Принц бабочек-однодневок

Колыбель сна медленно отпускает тело, все еще раскачивающееся на ее мягких волнах. Воздух пахнет солнцем и зеленью, хрустящей под руками и ногами, и наполняет легкие теплом. Звук лета — особая разновидность тишины, нашептывающая на ухо тайны, хлопающая мягкими крылышками, неслышно перебирающая волосы. Реальность мягкими толчками прорезает ощущение сна, отнимая его по капле до тех пор, пока Джисон не открывает глаз. Ресницы трутся о страницы книги, наброшенной на лицо. Джисон вздыхает и подхватывает её, вознося над собой; на пожелтевших квадратных листах изображены крупные бабочки, нарисованные вручную (вероятно, выведенные тонким металлическим пером, с острия которого стекала крохотная капля туши), вокруг оставлены записи, сделанные изящным почерком. Джисон находит смутно знакомыми аккуратные завитки и петельки, завершающие почти каждую вытянутую букву, но в голову так и не приходит, кому они могли бы принадлежать. Не Джисону — уж точно, он никогда не отличался терпеливостью. Его старые школьные тетрадки из младших классов выглядят хорошо только со стороны обложки, которую подписывала мама. А то, что творится под ней — бардак полнейший. Кривые буквы скачут по строкам так, будто играют в чехарду, огибая пятна от синих чернил ручки. С тех пор мама ласково зовет Джисона «торопыжкой». Сколько бы мальчику ни напоминали, он никак не мог усидеть на месте и вечно куда-то рвался: скорее закончить домашку, помыть посуду, выбежать на улицу, покричать с друзьями и вернуться домой, чтобы искупать чумазое лицо и провалиться в сон. Только в этом состоянии Джисон был спокойным. Но к утру заводился вновь, как моторчик с нескончаемой энергией, и шустренько решал свои ребяческие дела, ввязываясь в драки, ссорясь, заводя близких друзей. Так и вырос, закончив школу с небрежным, но отличием, поработав где ни попадя и попробовав все, до чего дотянулись загребущие ручки. Джисон жил так, что земля трещала под ногами — на полную катушку. Теперь ничего не трещит, мир будто на мгновение остановился. Ушей достигает лишь отдаленный звук ручья, пение птиц и нескончаемый хруст хлопающих о воздух крыльев, жужжание пчел. Джисон хочет вскочить на ноги, закричать во все горло и на пару секунд разбить приятную тишину — посмотреть, что будет дальше. Продолжат ли бабочки так бессмысленно порхать или встрепенутся, чтобы наконец заняться чем-нибудь? Вместо этого парень лениво отбрасывает книжку и поднимается на ноги, зевая в кулак, позволяя теплому ветру обнять себя. История о бабочках остается где-то в высокой траве. Над огромным цветочным лугом, края которого не видно ни с одной из сторон, повисли подрумянившиеся на солнце облака. Высокие цветы щекотали под коленками и трепыхались на ветерке, пока бабочки кружили над их разноцветными лепестками. Посреди зеленого океана застыл деревянный корабль: купа деревьев, возвышающаяся над всем и отбрасывающая густую тень на растения, медленно плывущая в разные стороны. В листве проглядываются домики, но издалека Джисон различает только их уютные крыши. Ноги сами понесли его к островку. Чем ближе становились деревья, тем больше мельчал Джисон в преддверии их могущества. Деревья оставались на месте, плотно сцепившись корнями друг с другом и с землей, но их пышущие жизнью кроны волновались, подражая ветру. Дома, тут и там выросшие на ветках, как наросты грибков-чага, походили на игрушечные — словно малыш подвесил их и раскрасил огромной кистью. Чтобы разглядеть все лестницы и канаты, деревянные мостики и веревочные сетки, Джисону пришлось запрокинуть голову. Свет осколками осыпался через плеши в листве и щекотал любопытные глаза. Он подошел к одному из стволов, овитому узкой винтовой лестницей из толстых палок, и принялся аккуратно забираться наверх. Конструкция покачивалась под ногами, но держалась крепко, уводя все выше и выше от земли и луга, превратившегося в необъятный океан цветных пятен. Наверху будто дышалось легче. Листва мерцала изумрудными тенями, листья ласково прикасались к коже, обнажив тонкие жилки. Джисон огляделся и заметил, что все дороги ведут в сердцевину, к главному домику. Он пересек мостик, зависший над зеленым морем, не оглядываясь вниз — падать было высоко, но не долго. Вряд ли добрый ветерок подхватит его, как пушинку, и поднимет обратно. Рука сама вцепилась в гладкий поручень, ноги неспешно переступали по доскам. Кое-как Джисон добрался до широкой круговой платформы. Из люка домика, расположенного почти на самой верхушке деревьев, свисала ненадежная веревочная лесенка из колышек разных цветов. Он зажмурил глаза и задержал дыхание, пока забирался по ней. Птицы свистели совсем рядом, стволы покачивались, дом терпеливо скрипел. В маленькой комнате было празднично и темно. На полу лежали конфетти и блестящая мишура-дождик, след от которых вел к толстому пушистому одеялу, укрывающему пол, горе подушек и собранных в кучу покрывал. На крупных ветках, проходивших сквозь сооружение, висели флажки, фонарики и рисунки, прилепленные на цветной скотч. Прямоугольный отрезок света падал прямо на кучу тонких лоскутных одеял, на каждом кусочке которого были вышиты зверята и растения. У кого-то явно слишком много свободного времени, которое можно тратить на такую ерунду. Наверняка в одном из деревянных ящиков, рядом с которым сгрудились кружки и тарелки с крошками, спрятаны разноцветные нитки, иголки и пяльцы. Джисон подобрался ближе и заметил шевеление. Он обошел одеяла кругом, переступая через складки, и увидел лицо, высунувшееся наружу. Красивый нос спрятавшегося незнакомца и тонкие приоткрытые губы едва шевелились от дыхания. Он сопел так сладко, как настоящая сказочная принцесса, лежащая на облачной перине. Значит, дом был его замком, скрытым от посторонних глаз на высоте дерева. Похоже, Джисону повезло добраться до вершины. Но Джисону не нравится такой расклад дел. Жизнь за стенами течет и быстро меняется, пока кто-то спит. Он садится рядом и аккуратно тянет руки в сторону незнакомца, выпутывая покрывало из его пальцев. Длинные рукава футболки, в которой он отдыхает, высоко задрались, показывая свету совершенно белые плечи, не тронутые солнцем. Джисон с ужасом понял, что парень перед ним совсем не гуляет и, похоже, проводит все время в полумраке. — Просыпайся, — Джисон аккуратно касается плеча, — На улице так светло и весело, ты не можешь спать дальше. — Нет, не хочу, — бурчит он в ответ, — Дай мне отдохнуть и набраться сил. — Каких еще сил?! Зачем они тебе, если ты их даже не тратишь, — возмущается Джисон, во всю тормоша незнакомца. Джисону стало скучно, он не хотел сидеть здесь один. — Ты не можешь угомониться еще на пару минут? Посмотри, как тут красиво, — зевает он, так и не открывая глаза, — Ложись рядом, погрейся. Нам некуда спешить. — Как это некуда?! — вопит Джисон, — Нужно столько всего успеть: сходить на реку, побегать по лугу, раскачаться на качелях так, чтобы коснуться пальцами ног неба. Джисон не замечает кружащих в воздухе бабочек, едва слышимого шуршания их крыльев. Не видит пыльцы, летающей в лучах солнца и не успевает насладится запахом лета. — Хорошо, — неохотно соглашается очнувшийся ото сна парень. Он поднимается с места на подгибающихся от слабости руках и хлопает ресницами, с которых сыпется пыльца, — Но после ты дашь мне отдохнуть? Только и остается, что пожать плечами. Когда-нибудь Джисон устанет и сам, и им придется взять перерыв. Парень поднимается с нагретого места и с недовольным видом плетется в сторону стены, к которой приставлен свернутый зонтик. Он берет его в руки и шлепает босыми ногами по полу, еле поспевая за Джисоном, покинувшим дом через люк. — Меня зовут Джисон! А тебя?! Как тебя зовут? — кричит Джисон снизу, подставляя руки, чтобы удержать нового друга, если он свалится. С длинным зонтиком в руках тот карабкался очень неуклюже, придерживая не пойми откуда взявшуюся панаму на голове. — Меня? — зачем то переспрашивает тот, на трясущихся ногах спускаясь вниз, — Минхо. Здесь меня все знают. Все? Кто «все»? Джисон оглядывается в поисках хоть одной живой души, но ему в глаза попадают мелкие семена и безобидные букашки. За пределами купы не видно и не слышно ничего, кроме звонкого журчания реки. Они продолжают спускаться ниже. Минхо несколько раз цепляется за Джисона, чтобы устоять на месте — он кажется вялым и хиленьким, как будто в любой момент может свалиться с ног. Ступив на твердую землю, Джисон выдыхает. Он все-таки помогает Минхо слезть с последней ступеньки и тут же тянет его к длинным веревочным качелям под домиком-замком. — Ты выглядишь таким грустным, — начинает Джисон, подталкивая Минхо, — Поэтому садись первым, я раскачаю тебя. С сомнением покосившись на качели, Минхо откладывает зонт и пытается устроиться поудобнее, крепко схватившись за канаты. Высокая трава щекочет голые пятки, а ветер сносит его панамку за считанные секунды, когда Джисон начинает качать его. — Джисон, мне нельзя падать! — вдруг громко предупреждает Минхо, — Я очень хрупкий! — Меня таким не возьмёшь, — хохочет Джисон в ответ, не замечая страха в чужом голосе. Пряди черных волос Минхо разлетаются в разные стороны от сильных потоков ветра, он испуганно сцепляет лодыжки и закрывает глаза, когда набирает большую высоту. Джисон отбивает себе руки, но продолжает раскачивать его, заглядываясь на то, как ноги Минхо касаются зеленой листвы. В городской жизни нет такой торжественной тишины. Там всегда спешка: ссоры, экзамены, встречи и социальные сети, отнимающие кучу времени. Но Джисон предпочел бы скорее вернуться обратно и продолжить бесконечную гонку с самим собой, чем пропадать в непонятной глуши с Минхо. Он невольно вспоминает, как рывком просыпается, смахнув с экрана телефона уведомление о будильнике, и покидает нагретую постель, оставляя того, кто преданно делит ее с ним, в одиночестве. Как наспех чистит зубы, вертится перед зеркалом и выбегает из квартиры, хлопнув входной дверью и даже не бросив короткого «пока». У него лекции, встречи и подработка, шумные друзья, походы в интересные места — а то, что остается дома, может подождать. Когда Минхо громко кричит, у Джисона от неожиданности закладывает уши. Он быстро бежит, чтобы поймать его или поддержать, но успевает только спасти от болезненного падения, заменяя подушку. Минхо загнанно дышит и испуганно смотрит в глаза напротив, широко раскрыв свои. В них, как рыбы в воде, плавают влажные блики света, сияют цветные капли неба и травы. — Лучше бы дома остался, гулять с тобой слишком опасно, — едва переводя дыхание, шепчет Минхо. На его нос усаживается бабочка, на которую он скашивает глаза. Джисон недовольно поджимает губы и отпихивает его, поднимаясь с места. — Ты всего лишь с качели упал, чего такого? Полежать дома можешь в любой другой день. — Наверное, — неуверенно соглашается Минхо. Джисон тут же ловит его за руку и тянет в следующее место, которое он запланировал посетить. Созревшие одуванчики похожи на свалившиеся с неба облака. Джисон со смехом тянет еле поспевающего парня за собой. Тот все еще пытается удержать на голове панаму и крепче сжимает чужие пальцы, чтобы не отстать. Джисон валится на одуванчики, утягивая за собой спутника, и над ними клубами поднимаются семена, зависшие на паутинке зонтиков. Они удаляются от дома на дереве все дальше и дальше, пока он не становится точкой на горизонте. Солнце в последний раз очерчивает луг, склоняясь к его зеленому хребту. Джисон бесстрашно ступает в реку и заходит в глубокую воду по плечи, махая рукой. — Я не буду, — отпирается Минхо, — Мне надо оставаться сухим, иначе заболею. — Ну вот опять! — недоволен Джисон, — Ты так пропустишь все веселье! — А мне все и не нужно, — тихо отвечает Минхо, едва касаясь воды и ежась от ее прохлады. Он убежал подальше от брызгающегося Джисона и пересек реку по толстому стволу дерева, подпирающему берег ветвистыми корнями. Небо окончательно чернеет. Джисон стянул с себя промокшую майку и бросился на траву рядом с Минхо, прикрывшему глаза от усталости. Вокруг него привычно кружили насекомые, но на этот раз не такие, как днем: темные бабочки с узкими треугольными крылышками, разукрашенными в ночной серый узор. Джисон в любопытстве потянул пальцы к одной из них, но Минхо, будто почувствовав это, одернул его руку: — Даже не думай, — предостерег он, — Чешуйки очень хрупкие, они сразу же обвалятся. — Оу, — Джисон впервые слышит этот факт и немного смущен. Сколько крыльев он попортил за жизнь, когда из любопытства ловил ломких насекомых? — Я не знал, — отчего-то захотелось извиниться. — Ничего, — с улыбкой отвечает Минхо, поднимая маленькое существо к небу на указательном пальце, — У этого луга не так много правил, которые ты должен знать. Во-первых, никогда не трогай бабочек за крылья. Они ранимые. Во-вторых, не рви цветы. Они умрут без почвы. И в-третьих, — Минхо задумчиво глядел в небо, — Защищай Принца. — Кого? Принца? — удивленно переспросил Джисон, поворачивая голову к другу — тот сделал то же самое. — Да. Меня. Все, кто есть на лугу, должны охранять меня. И ты тоже, Джисон, — сведя брови на переносице, серьезно проговорил парень. Джисон рассмеялся, схватившись за живот: — Ты же это только что придумал! — Конечно, я имею на это право. Я же Принц. Чего в этом смешного? — не унимался Минхо. Его взгляд был таким искренним, что Джисон решил подыграть. — Как скажете, Принц. Только где твой замок и свита? — В мой замок ты вероломно ворвался и выкрал меня. А свита скоро прибудет, — прозвучало достаточно убедительно. — Ты меня извини, но я не верю. Ни капельки, — утирая глаза от проступивших слез и все еще посмеиваясь, ответил Джисон. Утром Джисон понял, что очень проголодался. Пришлось разрыть траву и отыскать потерянную сумку-узелок, затянутую верёвочками. Он поковырялся в ней, пока Минхо зевал и ворочался, и раздобыл пару сэндвичей и бутылку сока. Было немного странно, что потерянный узелок так быстро нашелся, но есть хотелось сильнее, чем думать о загадках. Может быть, луг оказался щедрым, и решил побаловать гостя. — Держи, — Джисон протянул хлебные тосты, между которыми виднелись розовые кусочки ветчины и сыр, своему новому другу, но Минхо мотнул головой и мягко оттолкнул руки. — Можно? — он указал на стеклянную бутылку, и Джисон, пожав плечами и жуя, протянул его, — Я не могу есть простую еду. В мой рацион входят: нектар, сок, медовая вода, фрукты, — перечислял он, откручивая крышку и делая несколько большущих глотков. — Какая ужасная диета, — возмущается Джисон, — Так вот почему ты такой слабенький. Луг, оперенный солнцем, колышется. Его волны бьются о локти и коленки, разнося аромат цветов во все стороны. Джисон отдает и свою бутылку бананово-клубничного сока с мякотью, потому что Минхо выглядит слишком уж усталым. Его щеки покрываются румянцем, а нос краснеет из-за солнца за считанные минуты. — Ну и как тебе здесь, нравится? — ласково спрашивает Минхо, сдвигая пряди с чужого лба. С его тонких пальцев бабочка перебегает на чужие волосы, расправляя красивые крылья. Следом он протягивает руку в воздух, и насекомые сами приземляются на ладонь, добровольно перебегая туда, куда указывает Минхо. Крылатые и впрямь облепляют его, как большой раскидистый цветок, в пыльце которого можно искупать хоботок. На голове Джисона шуршит живой венок, хлопающий десятками разноцветных крыльев с перламутровыми узорами. Он бы посмотрел, к какому виду принадлежат все эти бабочки, если бы не потерял книжку. Минхо смотрит на него блестящими глазами, с улыбкой наблюдая. — Вчерашний день был веселым, — признается наконец Минхо. Джисон не отвечает. Время на миг замирает. В теплом голубом воздухе кружат две маленькие бабочки, сцепившись и трепеща. Они вальсируют, скребут лапками и поднимаются выше и выше, как пушинки. Но вскоре плавный танец останавливается, и насекомые падают на траву. Джисон чувствует, как от увиденного болезненно сдавливает грудь. — Они сейчас поднимутся, да? — с надеждой спрашивает Джисон, боясь протянуть руку, чтобы не сломать их. Ведь не может быть, чтобы что-то настолько красивое и легкое, на мгновение озарившее горизонт, погибало? — Нет, — с тонкой улыбкой отвечает Минхо, аккуратно подняв бабочек на ладонь, — Эти танцевали в последний раз, для тебя. Хотели, чтобы ты обратил внимание. Понравилось? — Красиво, — шепчет Джисон, а на глазах почему-то выступают слезы. — Не переживай, это нормально, — просит Минхо, сжимая чужую руку, но Джисон яростно мотает головой, из-из чего крылатое облако с шелестом поднимается в воздух. — Минхо, побежали дальше? Еще дальше, пока луг не закончится, — просит парень. — Я не могу, Джисон. Мне нельзя уходить от дома слишком далеко. — Пожалуйста! Не оставляй меня сейчас, — жалобно просит Джисон, цепляясь в чужие плечи. Минхо охает и заламывает брови, заглядывая за спину, где знакомой купы деревьев уже давно не видно. Только бесконечный гладкий простор со всех сторон света. — Хорошо. Бежать по лугу, сжав чью-то руку, было куда приятнее, чем преодолевать все это бесконечное расстояние одному. Они хохотали, перепрыгивая зеленые острова, пока бабочки, привязанные к лодыжкам и запястьям невидимыми нитками, преданно следовали за Минхо. Джисон чувствовал себя счастливым, разделив этот миг с кем-то: он бежал от проблем и горестей, забираясь все дальше. Память рисовала далекие узоры, похожие на те, которыми расшивают тонкий тюль. Кроткие пальцы бегут по спине, касаясь плеча, но дотрагиваются до заплаканного сердца, забытого в спешке. Шум за окном, не заправленная постель, две ломаные фигуры, обведенные белым светом — картинки, похожие на странный, забытый сон. В тон мыслям, небо оборачивается тучами. Минхо виснет на чужом плече и жалуется на то, что устал и хочет домой. Когда накрапывают первые капли, он почти плачет и мечется: — Джисон, мне нельзя попадать под воду! Я заболею! — срывается Минхо, нервно разыскивая зонтик в траве. Но, как назло, луг не выдает очередной подарок. Джисон старается успокоить его, ловит в объятия и приглаживает волосы на макушке, объясняя, что дождь совсем не страшный, но Минхо слабеет, как только на землю обрушивается ливень. Дорога до домика занимает несколько долгих часов. Все это время Джисон тащит потерявшего сознание Минхо на себе, скользя и царапаясь об мокрую траву. Приходится сбросить с ног обувь и изрезать пятки, лишь бы добраться до единственного места, где можно скрыться. Покачиваясь, но не прекращая бег, Джисон видит бабочек, притихших в траве и опадающих на землю. Их крылья тяжелеют и разрушаются от капель воды и порывов ветра. Река рассекает берега, поле распустившихся одуванчиков склоняется к земле, пока деревья громко воют, дожидаясь своего жителя. Джисон почти падает на скользкой лестнице, с которой свисают обломившиеся ветки, но все же добирается до верха. Он делает недолгий привал под одной из крыш и настойчиво бредет к сердцевине дома, где впервые встретил Минхо. Вода застилает глаза и, кажется, трава утопает в ней, становясь красочной водорослью. Самым тяжелым препятствием становится веревочная лестница, трясущаяся под ветром. Джисон снимает с себя Минхо и хлопает его по щекам, надеясь разбудить. Еле ворочая языком, парень просыпается и лезет в домик под грохот грома и мерцание молнии, врезавшиеся в луговую пустоту. Джисон пролезает следом, чтобы удержать Минхо, если тот сорвется. Но парень сам доползает до груды одеял и сворачивается в них плаксивой усталой кучей, прижимая руки и ноги к груди. Потолок забит сотнями бабочек, укрывшимися от дождя, и еще столько же порхает в воздухе, взволнованно окружая Минхо. Джисон подползает ближе, разгоняя назойливых насекомых, и видит, как дрожит промокшее тело. Бабочки лезут в глаза и жалобно хлопают крылышками, когда Джисон аккуратно стягивает с бледного тела мокрую футболку. Взгляд скользит по светлому боку, впалому животу, ребрам, и опускается к спине. Там, свернутые, как дешевенькая клеенка, лежат цветные крылья, плотно прижатые к коже. Джисон тяжело сглатывает и аккуратно переворачивает Минхо на живот, боясь разрушить его своими прикосновениями. Крылья, освободившиеся от преград, потихоньку разворачиваются. Джисон прикасается к ним самой костяшкой пальцев, помогая расцепить слежавшийся участок, но с испугом понимает, что с них осыпалась сверкающая крошка. Он почти плачет от своей неаккуратности — Минхо ведь предупреждал, что крылья бабочек очень хрупкие! Все ближайшие дни он только и делает, что откармливает большую бабочку-Минхо медовой водой и фруктами, заваривает густой сахарный чай. Тот долго приходит в себя и зарывается под одеяла, сложив хрустящие подсохшие крылья и уронив их на пол рядом с собой. Наконец наступает день, когда гроза заканчивается, а лихорадка отступает. Минхо сонно потягивается и встает с нагретого места, хлопая большими крыльями, но, опомнившись, пугливо прячется от взгляда Джисона. — Так ты Принц бабочек? — спрашивает Джисон, наблюдая за тем, как парень ковыряется в ящике у стены. Минхо переодевается в легкую рубашку с рукавами-колокольчиками и глубокими вырезами на спине и груди, не мешающими крыльям. Смех Минхо похож на дребезжание сотни крыльев на ветру. — Да. Принц бабочек-однодневок. — И почему ты скрывал это от меня? — Джисон указал на крылья, мерцающие в свете из окна. — Потому что боялся, что ты ранишь меня, Джисон. Ты не похож ни на кого из тех, с кем я обычно вожусь, — объяснил Минхо, влезая в красивую одежду: брюки, полосатые носки и туфли, — нацепив на уши и шею множество сияющих украшений. В довершение, он надевает на голову венец из ненастоящего серебра. — А с кем ты обычно водишься? — спросил Джисон, осторожно помогая Минхо протиснуть хрупкие крылья через люк домика. Несмотря на старания, с них осыпалось еще больше чешуек, чем раньше. Цветная пыль попала в глаза, и Джисон принялся вытирать их пальцам, на что Минхо отнял его руки, взял щеки в свои и легонько подул, и даже самые мелкие песчинки унесло прочь. — С бабочками, конечно. С моими маленькими принцессами, — ласково отвечает Минхо. Движение больших крыльев тяжелое, они не издают тех же легких хлопков, что крылья обычных бабочек, поэтому Минхо почти не расправляет их. Но когда это происходит, раз в несколько долгих десятков минут, желто-фиолетовый цвет, как узор калейдоскопа, освещает все вокруг. — Если ты Принц, значит есть и Король? — задумчиво тянет Джисон, наблюдая за тем, как насекомые разноцветным вихрем кружат над Минхо, осыпая его пыльцой. — Да, — легко отвечает парень, зажмуривая глаза. Его движения неторопливы. — Где он? — Уплыл, когда исполнил последний танец, — уклончиво ответил Минхо. Время вокруг него текло иначе. Оно пронзало Минхо насквозь и останавливалось, замирая в шелесте листьев и размеренном порхании бабочек. Джисон мог бы смотреть на это целыми днями. — Ты можешь летать? — спросил Джисон, когда они дошли до высокой травы, в которой можно было спрятаться, если присесть. — Нет, конечно нет, — посмеялся Минхо, — Пока не могу. Мне нужно окрепнуть еще немного. Проводить так дни казалось не такой уж плохой затеей: болтая ни о чем, расхаживая по лугу и вдыхая аромат цветов. Дни сменялись ночами, и наоборот, пока Минхо рассказывал Джисону о видах бабочек, их привычках и любимых цветах. Эти истории показались отдаленно знакомыми, но Джисон все никак не мог вспомнить, когда слышал их прежде. Как будто этот мягкий голос всегда окружал Джисона, но он не замечал его и не придавал его присутствию должного внимания. В один из вечеров, когда Минхо снова сидел в домике, укрывшись одеялами, Джисон решил, что его время на лугу прошло. Он молча слез с дерева, с промедлением глядя наверх. В ночь кроны казались черным и холодным существом, поедающим небо. — Джисон! — кричит сверху Минхо, останавливая парня. Пришлось подождать, пока Принц спустится и подойдет ближе: — Ты уходишь? — Да, мне нужно, — со скрипом в сердце отвечает Джисон. Он еще не решил, куда хочет податься, но от чего-то казалось, что оставаться здесь и дальше он больше не может. — Почему? — печально спрашивает Минхо, сжимая чужую теплую руку, — Нам же так хорошо вместе, разве нет? Вокруг одинокий луг, тут нет никого, кроме тебя, меня и бабочек. Останься, Джисон. — Нет, я не могу сидеть с тобой вечно, — отпирается Джисон, откидывая руки Минхо. В его тоне невольно проскальзывает брезгливость, — Я не могу в пустую тратить время, как ты не поймешь? — Разве я — пустая трата времени? — глаза Минхо становятся большими и расстроенными, но Джисон не жалеет, что ужалил его. Так они быстрее поймут, что не подходят друг другу, и легче попрощаются. За этой напускной жестокостью прячется желание сказать «нет, я просто не понимаю тебя», но Джисон держит все при себе. — Ты только и делаешь, что играешь с бабочками и спишь. Это так, — Джисон смакует слова на языке, — Незначительно. Это ничего не дает, ничего не меняет. Ты просто существуешь. Красиво, но глупо. — Глупо? — опустошенно спрашивает Минхо, — Разве это не ты глупо бегаешь туда сюда, пытаешься угнаться непонятно за чем, вместо того, чтобы хоть один разок остановиться и вдохнуть полной грудью? В том, что ты делаешь, есть хоть какой-то смысл? Слова бьют по больным местам, и Джисон решает ответить на эту боль кулаками. Он пихает Минхо в плечи, но тот отталкивает в ответ, сбивая с ног. Разъяренный Джисон цепляет парня за руки и несколько раз ударяет в бока, прежде чем меняет их местами, бросая Минхо на траву. Над лугом разносится почти оглушающий хруст, похожий на звон расколотых веток и разорванных бумажек. Минхо жмет губы так, будто вот-вот расплачется, но продолжает драться в отместку, неумело толкаясь кулаками и дрыгая ногами. Джисон отпускает его, только когда Принц закрывает руками лицо, устав отбиваться. Тяжело дыша и обжигая друг друга взглядами — разными, но одинаково яркими: разбитым и озлобленным, — они поднимаются, чтобы стряхнуть землю и траву. Джисон шипит, прикасаясь к разодранным коленкам, но злобно фыркает в сторону Минхо, тянущемуся к нему. В конце концов Джисон поднимает злой взгляд на чужое замученное лицо, ползет им по очерченным лунным светом крыльям. И вдруг понимает, что на место злобе приходит настоящий ужас. — М-минхо, — заикается он, — У тебя на спине что-то. Парень хмуро разворачивается и несколько раз хлопает крыльями, изменившись в лице. — Что? — глухо спрашивает он, нервно кружась, чтобы разглядеть расправленные крылышки. Надорванный край переднего крыла медленно расползается прямо по шву между цветных сегментов, подползая все глубже к внутренней стороне. Минхо испуганно охает и убегает к домику. Джисон не решается погнаться следом и остановить. Следующие ночи кажутся самыми холодными и долгими за всю жизнь, но решимости подняться наверх так и не появляется. Джисон долго блуждает по кругу, раздумывая над тем, как можно исправить случившееся. Он виноват в том, что забыл, какие крылья хрупкие, какой Минхо хрупкий. Голова болит от того, каким эгоистичным это кажется сейчас, когда Джисон увидел последствия своих действий. Неужели он никогда не думает о том, что делает, хотя это ранит окружающих его людей? Красивых, но таких уязвимых, как хрустальные крылья бабочек — одно неверное движение, прикосновение, грубое слово — и они бесшумно рассыплются, оставив после себя лишь пыльный след. Неужели? Он бредет мимо кустарников и разглядывает тонкие ветки, на которых спит мелкая живность. Бесшумными лапками мелкий паучок плетет сеть, перемещаясь между основными нитями. В лунном свете они блестят, с ниток скатывается несколько капель воды, указывая на их прочность. — Паучок, — шепчет Джисон. Насекомое не слушает его, — Принц сказал мне, что все, что живет на лугу, должно защищать его. Помоги мне, — со второй попытки паук останавливается, повисая на тонкой нитке. Джисон подбирает с земли оторванную дождем ветку, на которую перепрыгивает паук. Он принимается кружится вокруг нее, пока не получается нитяной моток, — Спасибо! — Джисон возвращает уставшее насекомое на сплетенную паутину. Забравшись наверх, Джисон добирается до главного дома, люк в который захлопнут. Он проглатывает волнение и врывается во владения Принца. Минхо прячется в коконе из дрожащих одеял и утирает набегающие слезы с лица. — Минхо, — пробует Джисон, подбираясь ближе, — Прости, я не хотел. Мне очень жаль, — он подходит ближе, присаживаясь рядом. Минхо прячет покрасневшее лицо в ладонях, — Ты злишься на меня, да? — Нет, — жалобно тянет тот, заливаясь слезами сильнее, чем прежде. Он наклоняется и упирается Джисону в грудь головой, — Я должен был стать самой красивой бабочкой, — грустно добавляет он. — И станешь! — уверяет Джисон, — Давай попробуем все исправить. Он вынимает из ящика самую тонкую иголку, в которую просовывает нить через крохотное ушко. Минхо откидывает одеяла и разворачивается спиной, свесив голову. Под тяжестью верхнее крыло разорвалось пополам почти полностью, разрез подполз к спине. — Тебе не больно? — волнуется Джисон. Минхо слабо мотает головой: — В крыльях бабочек нет нервных окончаний. Я их даже не ощущаю, — голос снова надламывается. — Просто постарайся держать их в одном положении. Руки трясутся, когда игла пронзает тонкую ткань крыла. Стежки получаются легкими, чтобы не сморщить полотно, но крепкими. Джисон утирает лоб и аккуратно продолжает работу, вновь и вновь натягивая паутину. Разрыв сокращается и идеально сходится по шву. Когда Джисон приближается к краю крыла, лунный свет из окна пропадает, уступая место солнечному. Покалеченное крыло Минхо выглядит совсем как новое. Шов проглядывается, только если приглядываться, в остальном ничего не выдает раны. Осматриваясь, Минхо бросается Джисону в объятия, обвивая руками шею, и лепечет слова благодарности. — Не стоит, это ведь из-за меня, — неловко отвечает парень. Принц восхищенно хлопает ресницами и вовсю тискает его, лаская щеки ладонями. — Да, но я тоже был не прав, — Минхо звучит тихо, но уверенно, — Если бы не ты, я бы никогда не вышел из своего замка. Делить с тобой дни весело, я никогда не был так счастлив! Сердце Джисона сжимается от этих слов. Он только и делал, что нагло нарушал чужой покой и создавал проблемы, а Минхо, на которого возложен титул и обязанности Принца, называет это счастливыми днями. Этим солнечным днем они решают не выбираться из домика. Колыбель деревьев мягко раскачивает их из стороны в сторону. Минхо заваривает чай и съедает огромную банку меда, варенья и фруктов, будто делает это в последний раз. Джисон смеется над сладкоежкой и решает не трогать его запасы, а тихо посмотреть со стороны, как выглядят будни Принца, скрытого в домике. — Знаешь, Джисон, — начинает Минхо, раскладывая на игральном поле фигурки, — Ничего не происходит просто так. Говорят, даже Луну кто-то поднимает на небо, представляешь? Ты привык жить торопливо, чтобы успеть как можно больше всего и наполнить свой день неожиданностями, придающими красок. А мне по душе однотонный покой. В нем не так много историй и любопытных мелочей, но от этого мой день не становится менее значимым, чем твой. В этой размеренности есть смысл. Ты ищешь то, что удивит тебя, снаружи, а я изучаю то, что скрыто внутри. Одомашниваю пылинки, шепчусь с бабочками и рисую, что придет в голову. Есть люди, которые делают лишь четверть шага вместо десяти возможных, потому что смотрят не вперед, а по сторонам. Они медлят, оступаются и запинаются, боятся, примериваются, сомневаются, робеют и отступают, но постепенно набираются сил. Как неприглядные гусеницы, поедающие листья всю свою жизнь. Но затем наступает момент, когда гусеница линяет и оборачивается в кокон, мгновение перед тем, как ее неловкое тело распадается и исчезает, выпуская на свободу бабочку. Наступает момент, чтобы ярко сиять. В это мгновение появляется то, что ты так ищешь, Джисон. — Что?! Что, Минхо? — Джисон клянчит ответ, проигрывая окончательно, но Принц лишь посмеивается над ним, утягивая в ворох одеял. — Скоро ты поймешь, — Минхо заправляет прядь чужих волос и трется носом об нос, коротко целуя в приоткрытые губы. Это сладкое прикосновение из нектара и пыльцы отправляет Джисона в долгий, приятный сон. Утро застает его в одиночестве. Джисона одолел такой крепкий сон, как никогда в жизни, поэтому еще около получаса он старается прийти в себя и сбросить с конечностей слабость, чтобы оглянуться. Он несколько раз зовет Минхо, но Принц не откликается. Джисон отбрасывает одеяло. Под ним, расправив крылья, сидит большая фиолетовая бабочка, подобной которой Джисон никогда не видел. Он складывает перед ней ладонь и ждет, пока она переползет на нее, хлопая огромными крылышками. Насекомое шевелит усиками, оказавшись перед лицом человека. — Какая красивая, — охает Джисон, — Какого же ты вида? Бабочка перебирает лапками и расхаживает по коже, разворачиваясь к солнцу. На просвет лучей Джисон различает тончайшую линию на крыле, идущую от разделенного на сегменты тела до самого края. — М-минхо? Насекомое поднимается в воздух, вылетая из помещения через открытый люк. Джисон спешно вылезает следом. — Минхо! Это ты? Минхо! Минхо! Джисон старается докричаться до насекомого, но то быстро порхает прочь. Парень почти кубарем валится со всех канатов и лестниц, смиряясь с болью в ногах, и падает на землю. Насекомое делает вокруг него несколько оборотов. — Ты такой красивый! Самый красивый! — восхищается Джисон. Бабочка приземляется на вытянутый палец, расправляя крылья. Они сияют ярче, чем драгоценности. Казалось, что крылатые существа слетелись со всего луга — Джисон никогда не слышал такого громкого шелеста. Все небо над головой светилось яркими красками, будто в нем среди дня искрился фейерверк. Будто дымчатая ткань загорелась, и от нее оторвались сотни языков пламени: яркого и пятнистого. Принц Минхо — так Джисон решил называть эту бабочку — взлетел над землей и неторопливо понесся по лугу, утягивая за собой хрустящий трен из насекомых. Джисон смеялся, когда бабочки играли с ним и садились в его ладони и волосы, с восторгом следил за Принцем, порхающим над всеми, как пастух над разношерстным стадом. Солнце грело ласково, не обжигая плечи. Но даже так, в массивной витражной тени Джисон видел только отдельные проблески лазурного неба и пломбирных облаков, в которых неслись бабочки. Казалось, их сил хватит, чтобы поднять не только человека, но и унести целую Землю за собой, как воздушный шарик с гелием. Грудь распирало от восторга и красоты. Бабочки любовно щекотали усиками и крыльями щеки Джисона, смущенно принимающего их ласки. Цветное облако остановилось у реки, устало приземляясь на траву. Бабочка-Минхо подлетел ближе, порхая над подставленными ладонями человека, но не усаживаясь на них. — Чего ты хочешь? — спросил Джисон. Он пообещал себе, что научится понимать Минхо даже так, без слов, когда они начнут проводить больше времени вместе. Теперь, когда он стал бабочкой, Джисон может катать его на своих плечах или кормить медовой водой, рассказывая истории из снов и смутных воспоминаний, пробивающихся из ненастоящего в реальный мир. Принц невозмутимо летал над ладонями из стороны в сторону. Джисон оглянулся на бабочек, исполняющих совместные танцы, и предположил: — Мне потанцевать? Вместе с тобой? Бабочка взметнулась, Джисон повернулся за ней несмело, потому что боялся раздавить усевшихся на цветы насекомых, но перед каждым его шагом, взмывало небольшое облако бабочек, угадывающих его движения. Постепенно Джисон понял, что следует делать, и начал ступать увереннее, вальсируя вместе с бабочкой. Луг искрился и праздновал обращение Принца до тех пор, пока не начался закат. Солнце почти прилипло к горизонту, оставалась всего пара минут до того, как его красный свет угаснет. Бабочка-Минхо, сидевшая на руке Джисона, поднялась в воздух, побуждая всех остальных сделать то же самое. Все они летали над рекой, объединяясь в пары и сцепляясь лапками, походя на парящие в воздухе бутоны распускающихся цветов. Джисон хлопал в ладоши и с гордостью смотрел на самую красивую, самую большую бабочку-Принца, в величественном одиночестве танцующего над всеми. Он отвергал подлетающих ближе и дарил миру красоту в одиночестве. Солнце почти исчезло за горизонтом, когда крохотные тельца бабочек начали падать в воду. Сначала Джисон решил, что ему показалось, но всего спустя несколько секунд шумящая вода уносила прилипших к ней бабочек. Он увидел Принца, раскинувшегося на глади, гонимого рекой за остальными. Недолго думая, Джисон бросился в воду и выловил его, обдувая. — Минхо? Что с тобой? Джисон вдруг понял, о чем говорил Принц, наконец ставший бабочкой. Ставший настоящим Королём бабочек-однодневок, озарившим луг красотой на миг, которого больше не произойдет. Все это время Минхо ждал, чтобы сотворить то самое чудо, на которое он способен. То, что Джисон считал глупой тратой времени, было жизнью Минхо. Он подолгу смотрел в окно, следя за облаками, ловил пушинки и вышивал покрывала, придавая значение каждому вдоху; и уплыл, одарив свет самым ярким подарком — своей красотой. — Минхо!

***

По щекам бежит несколько скромных слезинок, что-то с грохотом валится на пол, но остаётся незамеченным за пеленой сна. Джисон делает несколько рваных вздохов и взглядом утыкается в темноту, пронзающую одиноким дыханием. Он моргает снова и снова, пугаясь пришедшей слепоты. Сколько раз офтальмолог предупреждал о необратимости ухудшающегося зрения, столько же он игнорировал новые рецепты и изменяющуюся степень диоптрий линз очков. Если вечная ночь наконец застигла Джисона, то последним, что он увидел, стал прекрасный сон о погибающих бабочках, но он предпочел бы еще разок, хотя бы на пару секунд, увидеть лицо своего Минхо. Живого, настоящего, обиженного. От этого на глаза снова набегают слезы, лучи рассеиваются в соленой воде, давая понять, что свет еще не поблек. Джисон понимает, что напротив него обычная стенка, загораживающая обзор. Только что перед глазами стояло буйство живых красок, а теперь их сменила непроглядная темнота. Он разворачивается на спину, смотрит в верхнюю полку, приподнимается и садится у подушки. Слезинки текут с новыми силами, в такт болезненно сжимающемуся сердцу. Кажется, что вот-вот все закончится, но перед глазами мерцают фиолетовые отблески крыльев, в нос бьёт сладкий запах нектара и чая, и Джисон снова втягивает воздух в сопливый нос, стараясь сдержать рвущиеся рыдания. За окном бессменный пейзаж: мелькающие друг за другом стволы деревьев, ветхие линии электропередач и далекие огоньки. За окном слепая безлунная ночь, когда не видно и не слышно ничего, кроме стука колес. Поезд покачивается, словно огромная колыбель, и летит по рельсам с тяжелым перестуком. — Минхо, М-минхо, — на пробу зовет Джисон звонким шепотом, боясь разбудить соседей в плацкарте. Он комкает белую простыню в кулаках и, не сдержавшись, утирает ей мокрый нос, заходясь очередной порцией беззвучных рыданий. Он чувствует себя беспомощным и разбитым без своих очков, дневного света и Минхо, спящего на полке над ним. — Джисон-и? — сверху слышится копошение, — Что… Что случилось? Все в порядке? — бездумно тихо бросает фразы Минхо, спускаясь вниз, — Тебе плохо? Что-то болит? Попей воды, — он стаскивает бутылку со своего места. Темная футболка топорщится, обнажая полоску бледной кожи, — Ты это из-за нас, что ли? — аккуратно добавляет он, снова присаживаясь рядом. Трудно не заметить то расстояние, что их отделяет, хотя у Джисона с этим большие сложности. Он видит только руку, несмело двигающуюся ближе по покрывалу — Минхо хочет прикоснуться, но не решается. От этого хочется плакать еще сильнее. — Минхо, — пищит Джисон, проглотив и глупую гордость, и обиду, путаясь в покрывале и кое как бросаясь в сторону парня, чтобы обнять его, — Я так рад, что ты со мной. Никуда не уходи, — он крошит слезы в чужую футболку и позволяет себе расслабиться, когда руки мягко окружают в ответ, невесомо покачивая, а теплая щека прижимается к взмокшему лбу. — Я знаю, знаю, — Минхо легко чмокает в лоб, поднимая взгляд к потолку, — И я рад тому, что ты рядом. Все будет хорошо, я здесь. Буду тут столько, сколько захочешь, — ласково бормочет парень, лаская губами разгоряченную шею. Столько удивительного в том, как такой терпеливый и добрый человек достался Джисону, привыкшему во всем считать себя правым. Но даже сейчас, когда они повздорили и наговорили кучу глупостей, Минхо так боялся ему навредить, что не посмел тронуть пальцем без разрешения. Джисон ненавидит себя за то, как бессмысленно глупо запретил Минхо прикосновения, наказывая в первую очередь себя. Джисон никогда не был той самой бабочкой, которую следует защищать; он — сплошные колючки, безжалостно пронзающие кожу, но ранящие сами себя. Он только сейчас понял, что так и не услышал окончательного ответа Минхо, погребенного за шквалом едких замечаний и уколов в больные места. — Ты не злишься? — спрашивает Джисон. Он отстраняется, чувствуя себя виноватым, и возвращается к стенке у окна, обнимая подушку. Минхо забрасывает ноги на койку и садится напротив. — Пытаюсь, но долго не получается, — вздыхает он, — Ты слишком мне нравишься, — подмигивает Минхо. Или Джисону так кажется — в темноте он едва ли различает шевеление его губ. Без линз, в потемках перед глазами плывет. — Послушай, — голос становится серьезным, Минхо протягивает руку, терпеливо ожидая, пока Джисон переплетет их пальцы, — Мне жаль, что так вышло. Я не хочу, чтобы ты думал, что бросаешь меня или что-то в этом роде. Мне просто обидно, что ты хотел уехать, даже не спросив. Помню, я говорил, что никогда не перееду, потому что люблю свое тихое место, друзей, знакомое окружение, но... Но тебя я тоже люблю. Думаю, если мы уедем вдвоем, я смогу перепоступить или устроиться на работу — в общем, придумать что-нибудь. Могу помочь тебе обжиться, если захочешь. К горлу подступает ком, который Джисон больше не сдерживает. Он несколько раз шумно вздыхает, и Минхо расторопно поднимает его с места, заставляет сунуть ноги в расшнурованные кеды и тащит в тамбур. Джисон срывается на рыдания в ту же секунду, что Минхо прижимает его к себе, но за громким стуком колес никому ничего не слышно. Холодный ночной воздух пробирается сквозь щели в металлической обшивке. — Спасибо, — говорит Джисон, когда они возвращаются обратно. Минхо забирается наверх, а Джисон с трудом протискивается к нему, тесно укладываясь сверху. С такого ракурса должно быть видно траву и рельсы, мелькающие в открытом окне, но Джисон смешно скашивает глаза, ощущая близость чужого лица. Из окна приятно задувает ветерок. — Но ты не должен делать это ради меня. Я был не прав, когда говорил все эти гадости, — в ответ Минхо зачесывает пряди волос Джисона, зевая от сонливости, — Я должен был поделиться с тобой и попробовать понять, почему тебе так важно оставаться в родном маленьком городе, а не злиться, потому что ты решил все обдумать. Как обычно, за нас двоих. — Не говори так, — Минхо трет ушко Джисона пальцами, пока то не теплеет, — Я тоже понимаю, как тебе важно переехать и продолжить учиться именно там. Я лишь не хочу узнавать обо всем последним, как будто ничего не значу для тебя. — Это не так! — восклицает Джисон, на что Минхо тянет тихое «тс-с», — Прости. — Хорошо, — грудь парня вздымается от смешка, — Ты из-за этого расстроился? — На самом деле, не совсем. И это тоже конечно, но, — Джисон не знал, с чего начать, — Мне приснился сон про бабочек. Я заснул, пока читал твой дневник, и, кажется, это сказалось на мне. Пересказ сна вышел таким долгим, что за окном начало светать. Минхо медленно кивал и позволял отдавить себе ноги и руки, не мешая парню проговаривать накопившиеся эмоции. Джисон с восхищением и печалью рассказывал о каждой мелочи. — Принц бабочек-однодневок, — протянул Минхо хриплым голосом, — Звучит красиво. Но бабочек-однодневок не бывает, а я не Принц, а просто начинающий лепидоптеролог. Бабочки живут несколько дней, а долгожители могут протянуть целый год. Однодневками называют подёнок, которые хоть и относятся к крылатым насекомым, но не имеют никакого отношения к чешуекрылым, и даже огнёвкообразным, — Джисон нахмурился, — Подёнки не являются ни бабочками, ни мотыльками. Хитиновая пластинка их крыльев не покрыта чешуйками. Они ближе к стрекозам, — он будто пытается разрушить видение Джисона своим словами, но тот все не может отделаться от вида бабочек перед глазами, — Они не могут сложить крылья за брюшком… Кстати, где мой дневник? Ты снова стащил его? Первое, что хочет ответить Джисон, в голове звучит не так глупо. Он забыл дневник на лугу. Но через мгновение он с разочарованием понимает, что дорогая книжка, полностью написанная от руки, валяется где-то на полу, в грязи, под раскладным столиком. Джисон с трудом слез с Минхо и недовольно глянул в его сторону, когда тот облегченно выдохнул и принялся разминать затекшие конечности. Соседей, ехавших напротив, не было. Джисон поднял закрывшийся дневник и внимательно осмотрел, пролистал желтые страницы, убедившись, что ничего не порвалось и не помялось. Минхо уже спустился и сел рядом, не вынимая вещицу из чужих рук. — Та бабочка из твоего сна похожа на что-нибудь из дневника? — на вопрос Джисон отрицательно мотнул головой, — Давай, я попробую изобразить ее, а ты мне подскажешь. — Зачем? — удивился Джисон, — Этот Минхо ненастоящий, таких бабочек нет. — Это мой дневник, я могу делать в нем все, что захочется. Даже посвятить одну страничку своему парню. Тебе ведь нравится его листать, я заметил. — Оу, — лицо залил румянец, — Ну, хорошо, — Джисон обнял Минхо сбоку и уложил голову на его плечо. Недолго подумав, он вытащил резинку для волос и завязал распушившиеся волосы парня в смешной коротенький хвостик. Приближение станции стало очевидно, когда глухие заросли сменились маленькими ухоженными домиками у железной дороги и служебными постройками. Дорога уводила все сильнее в глушь, в которой не было ничего, кроме сел, деревень и далеких дачных домиков. Проводники предупредили о короткой станции, поэтому Джисон решил не тормошить увлекшегося рисованием Минхо и вылезти наружу в одиночку, поймать связь, с надеждой заполучить хоть немного медленного интернета у запустелого вокзала. — Тебе купить чего-нибудь? — спросил Джисон напоследок, вытаскивая телефон и надевая очки. — Ага, обычно их девять или десять, — бурчит Минхо, делая несколько одинаково ровных линий. — Ясно, возьму мороженое или фруктовый лед, если будет. На небе сгрудились облака. К краю перрона пошла лишь пара новых пассажиров, погрузивших вещи меньше, чем за несколько минут. Как только появились первые столбики связи, Джисон увидел пропущенные звонки от родителей — по большей части, от мамы. Он набрал ей и побрел к одному из передвижных ларьков, выглядящему прилично. — Привет, мам. Джисон указал на апельсиновый лед и шоколадный пломбир, привычно протягивая карту, но терминала здесь не оказалось. Пожилая женщина запричитала. Он выскреб со дна кармана залежавшуюся мелочь и отдал нужно количество, забирая покупки освободившейся рукой. Мама спрашивала про то, как проходит поездка, как мальчики себя чувствуют и скоро ли приедут. Джисон отвечал односложно, а на вопросы о Минхо молчал до тех пор, пока тишина не затянулось. — Мы поссорились, — начал Джисон, практически ощущая, как по ту сторону трубки громко вздыхают, чтобы напомнить Джисону о его вредности и несговорчивости, — Ну ма-ам, — привычно тянет он, рассказывая историю от и до. На подходе к гудящему составу становится немножко легче. Мама отчитывает, но после все равно поддерживает и просит не делать поспешных выводов, побольше общаться и не бросать слов, о которых не думаешь на самом деле. Джисон завершает звонок и забирается обратно, проходит мимо дверей и людей, снова присаживаясь рядом с Минхо. Поезд трогается, пока они разворачивают купленные угощения. — Я маме звонил. Она нас уже ждет, — шепчет Джисон. Тучная соседка напротив добродушно улыбается и утыкается в электронную книгу, наверху кто-то громко храпит. — Я рад, — отвечает Минхо, вдруг прикасаясь своими губами к чужим. Джисон тыкает его локтем в бок, оборачиваясь и проверяя, не смотрят ли на них люди. Он невольно облизывает губы, вспоминая сладкий вкус нектара, отдаленно напоминающего апельсин. — Вижу я. Дорога длится еще несколько часов, в течении которых парни успевают поваляться, поиграть, поесть и даже почитать, прежде чем начинают собирать вещи. Джисон бережно укладывает дневник в свой рюкзак. Они выходят на теплый вечерний воздух, витающий под розовым закатным небом. Это не конечная, поэтому через пятнадцать минут короткий состав уходит, оставляя за собой лишь удаляющийся гул. Минхо по привычке бредет в обход старого одноэтажного дома из бетона к незаметным воротам, через которые можно попасть в село. — Минхо! — Джисон поспевает следом, парень останавливается. Его профиль объят ярким розовым светом, из-за которого кожа золотится изнутри, — Прости меня, — лицо Минхо меняется на взволнованное, хотя он старается удержать прежнее выражение. Кажется, он совсем не готов к неожиданностям, — Мне так жаль, что из-за меня мы так часто ссорились. Не только сейчас, но и весь год. — Говоришь так, будто забыл все хорошее, — отвечает Минхо, тень улыбки очерчивает его лицо, — А я помню каждый момент, что мы были вместе, и все, что ты для меня делал. Как ухаживал за мной, когда я простудился зимой, как помогал готовиться к экзаменам, как подарил мне энтомологические коробки. Я знал, на что иду, когда предлагал встречаться, Джисон-и. Мы во многом отличаемся, но разве это не то, что нас так объединяет? Ты дополняешь меня в том, чего мне не хватает, а я — тебя. — Я люблю тебя. Очень сильно. Очень-очень. Дома их ждет теплый прием. Семья приветствует гостей, мама расспрашивает обо всем подряд и откармливает так, будто в поезде мальчиков злостно морили голодом. На следующий день становится понятно, что целью мамы было задобрить их и передать в руки главы семейства, который распланировал их жизнь на ближайшие недели. Отец радовался новоприбывшим трудовым ресурсам и не давал времени отдохнуть, выдавая все новые и новые задания. Минхо и Джисон помогали друг другу и всегда разбирались со всем вместе, ускоряя работу в несколько раз. — Жарко, — сказал Минхо в один из душных дней. Солнце припекло его темную макушку, поэтому Джисон насильно отправил покачивающегося от тепла парня в дом, продолжая пилить доски в одиночку. Ближе к вечеру Джисон заглянул в дом и поднялся к себе. Минхо дремал на постели с мокрой тряпкой на голове — кажется, перегрелся. Его волосы притягивают слишком много тепла. Джисон подошел к рюкзаку и выудил из него дневник, поцеловал парня в кончик носа перед уходом и спустился на улицу. Мать и отец сидели в зале и пили чай, обсуждая что-то свое. Джисон вышел и побрел к дальнему углу забора, у которого росло два больших дерева, между которыми когда-то натянули гамак. Он плюхнулся в него, кряхтя от ломоты в костях, и открыл книжку, удерживая ее над собой. Уже знакомые картинки бабочек попались на глаза, но Джисон пролистнул до последней. Изображение оказалось почти идентично тому, что он видел во сне, а подпись, выведенная аккуратным почерком со множеством красивых петелек и узелков, гласила «Принц бабочек». Мышцы рук болят после нескольких дней работы, мысли улетучиваются из головы. Джисон внимательно читает записи Минхо, запоминая новые слова, о которых можно спросить. Изображение «Принца» вышло достоверным, почти живым, словно картинка, аккуратно выведенная тушью, может вот-вот оторваться от бумаги и порхнуть на нос, шелестя слабыми крыльями. Существование бабочек уязвимое и мимолетное, его нужно оберегать — так же, как человеческое. А чтобы у всего был смысл, стоит наполнять дни красотой: улыбками, смехом, счастьем — вещами еще более хрупкими, потому что лишь их обломки и осколки наполняют быстротечный отрезок вечности, отведенный людям, собираясь в неровный витраж. Иногда, чтобы подобрать идеально выверенный кусочек, подходящий к картинке, надо приложить много усилий и потратить время. То, как засияет жизненное полотно, зависит от каждого нелегкого выбора, но конечный результат обязательно будет стоить всех стараний. Тогда жизнь обернется бабочкой и вспорхнет, озаряя мир. Веки закрываются, Джисон слабеет, не замечая, как дневник опускается все ближе к лицу. Он так устал, но не только за день, а за все прошедшие — когда ссорился, кричал и упирался, причиняя боль не только Минхо, но и себе. Это так утомительно. Джисон обязательно покажет, как сильно любит и хочет защищать их прекрасные отношения. Но прежде, он должен отдохнуть.