О важности говорить и быть услышанным

Минхо и Джисон сидели в кофейне на углу Четвёртой и Цветочной. За окном моросило, но им было плевать. Минхо помешивал айс-американо и молчал — просто смотрел на Джисона поверх стакана своим кошачьим, ничего хорошего не обещающим взглядом. Джисон ковырял тирамису и тоже молчал. Ему было что сказать, но он не знал как. — Сынмин всё ещё трахает тебя как хрустальную вазу? — спросил Минхо наконец, и это не было вопросом. Джисон хмыкнул, отложил ложку и откинулся на спинку стула. — В том-то и дело. Я прошу его вбить меня в матрас так, чтобы я ходить не мог, а он переворачивает меня на спину, смотрит своими грёбаными глазами и шепчет: «Я не хочу тебе навредить». — Он понизил голос, передразнивая. — А я не хочу, чтобы мне не вредили. Я хочу, чтобы мне вредили. Со вкусом. Чтобы синяки на бёдрах оставались. Чтобы потом в душé на них смотреть и помнить, кто меня трахал. Минхо улыбнулся — медленно, понимающе — и отпил кофе. — У меня та же песня. Только мой боится не меня сломать. Мой боится себя. — Он поставил стакан и провёл языком по нижней губе. — Месяц назад в «Параллаксе» один ублюдок прижал меня к стенке у туалетов. Лапал. Не понимал слова «нет». И Феликс сломал ему рёбра и разбил лицо в мясо. Охрана еле оттащила. А потом он сидел дома, трясся как щенок и повторял: «Я мог его убить. Что, если в следующий раз это будешь ты?» — Минхо помолчал. — И с тех пор он трахает меня так, будто я из папье-маше. Медленно. Нежно. До скрежета зубовного. Я кончаю, Джисон, но это не то, чего я хочу. Я хочу, чтобы он держал меня за горло и бил так глубоко, чтобы я чувствовал его в глотке. Джисон присвистнул. — И что ты предлагаешь? — В пятницу. «Нексус». Вчетвером. — Минхо подался вперёд и понизил голос до интимного, почти непристойного шёпота. — Мы с тобой заставим их ревновать. Устроим такое шоу, что у них обоих снесёт крышу. А детали... — он сунул ложку в тирамису Джисона и отправил кусок в рот, — детали узнаешь на месте. Просто подыграй мне. — Ты хоть скажи, в чём идти. — В чём-нибудь, в чём Сынмин тебя ещё не видел. Чтобы он посмотрел на тебя и забыл, как дышать. Чтобы у него член встал раньше, чем он поймёт, что ты задумал. Джисон усмехнулся — криво, дерзко — и провёл ладонью по своему бедру. — У меня как раз есть кое-что подходящее. — Идеально. — Минхо откровенно, не стесняясь, прошёлся взглядом по его телу. — Сынмин увидит тебя и забудет про свою ледяную вежливость. Ты будешь выглядеть как шлюха, которую хочется наказать. — Я и есть шлюха, которая хочет, чтобы её наказали, — отозвался Джисон, и его голос стал ниже, гуще. — Только он этого не понимает. — Поймёт. После пятницы поймёт. Минхо встал, бросил на стол несколько купюр и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Феликса всегда темнели глаза и твердел член. — Просто подыграй мне, Хан-и. И будь готов к тому, что после этого вечера ты не сможешь сидеть неделю. — Как и ты. — Как и я, — согласился Минхо, и в его голосе не было ни капли страха. Только голод. Он ушёл, оставив Джисона одного с недоеденным тирамису и предвкушением, от которого уже сейчас ныло в паху и мокли трусы. Он не знал, что задумал Минхо. Но он знал своего друга достаточно хорошо, чтобы понимать: после пятницы их обоих выебут так, как они давно мечтали. И он не мог дождаться. --- Феликс и Сынмин приехали раньше. Они стояли у массивных дверей «Нексуса», подсвеченных неоновым фиолетовым, и молчали. Каждый думал о своём. Феликс прокручивал в голове последние недели — те самые, когда он ловил себя на том, что боится собственных рук, собственной силы, собственной тьмы, которая однажды уже вырвалась наружу и едва не убила человека. Сынмин просто чувствовал что-то странное — смутное, тягучее предчувствие, от которого у него сводило челюсти и тяжелело в паху. Он не знал, что именно должно случиться, но его тело уже знало, даже раньше, чем это могло почувствовать сердце — Ты тоже это чувствуешь? — спросил Феликс, не глядя на него. — Да, — ответил Сынмин. — Как перед дракой. — Или перед тем, как трахнуть кого-то до полусмерти. Сынмин хмыкнул и ничего не ответил. Потому что да. Именно это он и чувствовал. Такси подъехало беззвучно — только шины прошелестели по мокрому асфальту. Задняя дверца открылась, и первым, кого они увидели, был Джисон. Он вылезал из машины, упираясь ладонью в сиденье, и его движения были чуть более резкими, чем обычно, — он явно нервничал. Но когда он выпрямился во весь рост и повернулся к дверям клуба, у Сынмина перехватило дыхание. На Джисоне были рваные джинсы — чёрные, узкие, сидевшие так низко на бёдрах, что над поясом открывалась целая полоса голой кожи и острые выступы тазовых косточек, которые так и хотелось обвести языком. Дырки на бёдрах и коленях были не декоративными – рваные края, сквозь которые просвечивала кожа, и Сынмин видел, как напрягаются мышцы, когда Джисон переносит вес с ноги на ногу. Под джинсами — ничего. Ни резинки боксеров, ни края трусов. Только голая кожа, уходящая вниз, в темноту под тканью. И топ-сетка — чёрная, крупной вязки, обтягивающая его грудь и плечи так, что каждый изгиб тела читался как под стеклом. Соски просвечивали сквозь ячейки — тёмные, уже напряжённые то ли от холода, то ли от возбуждения, — и Сынмин почувствовал, как во рту стало сухо, а член в джинсах дёрнулся и начал твердеть. — Блядь, — выдохнул он одними губами. Феликс не слышал. Потому что в этот момент из такси вышел Минхо. Сначала показалась нога — стройная, в чёрном чулке с кружевной резинкой, которая впивалась в бедро. Потом край клетчатой юбки, едва прикрывающей верхнюю треть бёдер. Потом он выпрямился во весь рост и замер на секунду, поправляя свитер — свободный, розовый, крупной вязки, который сползал с одного плеча и открывал острую, как лезвие, ключицу. Юбка качнулась вокруг его бёдер, и Феликс увидел, как под тканью что-то блеснуло — красное кружево, мелькнувшее на долю секунды и исчезнувшее. Чулки обтягивали его ноги так плотно, что казались второй кожей. Он был похож на самую грязную мечту, завернувшую в обёртку невинности. И он знал это. Минхо подошёл первым — лёгкой, танцующей походкой, слегка покачивая бёдрами, — и остановился перед Феликсом. Ему пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом, и в этом движении — в открытой шее, в беззащитном изгибе горла — было столько доверия и столько вызова одновременно, что у Феликса зашумело в ушах. Он положил ладонь на талию Минхо — тяжело, властно, — и притянул его к себе так близко, что их бёдра соприкоснулись. И почувствовал жар его тела. Почувствовал, как Минхо чуть дрожит — не от страха, от предвкушения. Почувствовал запах его духов — лёгкий, цитрусовый, с мускусной базой, — и под ним что-то ещё, что-то животное, что пахло возбуждением. — Ты... — начал Феликс, и голос его сел. Он сглотнул и попробовал снова. — Ты понимаешь, что ты делаешь? — Абсолютно, — ответил Минхо и улыбнулся. Медленно, одними уголками губ. Кончик языка скользнул по нижней губе, оставляя влажный след. — Я оделся для тебя, папочка. Тебе нравится? Феликс не ответил. Вместо этого он провёл ладонью по его бедру — от колена вверх, под юбку, — и пальцы наткнулись на кружево. Мокрое. Насквозь. Он замер. — Ты мокрый, — сказал он тихо, и это был не вопрос. — Ты уже мокрый, хотя мы ещё даже не зашли. — Я был таким ещё дома, — прошептал Минхо ему в губы. — Когда вставлял в себя пробку. Феликс закрыл глаза и шумно выдохнул через нос. Его пальцы сжали бедро Минхо до боли — до той самой, от которой у старшего подкосились колени и из горла вырвался тихий, сдавленный всхлип. — Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю, когда мы вернёмся домой, — произнёс он низко, с той самой хрипотцой, которую Минхо любил больше всего. — Обещаешь? — Обещаю. Тем временем Сынмин стоял в двух шагах от Джисона и не мог отвести от него взгляда. Он смотрел на это тело — на эти рваные джинсы, на эту сетку, на эти соски, тёмные и напряжённые, — и чувствовал, как внутри закипает что-то холодное и острое. Не ярость. Нет. Что-то другое. Что-то, что требовало немедленно увести Джисона домой, разорвать на нём эту чёртову сетку и трахать до тех пор, пока тот не перестанет дышать. — Ты специально, — сказал Сынмин тихо, и это был не вопрос. — Что? — Джисон попытался изобразить невинность, но его голос дрогнул, и он облизал губы — нервно, слишком быстро, — и Сынмин проследил за этим движением с таким голодом, что у Джисона подкосились колени. — Ты оделся так специально. — Сынмин сделал шаг вперёд и взял его за подбородок двумя пальцами, заставляя запрокинуть голову. — Ты хотел, чтобы я увидел тебя в этом и не мог думать ни о чём, кроме как о том, чтобы сорвать с тебя эту сетку. — И джинсы, — добавил Джисон севшим голосом, но с вызовом в глазах. — Джинсы тоже. — И джинсы, — согласился Сынмин. Он провёл большим пальцем по нижней губе Джисона — влажной, припухшей, дрожащей, — и надавил, заставляя приоткрыть рот. — Что ты задумал, Хан-и? — Ничего, — выдохнул Джисон, но его глаза говорили другое. — Я узнаю. Не сейчас — так дома. Сынмин отпустил его и повернулся к дверям клуба, давая понять, что разговор окончен. Но ладонь его всё ещё лежала на пояснице Джисона — низко, почти на ягодицах, — и пальцы чуть сжимали ткань джинсов. Джисон чувствовал этот захват и знал: сегодня он получит всё, за чем пришёл. И даже больше. Они вошли в клуб вчетвером. Феликс впереди, придерживая Минхо за талию и чувствуя, как тот слегка прихрамывает — не от боли, а от пробки, которая смещается при каждом шаге и надавливает на простату. Сынмин сзади, ведя Джисона за собой молча, но так, что каждое его прикосновение к пояснице парня было обещанием. Басы ударили по грудной клетке. Прожекторы разорвали темноту. Воздух, пропитанный запахами пота, алкоголя и желания, обнял их со всех сторон. Никто из их парней ещё не знал, что этот вечер изменит всё. Но Минхо, проходя мимо зеркальной стены в холле, поймал своё отражение и улыбнулся ему, как старому сообщнику. Пробка внутри него сместилась, и он чуть прикусил губу, чувствуя, как красное кружево становится мокрее. Всё шло по плану. И Сынмин, бросив взгляд на Джисона — на то, как рваные джинсы обтягивают его задницу, как топ-сетка просвечивает, как напряжены его плечи, — почувствовал, что больше не сможет ждать. Не сегодня. Они заняли столик у самого танцпола — широкий, с низкими бархатными диванчиками, на которых вчетвером было тесновато, но никто не жаловался. Минхо сел рядом с Феликсом и положил ладонь на его бедро — медленно, собственнически, — чувствуя, как мышцы под джинсами напрягаются от этого прикосновения. Он повёл пальцами выше, к внутренней стороне, и Феликс перехватил его запястье — сильно, до хруста, — и поднёс к губам. — Ты сегодня слишком игривый, — прошептал он, касаясь губами костяшек. — Я всегда игривый. Просто сегодня ты наконец заметил. Сынмин сидел напротив, и Джисон устроился рядом с ним — чуть ближе, чем обычно, — и его колено под столом касалось колена Сынмина. Тот не отодвигался. Его ладонь легла на бедро Джисона и осталась там — тяжёлая, горячая, обещающая. Пальцы чуть сжали плоть сквозь рваную ткань джинсов, и Джисон вздрогнул, чувствуя, как член твердеет и упирается в ширинку. — Ты тоже сегодня не в своём репертуаре, — заметил Сынмин, не глядя на него. Его взгляд был прикован к танцполу, но пальцы продолжали поглаживать бедро — медленно, кругами, с нажимом. — Я не знаю, о чём ты. — Знаешь. — Сынмин наконец повернул голову и посмотрел на него в упор. — Я пока не понял, что именно вы с Минхо задумали. Но я пойму. И когда пойму... Он не закончил. Но Джисон услышал всё, что не было сказано, и его дыхание сбилось. Феликс поднялся первым. Поцеловал Минхо в висок — коротко, но с нажимом, — и сказал: — Я за выпивкой. Посиди пока. Тихо. — Как мышь, — пообещал Минхо и улыбнулся самой невинной из своих улыбок. Феликс ушёл к барной стойке, лавируя между танцующими. Его спина была прямой, плечи напряжены, и Минхо знал: он не отрывает от них взгляда. Даже стоя спиной, даже заказывая виски, он смотрит. Чувствует. Ждёт. Минхо перевёл взгляд на Джисона. Тот уже смотрел на него — с азартом, со страхом, с возбуждением, от которого у него дрожали пальцы. — Пора, — одними губами сказал Минхо. — Что мне делать? — Просто танцуй со мной. — Минхо поднялся и протянул руку ладонью вверх. — И трогай меня так, как будто ты имеешь на это право. — А ты? — А я буду тебе подыгрывать. Джисон вложил свою ладонь в его — горячую, чуть влажную, — и они вышли на танцпол. Музыка сменилась именно в тот момент, когда они ступили под прожекторы. Басы стали глубже, ритм — медленнее, тягучее, и Минхо прикрыл глаза, позволяя телу двигаться так, как оно хотело. Бёдра пошли по кругу — медленно, плавно, и юбка закрутилась вокруг них, открывая то одно бедро в чулке, то другое. Плечи опустились, голова откинулась назад, и длинная бледная шея блеснула в свете прожектора — влажная от испарины, беззащитная, манящая. Джисон подошёл ближе. Его ладони легли на талию Минхо — сначала едва касаясь, кончиками пальцев, словно он пробовал ткань свитера на ощупь, а потом плотнее, увереннее, и пальцы сжали рёбра сквозь шерсть. Минхо подался назад, вжимаясь спиной в его грудь, и почувствовал, как чужой член, уже твёрдый, упирается в его ягодицы сквозь слои ткани — юбку, кружево, деним. Он чуть повёл бёдрами, проезжаясь по этому напряжению, и Джисон шумно выдохнул ему в затылок. — Тихо, — прошептал Минхо, не открывая глаз. — Они смотрят. — Я знаю, — голос Джисона сел. Он опустил ладонь ниже — с талии на бедро, туда, где заканчивался чулок и начиналась голая кожа. Пальцы скользнули под край юбки, коснулись кружева трусиков — мокрого, горячего, — и замерли. — Блядь, Минхо, ты... — Я знаю, — передразнил его Минхо и повёл бёдрами снова. У барной стойки Феликс забыл, как дышать. Он стоял, опершись локтём о стойку, и бокал с виски так и не донёс до губ. Его взгляд был прикован к танцполу — к тому, как рука Джисона скользит под юбку Минхо, как пальцы сжимают бедро, как Минхо трётся задницей о его пах. Феликс видел, как юбка задирается всё выше, открывая красное кружево — мокрое, прилипшее к коже, — и чувствовал, как внутри закипает та самая тьма, которую он так долго сдерживал. Член в джинсах стоял так, что было больно. Пальцы сжимали бокал до хруста. Желваки гуляли под кожей. Он не двигался. Только смотрел. И ждал. За столиком Сынмин откинулся на спинку дивана и положил руки на колени, сцепив пальцы в замок. Его лицо было спокойным — слишком спокойным, — но глаза... глаза были льдом, под которым бурлила ледяная вода. Он смотрел на Джисона — на то, как его ладонь лежит на чужом бедре, как его пальцы касаются чужого кружева, как его член упирается в чужую задницу, — и внутри у него что-то медленно, неотвратимо закручивалось в тугую спираль. Виски стоял перед ним нетронутым. Он не пил. Он не мог. Он мог только смотреть. На танцполе Минхо развернулся лицом к Джисону. Их губы оказались в нескольких дюймах друг от друга. Он положил ладони на плечи Джисона и провёл ими вверх, к шее, зарылся пальцами в волосы на затылке и сжал их — мягко, но властно, — оттягивая голову назад. Джисон застонал — тихо, почти беззвучно, — и этот стон утонул в басах, но Минхо его услышал. — Смотри на меня, — прошептал он. — Только на меня. Не смотри на него. Пусть он думает, что ты забыл о его существовании. — Он меня убьёт. — Сначала трахнет. Минхо наклонился к его шее — медленно, давая обоим зрителям время увидеть, — и почти коснулся губами кожи над пульсирующей жилкой. Почти — но не коснулся. Его дыхание обожгло шею Джисона, и тот вздрогнул, прикрывая глаза, и со стороны это выглядело как поцелуй. Самый настоящий, долгий, интимный поцелуй в шею. Феликс поставил бокал на стойку с глухим стуком. Сынмин медленно, очень медленно расцепил пальцы и положил ладони на стол. Джисон открыл глаза. Он смотрел на Минхо — только на него, — и в его взгляде было столько желания, что любой, кто видел их сейчас, поверил бы: эти двое любовники. Эти двое забыли обо всём. Эти двое — одни во всей вселенной. И это было идеальной игрой. Потому что ни один из них не хотел друг друга по-настоящему. Но оба хотели, чтобы их парни сорвались. И оба знали: это происходит прямо сейчас. Минхо снова развернулся в руках Джисона — спиной к его груди, — и на этот раз прижался плотнее. Он положил ладонь поверх руки Джисона, которая всё ещё лежала на его бедре, и повёл её выше — под юбку, к ягодицам, туда, где кружево намокло сильнее всего. Джисон почувствовал под пальцами что-то твёрдое. Основание пробки. Он замер. — Вот блядь, — выдохнул он. — Я же говорил, — прошептал Минхо, не оборачиваясь, — что подготовился. — Ты носишь её весь вечер? — С семи часов. — Ты ебанутый. — Знаю. Джисон убрал руку — но не сразу. Он провёл пальцами по кружеву, по основанию пробки, по влажной коже вокруг — медленно, давая обоим зрителям рассмотреть этот жест во всех деталях, — и только потом отстранился. Минхо развернулся к нему лицом и улыбнулся — широко, торжествующе, — и в этот момент его телефон завибрировал в кармане юбки. Он опустил глаза. На экране горело сообщение от Феликса: «Домой. Сейчас. Без разговоров.» Минхо поднял взгляд. Барная стойка была пуста. Только бокал с нетронутым виски одиноко стоял на тёмном дереве. Феликс уже шёл к выходу — не оглядываясь, уверенный, что за ним последуют, — и каждое его движение было пропитано той самой тёмной, собственнической яростью, которую Минхо мечтал увидеть направленной на себя. — Мне пора, — сказал он Джисону. — Твой всё ещё здесь? Джисон скосил глаза в сторону столика. Сынмин сидел, но уже не откидывался на спинку. Он сидел прямо, как натянутая струна, и его взгляд был прикован к ним. Когда их глаза встретились, Сынмин не сказал ни слова. Он просто кивнул. Один раз. В сторону выхода. — И мой тоже, — выдохнул Джисон. — Тогда удачи. — Тебе тоже. Он выглядит так, будто тебя сейчас будут убивать. — На это и расчёт, — Минхо улыбнулся напоследок — коротко, сообщнически, — и пошёл к выходу, покачивая бёдрами и чувствуя, как пробка внутри пульсирует в такт удаляющемуся басу. Джисон остался на танцполе один. Он повернулся к столику. Сынмин уже встал и ждал его, засунув руки в карманы. Его лицо не выражало ничего — но Джисон знал это выражение. Это было спокойствие перед бурей. Ледяное. Обещающее. Он подошёл на негнущихся ногах и остановился в шаге. — Домой? — спросил он тихо. — Домой, — ответил Сынмин. — И по дороге ты мне расскажешь, что это было. — Я... — По дороге, — повторил Сынмин, и его голос был как хлыст. Мягкий, но хлёсткий. — А пока просто иди рядом и молчи. Джисон сглотнул и пошёл. Сынмин положил ладонь на его поясницу — туда, где джинсы сидели особенно низко, — и пальцы скользнули под резинку, касаясь голой кожи. Джисон вздрогнул, но не отстранился. Они вышли в ночь. За дверями клуба их ждали две разные машины, две разные квартиры, два разных наказания. Но и там, и там сегодня кое-кто не сможет сидеть. И там, и там сегодня всё изменится. --- В салоне автомобиля тишина стояла не пустая, а налитая — густая, как мёд, и вязкая, как расплавленная карамель. Каждый звук здесь казался оглушительным: скрип кожаного сиденья, когда Минхо перекладывал ногу на ногу; шорох чулка, когда он осознанно, почти демонстративно поправлял резинку на бедре; его собственное дыхание — чуть более частое, чем обычно, — которое выдавало его с головой. За окнами проплывали жёлтые пятна фонарей, и свет их падал на колени Минхо, на задранный край юбки, на полоску голой кожи над кружевом чулка. Феликс вёл машину молча. Одна рука на руле, вторая сжимала рычаг коробки передач с такой силой, что побелели костяшки. Его челюсти были сжаты, желваки гуляли под кожей, и каждый мускул его тела был натянут, как струна. Он не смотрел на Минхо — ни разу с тех пор, как они сели в машину, — но Минхо знал: он чувствует. Каждое движение. Каждый вдох. Каждый раз, когда пробка внутри него смещается и заставляет его чуть раздвигать колени и прикусывать губу. Минхо повернул голову и стал рассматривать его профиль. Острые скулы, на которые падал свет встречных фар. Губы — сухие, плотно сжатые, — которые он так любил целовать по утрам. Шея с проступающей веной, которая сейчас пульсировала быстрее обычного. Феликс был зол. Нет — он был в ярости. Но он контролировал её. Держал в узде. И Минхо знал: чем дольше он держит, тем слаще будет, когда сорвётся. — Ты злишься, папочка? — голос Минхо прозвучал тихо и почти невинно, но в нём, где-то на дне, дрожал тот самый лукавый смешок, который Феликс знал слишком хорошо. — Ты мне даже слова не сказал с тех пор, как мы сели. Феликс ничего не ответил. Только перехватил руль одной рукой, а вторую опустил вниз — медленно, не глядя, — и положил на бедро Минхо. На то самое место, где заканчивался чулок и начиналась голая кожа. Ладонь была тяжёлой и горячей — невероятно горячей, — и пальцы сжали плоть с такой силой, что Минхо всхлипнул и запрокинул голову, чувствуя, как по позвоночнику пробегает электрический разряд. Он знал, что завтра на этом месте будет синяк. Он хотел этот синяк. — Помолчи, маленький, — произнёс Феликс, и голос его был низким, ровным, и от этого спокойствия у Минхо подкосились колени. — Ты достаточно говорил сегодня. И достаточно позволял другим трогать то, что принадлежит мне. Рука исчезла — резко, словно обожглась, — и вернулась на руль. Минхо остался сидеть, дрожа всем телом, и влажное пятно на красных кружевных трусиках расползалось всё шире. Он сжал колени вместе — просто чтобы почувствовать давление, чтобы пробка внутри сместилась и задела простату ещё раз, — и из горла вырвался тихий, сдавленный звук. Феликс услышал. Его пальцы на руле сжались ещё сильнее. — Если ты кончишь до того, как я разрешу, — сказал он, не глядя на него, — я не буду трахать тебя неделю. — Я не кончу, — выдохнул Минхо. — Я хочу кончить только от тебя. — Правильно. Они проехали ещё несколько кварталов в тишине. Минхо не поправлял юбку — она задралась почти до пояса, открывая красное кружево, и он знал, что Феликс видит это боковым зрением. Он положил ладонь на своё бедро и начал медленно водить кончиками пальцев по краю чулка — туда-сюда, едва касаясь, — и каждый раз, когда ноготь срывался и царапал кожу, он издавал тихий, почти беззвучный выдох. — Ты делаешь это специально, — сказал Феликс. Это был не вопрос. — Я просто поправляю чулок, папочка. — Ты нарываешься. — Может быть. Феликс резко вывернул руль и припарковался у их дома. Двигатель заглох, и тишина стала абсолютной — только их дыхание, частое и громкое, заполняло салон. Феликс наконец повернулся к нему — впервые за всю поездку, — и Минхо встретился с его взглядом. То, что он там увидел, заставило его забыть, как дышать. Глаза Феликса были тёмными — не карими, а чёрными, как омут, как бездна, как та самая тьма, которая вырвалась наружу месяц назад в «Параллаксе» и едва не убила человека. И она была направлена на него. Только на него. — Знаешь, что я сейчас чувствую? — спросил Феликс тихо. — Расскажи. — Я чувствую, что хочу трахнуть тебя так сильно, чтобы ты кричал. Чтобы ты плакал. Чтобы каждое «папочка» из твоего рта было мольбой о пощаде. — Он наклонился ближе, и его дыхание опалило губы Минхо. — Я хочу наказать тебя за каждое прикосновение Джисона. За каждый его палец на твоём бедре. За каждый твой взгляд в его сторону. Ты мой, Минхо. Мой. И ты забыл об этом. — Я не забыл, — прошептал Минхо. — Я хотел, чтобы ты напомнил. — Я напомню. — Феликс отстранился и открыл дверцу. — Выходи. Сейчас. Без слов. Минхо вышел на нетвёрдых ногах. Пробка внутри него пульсировала. Трусики были мокрыми насквозь. Сердце колотилось где-то в горле. Он последовал за Феликсом в подъезд, в лифт, в тишину коридора, и каждый шаг отдавался в нём дрожью. Феликс не касался его. Не смотрел на него. Просто шёл впереди — спина прямая, плечи напряжены, — и Минхо знал: это затишье перед бурей. Когда они подошли к двери квартиры, Феликс достал ключи и замер. Обернулся. Посмотрел на Минхо сверху вниз. — Последний шанс, — сказал он. — Если ты не готов к тому, что сейчас будет, скажи сейчас. Потом будет поздно. — Я готов, папочка. — Хорошо. Щелчок замка разнёсся по тихому коридору. Дверь открылась. И Феликс, пропуская Минхо вперёд, прошептал ему в затылок: — Тогда заходи. И помни: ты сам напросился. Минхо вошёл в прихожую и остановился на коврике, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а ладони стали влажными. Он вытер их о юбку — машинально, нервно, — и обернулся. Феликс стоял у двери, прислонившись спиной к косяку, скрестив руки на груди, и смотрел на него — долго, молча, прожигая насквозь. В приглушённом жёлтом свете прихожей его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева: острые скулы, тени под глазами, плотно сжатые губы. Он не двигался. Только смотрел. И от этого взгляда у Минхо подкашивались колени. — Туфли сними, — сказал Феликс наконец. Голос его был спокойным, почти будничным, и этот контраст с тем, что только что было в машине, заставил Минхо вздрогнуть. Он наклонился — медленно, не сводя глаз с Феликса, — и пальцы его не слушались. Пряжка на правой туфле никак не поддавалась, и он нервно усмехнулся, чувствуя, как горят щёки. — Не смеши меня, — сказал Феликс. — Просто сними их. Когда обе туфли упали на пол с тихим стуком, он отлип от косяка. Сделал шаг вперёд. Один. Всего один, — но воздух между ними сгустился до звона. — Знаешь, Минхо, — голос его был низким, с хрипотцой, и он произносил слова медленно, как будто пробовал их на вкус, — тебе не следовало так поступать сегодня. Я очень расстроен твоим поведением. Ты ведь можешь быть хорошим и милым мальчиком. Моим хорошим мальчиком. Но сегодня ты решил быть непослушным. Он сделал ещё шаг, и теперь они стояли вплотную. Минхо запрокинул голову, чтобы видеть его лицо. Феликс поднял руку и положил ладонь на его плечо — туда, где свитер сполз и открывал ключицу, — и провёл большим пальцем по выступающей косточке. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Минхо вздрогнул всем телом, чувствуя, как кожа под пальцами покрывается мурашками. — Обниматься с Джисоном, — продолжил Феликс, и его ладонь скользнула выше — по шее, по линии челюсти, — и остановилась под подбородком, заставляя Минхо замереть. — Тереться об него на танцполе. Позволять ему трогать твои бёдра. — Вторая ладонь легла на бедро и сжала его, сильно, до ноющей боли. — Позволять его пальцам забираться под твою юбку. Он подался вперёд и коснулся губами уха Минхо. Горячий шёпот проник под кожу и растёкся по позвоночнику. — Ты ведь этого добивался, правда? Чтобы я увидел. Чтобы я разозлился. Чтобы я перестал сдерживаться. — Да, папочка. Феликс отстранился и посмотрел на него. Долго. Изучающе. А потом его ладонь, всё ещё лежавшая на бедре, скользнула под юбку. Пальцы коснулись кружева — мокрого насквозь, прилипшего к разгорячённой плоти. Феликс провёл пальцами по влажной ткани медленно, с нажимом, наслаждаясь тем, как Минхо дрожит и закусывает губу. Потом скользнул выше — по изгибу ягодицы, — и нащупал основание пробки. Твёрдое. Гладкое. Всё ещё на месте. — Ты всё ещё носишь её, — произнёс он тихо, и в его голосе было тёмное, собственническое удовлетворение. — Весь вечер. Пока тёрся об него. Пока танцевал. Пока смотрел на меня своими невинными глазами и делал вид, что ничего не происходит. Он чуть надавил на пробку — совсем немного, — и Минхо всхлипнул, вцепляясь в его плечи. — Ты был полон всё это время, — продолжил Феликс, и его губы скользнули по скуле Минхо, по виску, по краю уха. — Растянут. Готов для меня. И ты думал, что я просто возьму тебя? Жёстко, грубо, как ты просил все эти недели? — Да, — выдохнул Минхо. — Я хотел, чтобы ты... — Я знаю, чего ты хотел, — перебил Феликс. Он вытащил руку из-под юбки и поднёс пальцы к лицу Минхо — блестящие от смазки, влажные. — Ты хотел, чтобы я забыл о страхе. Чтобы я перестал сдерживаться. Чтобы я трахнул тебя так, как ты давно просишь. — Да, — повторил Минхо, и его голос сорвался. — Ты получишь это, — Феликс провёл влажными пальцами по его губам, оставляя на них блестящий след. — Но сначала ты получишь урок. За каждое прикосновение Джисона. За каждый его палец на твоём бедре. За каждый твой взгляд в его сторону. Ты мой, Минхо. Мой. И сегодня я напомню тебе об этом так, что ты не забудешь. Он схватил Минхо за подбородок и поцеловал — жёстко, требовательно. Его язык вторгся в рот, прошёлся по нёбу, сплёлся с языком Минхо в мокром, голодном танце. Минхо застонал ему в рот и вжался пахом в его бедро — отчаянно, бесстыдно, — чувствуя, как член под кружевом пульсирует и сочится смазкой. Феликс оторвался от его губ. Дыхание обоих было тяжёлым и частым. — А теперь — в спальню, — сказал он. — Ложись на кровать. На спину. Свитер сними, юбку оставь. И жди меня. Минхо прошёл в спальню на нетвёрдых ногах. Стянул свитер через голову — резко, нетерпеливо, — и отбросил его в угол, не глядя. Ткань упала на пол с тихим шорохом. Он лёг на кровать — на чёрный прохладный шёлк, который сразу же стал тёплым под его разгорячённой спиной, — и замер, глядя в потолок. Сердце колотилось. Грудь вздымалась и опускалась часто-часто. Юбка задралась до пояса, открывая всё. Он лежал и слушал тишину. Феликс не спешил. Он всегда не спешил, когда хотел растянуть ожидание до предела. Минута проходила за минутой. Минхо начал дрожать — не от холода, а от предвкушения. Он сжал колени вместе, чувствуя, как пробка смещается, и застонал сквозь зубы. Ему хотелось трогать себя. Хотелось запустить руку под кружево, обхватить член и двигать ладонью — быстро, грубо, — пока искры не посыплются из глаз. Но он знал: нельзя. Феликс не разрешал. Когда дверь наконец открылась, он вздрогнул и повернул голову. Феликс вошёл в спальню и остановился на пороге. Он успел снять рубашку — теперь на нём были только джинсы, сидевшие низко на бёдрах и открывавшие дорожку тёмных волос, уходящую под ремень. Его грудь была голой — широкая, с рельефными мышцами, с проступающими венами на предплечьях. Одна рука была заведена за спину, и Минхо не видел, что он прячет, — но заметил это. Заметил, как Феликс стоит чуть боком, скрывая что-то в ладони. Сердце пропустило удар. Но ещё он заметил другое. В свободной руке Феликс держал чёрную шёлковую ленту. Длинную, узкую, ту самую, которой Минхо иногда завязывал волосы по утрам, когда они торопились на работу. Сейчас она выглядела иначе. Сейчас она выглядела как обещание. Феликс подошёл к кровати — медленно, не сводя с него глаз, — и сел на край. Матрас прогнулся под его весом, и Минхо качнуло в его сторону. — Я хочу, чтобы ты не видел, — сказал он тихо, пропуская ленту между пальцами. — Хочу, чтобы ты только чувствовал. Каждое прикосновение. Каждый удар. Каждую секунду. Минхо сглотнул и кивнул. Голос сел, и он не смог ответить словами — только подался вперёд, подставляясь. Феликс наклонился и завязал ленту у него на глазах — медленно, аккуратно, следя за тем, чтобы шёлк лёг плотно, но не давил. Его пальцы скользнули по вискам Минхо, поправили узел на затылке, и на секунду задержались там, перебирая мягкие волосы. А потом мир исчез. Минхо остался в темноте. Он слышал, как Феликс поднялся с кровати. Слышал его шаги — медленные, обходящие кровать по кругу. Слышал, как что-то тихо стукнуло о тумбочку — дерево о дерево? — но не мог понять, что именно. Он слышал своё собственное дыхание — слишком громкое, слишком частое, — и чувствовал, как от отсутствия зрения все остальные чувства обостряются до предела. Воздух в спальне касался его кожи — прохладный на влажных участках, тёплый там, где тело ещё не успело остыть. Запах сандала и возбуждения стал гуще. А каждый звук — шаг, шорох, стук сердца — казался оглушительным. — Раздвинь ноги, — голос Феликса раздался откуда-то слева. Минхо подчинился. Медленно, чувствуя, как красное кружево натягивается на члене, как пробка смещается при движении бёдер, он развёл колени в стороны. Он не видел, как Феликс смотрит на него. Но чувствовал этот взгляд — тяжёлый, жадный, — как физическое прикосновение. Кровать прогнулась. Феликс опустился на колени у края — Минхо понял это по тому, как его дыхание коснулось внутренней стороны бедра, горячее и влажное, — и замер. Не касался. Просто дышал. И от этого ожидания — мучительного, сладкого, — Минхо начал дрожать. — Ты знаешь, как сильно я хочу тебя сейчас, — произнёс Феликс, и его голос прозвучал низко, почти рычаще. — Ты чувствуешь это? — Да, папочка. Горячие губы прижались к кружеву — туда, где под тканью угадывалась головка члена. Минхо вскрикнул и выгнулся над кроватью, но Феликс уже отстранился. Он целовал его через трусики — медленно, влажно, с нажимом, — и Минхо не видел этого, только чувствовал: горячий рот, мокрое кружево, язык, который обводил головку сквозь ткань. Он всхлипывал и подавался бёдрами вверх, но каждый раз Феликс отстранялся, заставляя его ждать. Потом пальцы зацепили резинку трусиков и потянули вниз. Медленно. Мучительно медленно. Кружево скользило по бёдрам, оставляя влажный след, и Минхо чувствовал, как прохладный воздух касается открывающейся кожи — живота, паха, основания члена. Он не видел, как его бельë сползает с него, как Феликс отбрасывает мокрый комочек на пол. Он только слышал тихий шорох ткани. И чувствовал, как становится обнажённым — полностью, беззащитно. — Ты прекрасен, — сказал Феликс, и его голос дрогнул. — Но лежи пока так. Я хочу, чтобы ты почувствовал кое-что ещё. Тишина. Шаги. Минхо лежал с завязанными глазами и пытался угадать, где сейчас Феликс. У тумбочки? У шкафа? Он слышал, как что-то переложили — ещё один тихий стук, — но не мог понять, что именно. А потом матрас прогнулся снова, и горячие ладони легли на его лодыжки. Феликс провёл руками вверх — по голеням, по коленям, по бёдрам, — и его прикосновение было медленным, изучающим, почти благоговейным. Пальцы скользнули под резинку чулок, оттянули её и отпустили с тихим щелчком по коже. Минхо всхлипнул. — Тсс, — прошептал Феликс. — Я только начал. Его ладони двинулись выше. По животу — плоско, с нажимом, — и остановились на рёбрах. Большие пальцы нашли соски и обвели их кругами — медленно, едва касаясь, — и Минхо застонал, выгибая спину. Он не видел, как Феликс смотрит на него, как его глаза темнеют от желания. Но он чувствовал, как член подрагивает и сочится смазкой на живот, как пробка внутри пульсирует, как каждое прикосновение отдаётся электрическим разрядом в позвоночник. Феликс наклонился и прижался губами к его груди. Поцеловал левый сосок — с языком, с оттяжкой, — и Минхо вскрикнул. Потом правый. Потом провёл языком по грудине, по солнечному сплетению, по животу — ниже, ниже, — и остановился в миллиметре от основания члена. — Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо сейчас? — спросил он, и его дыхание обожгло влажную головку. — Да... папочка, пожалуйста... — Ты хочешь, чтобы я был грубым? Чтобы я брал тебя так, как ты просил все эти недели? — Да... да... — Потерпи, — прошептал Феликс, и его голос стал ниже, опаснее. — Сначала ты получишь то, что заслужил. Он отстранился, и матрас выпрямился. Минхо услышал, как он садится на край кровати. А потом сильные руки подхватили его за талию, перевернули и уложили животом на горячие, твёрдые колени. Минхо ахнул от неожиданности. Его лицо уткнулось в шёлк, колени упёрлись в пол с одной стороны коленей Феликса, ладони — с другой. Задница оказалась выставлена вверх — открытая, беззащитная, всё ещё влажная. Юбка задралась до лопаток. Он не видел ничего, только темноту шёлковой ленты, но чувствовал всё: как горячая ладонь ложится на его ягодицу, поглаживает, сжимает, разминает. — Сначала я разогрею тебя, — сказал Феликс. — А потом мы начнём считать. И его ладонь обрушилась на левую ягодицу с сочным, хлёстким шлепком. Ладонь. Горячая, тяжёлая. Минхо вскрикнул и дёрнулся, но Феликс придержал его за поясницу, не давая соскользнуть. Второй шлепок — по правой. Третий — снова по левой, но ниже, ближе к бедру, туда, где кожа была самой чувствительной. Четвёртый. Пятый. Феликс шлёпал его методично, не быстро, но и не давая передышки, и с каждым ударом кожа становилась горячее, чувствительнее. Ладонь ложилась то на одну ягодицу, то на другую, то на обе сразу, и Минхо уже не считал — просто всхлипывал, вжимался лицом в простыни и чувствовал, как задница горит ровным, тягучим жаром. А потом ладонь исчезла. Тишина. Только их дыхание — его, громкое и прерывистое, и Феликса, тяжёлое и частое. Минхо лежал животом на его коленях, дрожал и ждал. Он слышал, как Феликс что-то взял с тумбочки. Что-то деревянное. Он не видел — но догадался. И от этой догадки внутри всё сжалось. Холодное дерево скользнуло по его горящей ягодице. Его щëтка. Та которой он так любит расчёсывать волосы по утрам. Тяжëлая, жëсткая. — А теперь, — сказал Феликс, и голос его был низким, как рокот, — я хочу, чтобы ты считала, малышка. Будь умничкой, не сбивайся со счёта, или я добавлю ещё пять шлепков за каждый раз. Не буду говорить, сколько тебя ждёт. Но в ближайшую неделю сидеть ты точно не сможешь. Он провёл расчёской по обеим ягодицам — холодное дерево на разогретой, горящей коже, — и Минхо задержал дыхание. — И помни: если больше не сможешь терпеть, скажи стоп-слово, и я остановлюсь. Ты помнишь его? — Да, папочка. — Умница. — Феликс погладил его по пояснице, успокаивая. — Тогда начинаем. Он замахнулся. Первый удар расчёской обрушился на левую ягодицу — неожиданно острый и колючий, — и Минхо вскрикнул, подаваясь вперёд. Жёсткая щетина вонзилась в разогретую кожу сотней мелких иголок и исчезла, оставив после себя жгучий, пульсирующий след. Тело дёрнулось, пальцы вцепились в шёлк, но Феликс придержал его за поясницу, не давая соскользнуть с колен. — Считай, — голос его был холодным и ровным. — Один, — выдохнул Минхо. Второй удар — по правой. Сильнее. Минхо закричал, чувствуя, как ягодица вспыхивает новым очагом боли, и на этот раз боль была глубже — она уходила куда-то под кожу и расходилась оттуда волнами жара. — Два. Третий пересёк оба предыдущих следа — по центру, где кожа была самой чувствительной. Минхо всхлипнул, закусывая губу, и слёзы наконец прорвались — потекли по щекам, впитываясь в шёлковую повязку. Четвёртый пришёлся ниже, туда, где ягодица переходила в бедро, и отозвался особенно остро. Пятый — снова по левой, по уже горящему следу. Шестой — по правой, и Минхо заскулил, вжимаясь лицом в шёлк. — Четыре... пять... шесть... Феликс не давал передышки. Седьмой удар опустился поперёк обеих ягодиц, и Минхо выгнулся, захлёбываясь криком. Восьмой — ниже, по самому чувствительному месту. Девятый — снова по центру. Десятый — финальный в этой серии, самый сильный, — и Минхо сорвался. — Десять... папочка, пожалуйста... — он рыдал в голос, уже не сдерживаясь, и слёзы капали на шёлк, а пальцы сжимали простыни до побелевших костяшек. — Пожалуйста — что? — голос Феликса прозвучал спокойно, но с той самой хрипотцой, которая выдавала, что он тоже на пределе. — Я... я не могу больше... — Можешь. — Ладонь легла на его поясницу, погладила, успокаивая. — Ещё десять. Половина уже позади. Ты справишься. Ты же хочешь быть хорошей девочкой для папочки? — Да... — всхлипнул Минхо. — Да, хочу... — Тогда считай дальше. Одиннадцатый. Двенадцатый. Феликс сменил ритм — теперь он бил реже, но тяжелее, давая Минхо прочувствовать каждый удар до конца. Тринадцатый пришёлся на внутреннюю сторону ягодицы, и Минхо вскрикнул без голоса, одним лишь выдохом. Четырнадцатый — поперёк всех предыдущих следов, заставляя кожу вспыхнуть новым пожаром. Пятнадцатый. — Пятнадцать... — голос Минхо был уже едва слышен. Шестнадцатый. Семнадцатый. Он больше не кричал — только всхлипывал и считал, и каждое число давалось ему с трудом. Восемнадцатый удар опустился на то место, где ягодица встречалась с бедром, и Минхо задрожал всем телом, чувствуя, как боль расходится волнами по позвоночнику. Девятнадцатый — короткий, резкий, хлёсткий. А двадцатый — финальный, самый сильный, поперёк обеих ягодиц сразу, — выбил из него остатки воздуха. — Двадцать... И тишина. Минхо обмяк на коленях Феликса. Его тело дрожало мелкой, непрекращающейся дрожью. Задница горела одним сплошным огнём. Член всё ещё был твёрдым — прижатым к бедру Феликса, пульсирующим, мокрым от смазки. Он не мог больше говорить. Только дышал — часто, прерывисто, всхлипывая. Феликс отложил расчёску. Глухой стук дерева о тумбочку прозвучал как сигнал: всё. — Всё, — сказал он, и голос его изменился. Холод исчез. Осталась только нежность — глубокая, обволакивающая. — Всё закончилось. Ты справилась. Ты моя умница. Он осторожно, стараясь не касаться наказанной кожи, подхватил Минхо на руки и переложил на кровать — на живот. Минхо уткнулся лицом в подушку и продолжал всхлипывать — тихо, прерывисто, уже не от боли, а от пережитого. Феликс сел рядом и начал гладить его по спине — медленно, нежно, едва касаясь. Потом наклонился и поцеловал между лопаток. Потом — в затылок, туда, где всё ещё держалась шёлковая лента. — Тише, малышка, — шептал он. — Всё хорошо. Ты так стойко выдержала. Так прекрасно постаралась для меня. Он осторожно развязал ленту. Минхо зажмурился от света и открыл глаза не сразу. Когда он наконец посмотрел на Феликса, в его взгляде было всё: боль, облегчение, благодарность. И желание. Всё ещё острое, пульсирующее желание. Феликс увидел это. Его глаза потеплели. — Ты всё ещё хочешь? — спросил он тихо. — Да, папочка, — голос Минхо был сиплым, но твёрдым. — Пожалуйста. Теперь — как я просил. Феликс наклонился и поцеловал его — нежно, чувствуя на губах соль слёз. — Хорошо. Теперь ты получишь всё, что хотела. Он встал с кровати. Ремень звякнул. Джинсы упали на пол. Минхо лежал, всё ещё дрожа, и ждал. И когда матрас прогнулся под чужим весом, когда горячее тело накрыло его сзади, он выдохнул с облегчением. — Больно? — спросил Феликс, касаясь губами его уха. — Да. Но я хочу ещё. — Тогда держись. Феликс не стал ждать. То, что копилось неделями, — весь этот страх, вся эта сдерживаемая тьма, всё это желание, которое он задавливал в себе с того самого дня в «Параллаксе», — прорвалось в одно мгновение. Минхо лежал перед ним на животе: наказанная задница горела алым, растянутая дырочка блестела от остатков смазки, бёдра в чулках дрожали, и он был открыт, влажен — но не расслаблен. После порки его тело пережило слишком много: мышцы сжались, вход стал тугим, и от былой растянутости после пробки осталось только воспоминание. Он был готов — но по-другому. Так, как бывает готово тело, прошедшее через боль и ставшее от этого ещё более чувствительным. Феликс взял его за подбородок и развернул его лицо к себе. Минхо посмотрел на него — глаза ещё влажные от слёз, губы распухшие, искусанные, — и в этом взгляде было всё: доверие, желание и полная, абсолютная капитуляция. — Стоп-слово, — сказал Феликс тихо, но твёрдо. — Повтори. — Красный, — выдохнул Минхо. — Если я зайду слишком далеко — скажи. Я остановлюсь. Ты мне доверяешь? — Да, папочка. Я тебе доверяю. Феликс отпустил его подбородок. Положил ладонь на затылок и прижал лицом к шёлку — не грубо, но властно, фиксируя. Минхо всхлипнул, чувствуя, как матрас холодит разгорячённую щёку, как спина прогибается сильнее. Он не видел, что делает Феликс, — только слышал его дыхание, чувствовал его колени между своих разведённых бёдер, — а потом головка члена упёрлась в сжатый, тугой вход. Феликс толкнулся внутрь. Минхо закричал. Это было не так, как с пробкой. Пробка была гладкой, прохладной, она входила медленно и оставалась на месте. Член был горячим, твёрдым, живым — и он входил без подготовки, без дополнительной смазки, кроме той, что осталась на стенках. Мышцы, сжавшиеся после порки, сопротивлялись, не пускали, а потом сдались — резко, одним рывком, — и Феликс вошёл до самого основания. Минхо почувствовал, как его растягивает изнутри — остро, интенсивно, до искр, — и боль от наказанной задницы, о которую ударились бёдра Феликса, смешалась с этим ощущением в один сплошной пожар. Феликс не дал ему времени привыкнуть. Он вышел — почти полностью, оставляя только головку, — и вошёл снова. Сильно. С весом. Кровать дёрнулась, изголовье ударилось о стену, и этот глухой стук задал ритм — грубый, неумолимый. — Вот так ты хотел? — прорычал Феликс, подаваясь вперёд и накрывая его тело своим. — Вот так? Грубо? Без жалости? Без «тебе не больно»? — Да... да, папочка... именно так... Он взял Минхо за бёдра — туда, где кожа ещё не была наказана, — и начал двигаться по-настоящему. Не медленно, не плавно — жёстко, резко, с оттяжкой. Каждый толчок вбивал Минхо в матрас, выбивал воздух из лёгких, и он уже не стонал — он кричал в голос, не сдерживаясь. Сжатые мышцы обхватывали член Феликса так туго, что каждое движение ощущалось с удвоенной силой — и для Минхо, и для него самого. Феликс стонал сквозь зубы, чувствуя, как теснота эта сводит его с ума, как желание становиться грубее затапливает разум. Он отпустил его бедро и замахнулся. Ладонь опустилась на наказанную ягодицу с сочным, хлёстким шлепком — по багровой, горящей коже, по следам от щетины. Минхо вскрикнул и задрожал, и Феликс сделал это снова — шлепок, ещё один, — и каждый раз член внутри Минхо пульсировал в такт ударам. Боль и удовольствие сплелись в один неразрывный узел где-то глубоко в животе, и Минхо уже не различал их. — Ты моя, — прорычал Феликс. — Повтори. — Я твоя... твоя, папочка... — Кто ты? — Я твоя шлюха... твоя... только твоя... — Громче! — он толкнулся особенно глубоко, и Минхо закричал. — Я твоя шлюха! Твоя! Только твоя! Феликс наклонился ниже. Его грудь прижалась к спине Минхо — горячая, влажная от пота, — и он провёл губами по позвоночнику. Поцеловал между лопаток — жадно, с языком, — а потом запустил пальцы в блондинистые волосы на затылке Минхо, сжал их в кулак и потянул назад, заставляя прогнуться ещё глубже, запрокинуть голову, открыть шею. Минхо всхлипнул, чувствуя, как натягиваются корни волос, как остро и сладко это отдаётся где-то внизу живота. — Вот так, — прошептал Феликс ему в ухо, не прекращая двигаться. — Открытый. Беззащитный. Мой. Он вошёл особенно глубоко и замер там, пережидая, пока Минхо привыкнет. Его зубы прихватили мочку уха — не сильно, но ощутимо, — а потом он вышел и вошёл снова, и ритм возобновился. Жёсткий. Быстрый. Неумолимый. Феликс вдруг вышел полностью — резко, одним движением, — и перевернул Минхо на спину. Не заботливо, не нежно — схватил за бедро и плечо и перебросил, как тряпичную куклу. У Минхо перехватило дыхание от неожиданности. Он оказался лицом к Феликсу — открытый, беззащитный, с разведёнными ногами, — и увидел его глаза. Чёрные. Голодные. Дикие. И полные такой любви, что у Минхо сердце сжалось. Феликс налёг сверху, упираясь ладонями по обе стороны от его головы. Его бёдра раздвинули колени Минхо шире, и он вошёл снова — одним резким движением, до основания. Теперь, в этой позе, член входил под другим углом — прямо по простате, — и Минхо закричал, выгибаясь под ним. Его ноги обхватили бёдра Феликса, пальцы вцепились в его плечи, оставляя следы ногтей. Феликс перехватил его запястья одной рукой и прижал их к матрасу над головой. Минхо больше не мог двигаться — только лежать и принимать. Беспомощный. Открытый. Полностью под его контролем. — Вот такой ты мне нравишься, — прошептал Феликс, глядя на него сверху вниз. — Беспомощный. Мой. Он наклонился и поцеловал Минхо — жёстко, кусая губы, проталкивая язык глубоко, — и одновременно с этим его свободная рука легла на горло. Не сжала — пока только легла. Пальцы обхватили шею Минхо, чувствуя, как бьётся пульс, как двигается кадык, как вибрируют стоны. Феликс оторвался от его губ и посмотрел в глаза. — Ты мне доверяешь? — Да, папочка... Пальцы сжались. Не сильно — ровно настолько, чтобы перекрыть кровоток, но не дыхание. Минхо почувствовал, как мир начал сужаться до точки, как собственное сердцебиение стало громче, как каждое движение Феликса внутри него ощущается острее, ярче, запредельнее. Он не мог говорить — только всхлипывать, только смотреть в эти чёрные глаза, только чувствовать. Феликс двигался в нём, и его хватка на горле пульсировала в такт толчкам. Сжалась — толчок внутрь. Ослабла — выход. Контроль. Полный, абсолютный контроль, который он отдавал Феликсу добровольно, и от этого удовольствие становилось только глубже. — Я сейчас... — прохрипел Минхо, и его голос был едва слышен. — Папочка, я сейчас... — Кончай, — приказал Феликс. Он отпустил горло и вместо этого обхватил член Минхо ладонью. Провёл по стволу — грубо, быстро, без смазки, кроме той, что сочилась из него самого. Его бёдра ускорились, вбиваясь глубже и глубже, и Минхо сорвался. Оргазм прокатился по нему волной — сильной, ослепляющей, — и он кончил с криком, выгибаясь под Феликсом. Сперма выплеснулась на его собственный живот, на ладонь Феликса, на сбитый шёлк. Тело сжалось вокруг члена, пульсируя, и Феликс застонал, чувствуя эту пульсацию. Минхо рухнул на матрас, тяжело дыша и дрожа. Перед глазами плыли цветные пятна. Тело всё ещё пульсировало отголосками оргазма, и каждое прикосновение — даже воздуха, даже шёлка — отдавалось гиперчувствительностью. Член начал опадать, но всё ещё был полутвёрдым — чувствительным настолько, что Минхо казалось, будто с него содрали кожу. Феликс дал ему ровно три вдоха. А потом вышел — Минхо застонал от этого движения, от того, как пустота сменила наполненность, — и закинул его ноги себе на плечи. — Нет... папочка... я не могу... слишком... — Минхо всхлипнул, но его тело предало его. Бёдра сами раздвинулись шире, спина прогнулась, и дырочка, всё ещё влажная и растянутая, сжалась в ожидании. — Можешь, — голос Феликса был низким, но в нём, где-то глубоко, пробивалась нежность. Он вошёл снова — теперь под новым углом, глубже, — и Минхо закричал. — Ты хотел, чтобы я не сдерживался. Так принимай. До конца. Он начал двигаться. Теперь — без удушения, без рывков, но так же глубоко и неумолимо. Каждый толчок отдавался в теле Минхо электрическим разрядом. Гиперчувствительность превратила каждое прикосновение к простате в острую вспышку — не боль, не удовольствие, а что-то третье, чему не было названия. Он плакал, не сдерживаясь, и слёзы текли по щекам, но он не просил остановиться. Он не хотел, чтобы это прекращалось. Феликс наклонился, не прекращая двигаться, и поцеловал его — теперь нежно, почти благоговейно. Поцеловал в губы, в щёку, в мокрые ресницы, слизывая слёзы. Его ладонь легла на щёку Минхо, погладила, и этот контраст между грубостью толчков и нежностью прикосновений сводил Минхо с ума. — Ты в порядке? — прошептал Феликс. — Кивни. Минхо кивнул — слабо, но осознанно. И Феликс продолжил. Он ускорился. Теперь его движения стали рваными, сбитыми, и контроль, который он держал весь вечер, начал ускользать. Пот капал с его лба на лицо Минхо. Мышцы горели. Он уже не думал — он просто брал, вколачиваясь в это податливое тело, и перед глазами всё плыло. — Я кончаю... — прорычал он, и это было единственным предупреждением. Он вошёл до конца — глубоко, до самого основания, — и замер там, изливаясь внутрь Минхо горячей, пульсирующей волной. Его тело сотрясала дрожь, и он упал на Минхо, прижимаясь лбом к его лбу, тяжело дыша. И в этот момент Минхо кончил во второй раз. Сухо. Резко. С криком, который сорвал горло. Его член дёрнулся и выплеснул несколько капель, и всё тело сжалось в одной сплошной судороге, которая длилась и длилась — бесконечно, запредельно, невыносимо. Удовольствие было таким острым, что граничило с болью, — и он не выдержал. Мир погас. Тело обмякло под Феликсом. Руки соскользнули с его плеч и упали на шёлк. Голова откинулась набок. Дыхание стало медленным и поверхностным. Лицо — расслабленное, почти умиротворённое, с мокрыми ресницами и распухшими губами, — не выражало ничего, кроме абсолютного покоя. Феликс замер. Член всё ещё был внутри — опадающий, чувствительный, — но это уже не имело значения. Он смотрел на Минхо — на его бледное лицо, на безвольно лежащие руки, на едва вздымающуюся грудь, — и тьма отступала. Медленно, неохотно, как отлив, оставляя после себя холодный, липкий страх. — Минхо? — тишина. — Минхо! Он вышел из него — резко, почти в панике, — и склонился над ним. Коснулся щеки — холодной. Провёл ладонью по груди — сердце билось, но медленно. Взял его лицо в ладони и прижался лбом к его лбу. — Малыш... малыш, проснись... — его голос дрожал. Он гладил его по щекам, целовал в висок, в веки, в уголки губ. — Пожалуйста. Прости меня. Прости, я опять... я снова зашёл слишком далеко... я не должен был... Он говорил и говорил, сам не слыша себя, и в его глазах стояли слёзы — те самые, которые он не проливал с того дня в «Параллаксе». Он держал Минхо за руку, переплетая пальцы, и чувствовал, какой она была безвольной, и внутри всё сжималось от ужаса. Он сделал это снова. Он потерял контроль. Он причинил боль тому, кого любил больше всего. Тому, кто доверял ему. Прошло несколько секунд — или минут, он не знал, — и ресницы Минхо дрогнули. Он открыл глаза — медленно, с трудом, — и встретился взглядом с Феликсом. В его глазах не было ни страха, ни упрёка, ни боли. Только тёплая, усталая, абсолютно счастливая пустота. Как будто он побывал где-то очень далеко и только что вернулся. — Папочка... — голос был сиплым, едва слышным, но уголки его губ дрогнули в улыбке. — Ты... ты плачешь? Феликс не ответил. Он смотрел на него, и слёзы катились по его щекам — молча, беззвучно, — и падали Минхо на лицо. — Эй... — Минхо потянулся — с трудом, преодолевая слабость, — и коснулся его щеки кончиками пальцев. Рука дрожала, но жест был уверенным. — Не плачь. Всё хорошо. Я в порядке. — Ты потерял сознание, — голос Феликса сорвался. — Я... я опять... — Ты дал мне именно то, о чём я просил, — перебил его Минхо. Он говорил тихо, но твёрдо, и его пальцы гладили мокрую щёку Феликса. — Ты перестал бояться. Ты был собой. Настоящим. Это было... идеально. Честно. Лучшее, что у нас было за последние месяцы. — Но ты... — Я в порядке. — Он взял ладонь Феликса и прижал к своей груди, туда, где всё ещё часто, но ровно билось сердце. — Чувствуешь? Я здесь. Я с тобой. Я никуда не ухожу. Феликс склонился над ним и уткнулся лбом в его плечо. Его плечи дрожали. Он всё ещё всхлипывал — тихо, беззвучно, — и Минхо запустил пальцы в его волосы и гладил, гладил, успокаивая, перебирая влажные пряди. — Я люблю тебя, — прошептал Феликс куда-то в его ключицу. — Я знаю, — Минхо закрыл глаза и улыбнулся. — И я люблю тебя. Всего. Даже того, кого ты боишься. Особенно того, кого ты боишься. Понял? Феликс не ответил. Но его дыхание становилось ровнее. Пальцы, сжимавшие плечо Минхо, расслабились. Он поднял голову и посмотрел на него — на осунувшееся, усталое, но сияющее лицо, — и в его груди что-то медленно, неотвратимо отпустило. Впервые за долгие месяцы. — Я чуть не остановился, — прошептал он. — Когда ты потерял сознание... я думал, что убил тебя. — Не убил. — Минхо потянулся и поцеловал его в губы — легко, едва касаясь, как дуновение. — Сделал меня счастливым. Это другое. Феликс осторожно, стараясь не потревожить его, лёг рядом и притянул Минхо к себе — боком, так чтобы наказанная кожа не касалась простыней. Минхо прижался к нему всем телом — без страха, без колебаний, — и уткнулся носом в его плечо, вдыхая родной запах. Член всё ещё был влажным, задница горела, синяки расцветали на бёдрах и запястьях, но ему было всё равно. Он был там, где хотел быть. Они лежали в тишине. За окном шёл дождь — тихий, монотонный, — и его шорох смешивался с их дыханием. Чёрный шёлк под ними был смят, влажен и хранил следы всего, что между ними было — спермы, смазки, слёз. Завтра будут ванна, персиковая пенка, нежные прикосновения и долгие разговоры. Феликс поцеловал его в макушку и закрыл глаза. Дождь за окном всё шёл — тихий, мирный, — и в комнате, где ещё недавно звучали крики и стоны, теперь было только их дыхание. Медленное. Спокойное. Общее.