но, перекладывая лук с одной ладони в другую, всё же слушается.        Сначала он не понимает, в чём дело. Ему вовсе не холодно, однако красноречивый кивок в район правого плеча объясняет всё и без слов. Верно. След от укуса, виднеющийся через разорванную рубашку, выдал бы его в первую же секунду.        В конце концов они все теряют счёт времени. Его восприятие искажается, из-за чего ученикам не понять, прошло пять минут или все двадцать. Почти потухшие глаза упираются вниз, следят за тем, чтобы в очередной раз не споткнуться и не упасть плашмя на камни. Есть уверенность в том, что если упадут, то просто не найдут сил подняться.        — Бросьте всё и поднимите руки, — твёрдый и тихий голос Хёнджина заставляет устремить взгляды вперёд.        Хван не оборачивается и сбрасывает кол. Феликс следует его примеру.        — Не медлите.        На горизонте появляется движение. Это люди вдали направляют на них автоматы. Они совсем далеко, но старшеклассники могут увидеть, как вскидывается перед чёрными баллистическими очками оружие.        Руки сами собой разжимаются. Брусья, трубы и лук с последним колчаном тут же обваливаются на гальку, и обессиленные ладони взмывают в воздух на уровне с висками. Они продолжают медленно плестись вперёд, плохо веря в реальность происходящего, зато хорошо понимая, что эйфории или хотя бы какой-то радости совсем не чувствуют.        Им не удаётся ощутить ровным счётом ничего.        Солдаты спецназа в полностью чёрном обмундировании о чём-то переговариваются. Не сводят прицела с учеников ещё с минуту, а затем четвёрка из них отходит от баррикад и огибает полосатые чёрно-жёлтые заграждения. Мужчины бегут к ним, а сами старшеклассники напрочь перестают как-либо соображать.        Подбежавшие военные касаются их плеч. Постоянно что-то спрашивают и ведут к баррикадам, но в ответ ничего не слышат. Поглощают лишь растерянное молчание, пока, в конце концов, Хёнджин не говорит им не трогать остальных и обращаться только к нему. Один из подбежавшей четвёрки передаёт сообщение о найденных выживших по рации и присоединяется к товарищам у загромождений, а оставшиеся трое мужчин уводят учеников влево.        Они покидают пути и шагают к старой двухполосной трассе, проходящей с краю пустыря. Асфальт с многочисленными ямами и трещинами не меняли, кажется, очень давно.        Старшеклассников усаживают в большой тёмно-зелёный броневик. Мягкие лавки, расположенные напротив друг друга, рассчитаны на восемь персон, поэтому приходится тесниться. И всё же что-то мягкое после нескольких дней, проведённых на жёстких стульях и полу, кажется подарком судьбы.        Они, как один, на протяжение всей дороги продолжают смотреть в пол и даже не вслушиваются в слова Хёнджина, отвечающего на каждый вопрос сидящего около водителя спецназовца. И Феликс, изредка всё-таки посматривающий на Хвана, по режущему холодному взгляду понимает, что тот от непрекращающегося допроса уже готов чуть ли не вздёрнуться.        Машина останавливается и выпускает учеников на воздух рядом с высокими железными воротами. Уже стоящие около них военные сопровождают по-прежнему ведущего остальных Хёнджина внутрь и велят встать в конец довольно длинной очереди из, судя по всему, таких же найденных выживших горожан. Вереница, регулируемая поставленными по бокам большими заграждениями, какие они уже могли увидеть на рельсах, тянется к огороженному решётками проходу. И как бы Хёнджин ни выглядывал, толком рассмотреть ничего не удаётся.        Старшеклассники так же молча проходят вперёд по неспешно движущейся очереди и в итоге попадают к её началу только спустя пятнадцать минут. Медицинские работники, облачённые в белые защитные комбинезоны, проверяют температуру и постепенно пропускают их в тоннель, где белыми облаками распыляется нечто дезинфицирующее.        Минхо даёт Джисону пройти первому, и когда мужчина подносит к его виску бесконтактный градусник, тот непривычно пищит на ноту выше.        — У него гипертермия, — из-за маски фраза выходит невнятной, и работник переводит взгляд на своего коллегу, однако Минхо оказывается быстрее:        — Он простыл. Мы два раза попали под дождь.        Мужчина, стоящий чуть поодаль, несколько секунд смеряет двоих нечитаемым взглядом, но после всё же кивает и застывшего Джисона пропускают за товарищами. Минхо с дико колотящимся сердцем оказывается рядом ровно через мгновение.        В конце обеззараживающего, отделанного изнутри прозрачными панелями тоннеля старшеклассников направляют через всю территорию лагеря прямиком внутрь одноэтажного продолговатого здания.        Везде толпятся люди. Шум разговоров становится чем-то удивительным и необычным, из-за чего ученики машинально вертят головами и, следуя за мужчиной с автоматом, пытаются выцепить из скоплений взрослых и детей знакомые лица. Не получается.        Многочисленные пронумерованные палатки, занимающие большую часть этого своеобразного двора, наполнены болеющими и пострадавшими. Суетливо снующие вокруг них медработники без перерыва таскают коробки с лекарствами и заполняют какие-то ведомости, прикреплённые к планшетке. Но даже мельком заглядывая внутрь, старшеклассники не могут найти никого знакомого.        Уже через две минуты их приводят в большой зал и велят поочерёдно подходить к мужчине за длинным чёрным столом. Их имена и фамилии вносятся в непонятные списки. Суровый, постоянно хмурящийся военный ручкой указывает в левую сторону, где каждому выдают прозрачный контейнер с вещами. Пока Хёнджин, Феликс, Бомгю и Юци рассматривают его содержимое, Юна, чьи данные быстрым почерком вписываются в бланк, не выдерживает и неуверенно спрашивает:        — Нам помогут найти наших родных?        Чонин, стоящий позади Йеджи, с замершим дыханием ждёт ответа, однако мужчина не говорит ни слова. Даже не смотрит на первогодку и отточенным движением указывает проходить дальше, не задерживая очередь. А Юна только судорожно втягивает воздух и прикусывает щеку, вновь уводя взгляд в пол и на негнущихся ногах ступая к остальным.        Атмосфера внезапно начинает удушать, и подгоняющий их военный лучше не делает. Шаги разбиваются о стенки узкого тёмного коридора. Всё, от тяжёлых железных дверей с решётками вместо окон до стен и потолка — выкрашено в зелёные оттенки, и мысль о том, что место, куда их привезли, буквально является тюрьмой, быстро оттесняется другой мыслью: они точно сойдут здесь с ума.        В камерах-комнатах находятся и другие эвакуированные жители. Быстро присматриваясь, Феликс насчитывает в каждой от десяти до двенадцати человек и делает вывод, что их, вероятнее всего, так же отправят в одну из таких комнат.        Так и происходит. Спецназовец-смотритель по коридорам ведёт старшеклассников в другой корпус и, наконец, доводит до свободной камеры. Он пропускает всех внутрь, а после, ничего не сказав, закрывает дверь и спешно уходит.        Внутри ничего. Абсолютно пустое помещение с голыми белыми стенами. Ученики с минуту глупо хлопают глазами, не понимая, что им делать дальше, а Хёнджин продолжает неотрывно смотреть сквозь решётку двери, пытаясь от внезапно проснувшейся злости не швырнуть в неё ни в чём не повинный контейнер.        Йеджи устало оседает на холодный пол и прислоняется к стенке, вытягивая из прозрачного ящика бутылку с водой. Младшие на автомате повторяют за ней, только сейчас замечая, что вновь захотели пить. А Феликс печально выдыхает и, осторожно утягивая Хвана за запястье, так же подводит его к товарищам и усаживает рядом с собой. Все снова оказываются в неровном кругу, и впервые их повисшее молчание нарушается.        — Нужно ценить то, что дают, но здесь… всё как-то откровенно хреново, — тихо проговаривает Соён, рассматривая махровое полотенце, что удалось достать со дна контейнера.        Остальные согласно кивают, и Бомгю ничего не может поделать с воображением, подставляющим к этой ситуации образ ругающегося брата. Он бы наверняка уже сотню раз нажаловался на организацию всего происходящего и как минимум дважды докопался бы до военных. По отношению ко взрослым его чувство такта барахлило примерно в восьмидесяти процентах случаев.        Но сейчас ругаться некому. Никто из них не выскажет своё недовольство так, как это сделал бы Ёнджун.        Они бы, возможно, могли. Но сил нет.        — Молчат ещё, будто мы что-то запретное спрашиваем. Ни капли дружелюбия, — так же удручённо отвечает Йеджи, и Юна поджимает губы, вспоминая безразличие мужчины, вносящего её имя в бланк.        — Думаю, мы здесь надолго, — бормочет Феликс.        Он откручивает крышку бутылки и делает первый глоток.        — Придётся привыкать.        — Надолго или нет, лучше бы время шло быстрее. Прошло всего три дня с того, как всё началось, а ощущение, будто мы провели в этом аду целый месяц, — Юци непроизвольно морщится и, откопав в контейнере расчёску, распускает оставшееся подобие пучка и принимается приводить волосы в порядок.        Друзья вновь несколько раз кивают, задумываясь над словами Сон.        Последние дни и впрямь тянулись чересчур долго. Это неудивительно, ведь они практически не спали, из-за чего граница суток стиралась и терялась в съедающих их нервах, но всё же было странно осознавать, что с рокового вторника не прошла даже неделя.        В коридоре раздаются тяжёлые шаги, и через секунду дверь отворяется, а в помещение входит несколько спецназовцев. Двое из них проходят к стене комнаты и скидывают около неё принесённые спальники. Ровно десять штук.        Третий же мужчина принимается объяснять, во сколько по времени проходят завтраки, обеды и ужины. Рассказывает, где именно можно получить еду, оповещает, с каких часов работает душ и где находятся умывальники, и заученно диктует правила карантинного лагеря.        Перед тем как уйти, он говорит не слоняться по территории за ненадобностью и по возможности стараться не выходить из комнаты. Военные уходят, вновь оставляя старшеклассников, но теперь уже с более сильным ощущением того, что они здесь не спасённые граждане, а заключённые. Железная дверь закрывается, и Юна тихо выдыхает:        — Снова ничего не сказали про родных…        — Да не только про родных. Как душ принимать, если одежды сменной нет? — хмурится Соён, кидая косой взгляд на дверь.        — После обеда схожу и всё узнаю, — внезапно произносит Хёнджин и поднимается с места, — Пока давайте передохнём.        Никто не спорит, а Хван подбирает один спальник и, не отходя далеко, раскладывает его. Друзья, оставляя свои контейнеры, так же лениво встают и разбирают увесистые мешки, еле слышно рассуждая между собой над тем, что, может быть, до обеда даже удастся немного поспать.        В конечном счёте они располагают по пять спальников у противоположных стен и, даже не забираясь в них, просто рассаживаются сверху, продолжая изредка переговариваться.        Минхо устраивается почти в самом углу. Джисон заваливается на его плечо и, кажется, действительно засыпает, но вот сам Ли глаз сомкнуть не может. Ему удалось успокоиться всего десять минут назад. Всё это время он крепко сжимал руку Хана и не смел сказать и слова, будучи слишком погружённым в собственные мысли.        Он был напуган. До холодного ужаса напуган, когда медработник на мгновение усомнился в состоянии младшего. Они были так близки. Джисона могли схватить уже там, когда они уже почти попали внутрь лагеря. Могли схватить и увести, и Минхо ничего не удалось бы с этим сделать. Ли хотелось упасть наземь от бессилия, но он всё же сумел наспех выдать лживое объяснение и невероятным чудом удержаться на ногах.        И хоть всё уже прошло, и Джисон мирно посапывал под ухом, выкинуть паразитирующий страх из головы у Минхо не получалось. Только сейчас до него в полной мере доходит осознание того, насколько тяжёлыми будут предстоящие ночи.