Шанс для Гарри Поттера

      Полные горечи и отчаянья крики раздавались со всех сторон. Таким стало будущее магов, открывшихся простым людям без дара магии. Целые отряды военных ходили по улицам бывших поселений волшебников, а каждый из бойцов держал в руках заряженный автомат.       От пуль не спасали ни магические щиты ни аппарация. Маги не успевали уйти с траектории пули и падали замертво.       — А я говорил! — кричал мужчина, стоя перед оставшимися в живых волшебниками. Те немногие, что смогли выжить, собрались в подземных бункерах, до которых обычные люди не добрались. — Я говорил, что нужно обучать молодое поколение! Если бы они умели контролировать свою силу, мы не раскрылись бы перед ними!       — А ты сам в состоянии держать свою силу при себе? — презрительно усмехнулась полная женщина. — У нас нет школ, никто не хочет этим заниматься. Магия недовольна таким пренебрежением и покидает нас. Вы не заметили, что с каждым поколением мы становимся слабее?       — Но даже тех крупиц магии молодого поколения хватило, чтобы раскрыть нас! Почему никто не обучает своих детей?       — Заткнитесь вы, — раздался грубый мужской голос. Все замерли в напряжении. — Слышите? Над нами что-то происходит.       Выжившие прислушались, стараясь расслышать приглушенные толстым слоем земли голоса. Раскрытие местонахождения бункеров было лишь вопросом времени, но в груди у каждого теплилась надежда, что наверху никого нет, а им просто послышалось. Однако, к сожалению, надежды не оправдались…       Земля затряслась. Над магами прогремел взрыв…

***

      Первым, что он заметил, когда очнулся, была тишина. Та самая, которую можно назвать гробовой. Не спорили взрослые, не путались под ногами маленькие дети, играя в салки. Не было ничего, кроме царившего в комнате мрака.       Приподнявшись на локтях, он попытался оглядеться в поисках… трупов. Оптимистом он не был, понимал, что выжить при таком взрыве было невозможно, даже используя лучшую защиту, которой у магов, к сожалению, не было. Общался он с немногими из, и так, не многочисленного круга волшебников, а дружеские отношения не поддерживал ни с кем. Не то время было. Но даже так, выжившего волновала судьба его… знакомых? приятелей? Он не знал.       Тьма не желала расступаться, а глаза все никак не могли адаптироваться. С трудом осознавая реальность, маг вдруг осознал: он лежит не на бетонном полу. Под ним что-то мягкое. Молясь про себя, чтобы это «что-то» не оказалось телом одного из его товарищей, он постарался повернуться. Не вышло.       Тело не слушалось, а на любую попытку приложить усилия отзывалось острой болью. Сконцентрировавшись, он попытался понять, на чем все-таки лежит.       Первым пришло чувство упругости. Он привык к жесткому матрацу своей койки в убежище, к пружинам, впивающимся в бок. Здесь же тело тонуло, будто в густом мёде, принимаемое, обволакивающее. Это была не просто мягкость — это была роскошь, забытая на уровне костей. Он инстинктивно дернулся, ожидая привычного сопротивления, но его движение погасло в этой податливой, почти живой глубине.       Потом пришло осознание веса. Одеяло — не грубое шерстяное, а что-то легкое, шелковистое — лежало на нем, и его тяжесть была рассредоточена, не давила, а накрывала, как теплый, невесомый покров. Он попытался поднять руку, и это потребовало усилия, словно воздух вокруг тоже стал гуще, мягче.       И наконец — пространство. Не низкий потолок двухъярусной койки, давящий на темя. Над ним была пустота, чувствуемая даже сквозь густой мрак. Его глаза постепенно привыкали к темноте.       Над ним плыло море. Не серое, как в последние годы, а темно-бордовое, глубокое, как старая кровь или бархат ночи. Оно колыхалось от неощутимого движения воздуха. Это был балдахин. Балдахин в его сознании — атрибут прошлого, часть его жизни до войны. Невозможная в нынешней ситуации роскошь.       Он заставил себя повернуть голову, переступая через боль. Бордовое море оказалось не бесконечным — оно струилось с высоких деревянных столбиков, теряясь в темноте за краем кровати. Воздух пах по-другому — не пылью и порохом, а чистым полотном, сушеными травами и едва уловимым ароматом древесины, не грубой сосны, а чего-то благородного, вроде дуба. Чего-то, от чего он давно отвык.       Его ладонь, неуклюже сжавшая простыню, ощутила гладкость. Ни единой шероховатости, ни стойкого пятна запекшейся крови, которое невозможно отстирать. Только холодящий шелк под пальцами.       Он лежал неподвижно, парализованный не страхом, а полным диссонансом реальности. Каждая клетка его тела, привыкшая к жесткости, скудости, определенности, кричала, что это — неправильно. Что он не здесь. Что эта мягкость — обман, ловушка, сон, который вот-вот лопнет, швырнув его обратно в его настоящий, единственно возможный мир.       Он сделал осторожный, глубокий вдох, и бархатный воздух наполнил его легкие, чуждый и пьянящий. Это была не его постель. Это было чужое место. Чужой мир.       Если жизнь после смерти существует, это определенно был рай, а боль в теле — его наказание за неспособность дать отпор, защитить свой мир.       Неожиданно распахнулось до этого плотно закрытое окно, впуская в помещение морозный свежий воздух. Заколыхались занавески, олицетворяя бурю мыслей в его голове. Ноги не слушались, поэтому он приготовился лежать в ожидании, когда ветер стихнет.       — О нет! — забежавшая в помещение женщина, ринулась к окну. — Говорила же, что надо наслаивать заклинания, но мы же самые умные!       Он широко открытыми глазами смотрел на неизвестную женщину, с немалым усилием закрывающую настежь распахнутое окно. Когда она обернулась к кровати, то не сдержала вскрика.       — О! — неловко потерла затылок. — Дорогой, ты уже очнулся! Удивительно с твоими травмами! Лежи, не вставай! Сейчас я позову милорда!       И убежала, не дав никаких объяснений. Он остался наедине со своими мыслями, к чему уже давно привык, ведь, в условиях войны, пообщаться на отвлеченные темы не представлялось возможным. Их убежище напоминало муравейник или пчелиный улей: вечные разговоры, громкий плач детей, успевших услышать очередную неутешительную новость, а главное маги, которые в попытке хоть как-то разместиться едва не лезли друг другу на головы. В такой обстановке единственный способ абстрагироваться от этого — уйти в свои мысли, что было чревато.       Он прислушался: глухие шаги раздавались сквозь не закрывшуюся до конца дверь. Но, даже в столь тихом звуке, прослеживалась нервозность, заставляя напрячься в ожидании неизвестного. Как он настроен? Какие у него намерения? А самое главное: кто он?       Дверь вновь отрылась, пропуская в комнату свет от настенных факелов. На пороге стоял он: мужчина, являющийся воплощением холодной, отточенной эстетики, где каждая деталь могла служить доказательством превосходства. Его глаза были самым запоминающимся, и самым пугающим, элементом. Цвета дорогого серебра или зимнего льда, они не отражали свет, а, казалось, поглощали его, оценивая и сортируя. Взгляд был прямым, неспешным и, казалось, абсолютно лишенным тепла или любопытства.       Переместив взор на кровать, неизвестный улыбнулся, вгоняя в ступор. Он медленно подошел к попытавшемуся отползти юноше и присел на край, долго смотря прямо в глаза.       — Здравствуй, сынок… — он погладил остолбеневшего от слов парня по голове, мягко перебирая пряди черных волос. — Наконец-то ты дома…