Трёхглавый орёл

Пролог Фотографии плотным слоем стелились уже не только по столу, но и по кровати, и по ковру, и плавно переползали из спальни в прихожую, превращая квартиру в пёстрый несуразный коллаж. Биографическими археологами руководило праздное любопытство – без него не было никакого смысла расхищать картонные гробницы прошлого, полные пыли и угасших воспоминаний. Покоились бы себе и дальше на верхних полках стеллажа, помалкивая о минувших радостях и печалях, и никто бы никого не ворошил: ни руки владельца – фотокарточки, ни фотокарточки – глубины его души. Но все шкафы были уже распахнуты и выпотрошены, а все скелеты равномерно расползлись по поверхностям, давая рассмотреть себя в деталях. Деталей было много. – Ого! – Америка вытряхнул перед собой содержимое очередной коробки и широким движением заставил фотографии распасться веером. – Тут ещё штук сорок. Любишь же ты всякую фигню хранить. – Это не фигня, – возразил Россия, вытаскивая из стопки случайный снимок, – это жизнь моя. Вон, посмотри. Карточка была изодранная и потемневшая, больше похожая на открытку, чем на простое фото. Не только из-за качества бумаги, но и из-за вычурности самого изображения. Какое-то семейство аристократического вида позировало перед объективом с такой серьёзностью, что тянуло приосаниться им под стать. Не хватало разве что надписи размашистым почерком поверх: вроде «Дорогому другу!» или «Всех благ!». – Приятели твои? – спросил Америка, разглядывая суровое лицо дворянина-отца. – Да не то чтобы, – замялся Россия. – Графская фамилия одна. Всех расстреляли. Тут коробка начала прошлого века, – добавил он, как будто это всё объясняло. Америка послал ему усталый взгляд и вернулся к разбору фотографий. – Говорю же, фигню всякую хранишь. Это чё, например? В его руке оказалась картинка побольше и почище, выглядевшая очень даже прилично. Настолько прилично, что на свой вопрос Америка смог ответить и сам. Если бы сепия не скрадывала цвета, он бы, как вживую сто лет назад, уловил колыхание расшитого золотом подола, прищурился бы от блеска разноцветных украшений и, уж конечно, угадал бы по седым кудрям и лиловому прищуру того, кто с такой спокойной гордостью бросал на зрителя взор, точно барское подаяние. – О-о! А это родственники мои какие-то дореволюционные, – обрадованно воскликнул Россия, перегнувшись через его плечо и разглядывая фотографию. – Интересно, кто… Америка с изумлением обернулся к нему. – В смысле, блин, «кто»? – переспросил он, переводя взгляд с лица Брагинского на лицо Брагинского. И тот, и другой, насколько ему было известно, звались Иванами. И один из них сейчас с совершенно невинным видом отрицал своё непосредственное отношение к другому. …ах, ну точно! – Знаешь, что, дружище, – фыркнул Америка, легонько оттолкнув его локтем. – Это уже даже не прикольно. Честно. Первый раз – да, первый раз было свежо, смешно, оригинально. Второй раз, ну, уже не оригинально, но всё ещё смешно. А сейчас… – Не понимаю, – качнул головой Россия, но что-то в его взгляде изменилось. Во-первых, всё он понял, а во-вторых, давал шанс одуматься и сменить тему. Америка намёк проигнорировал. – Мы оба знаем, что это ты, – сказал он, помахав фотографией. – Чувак, я там лично стоял рядом, ты чё! – Это мой родственник, – с нажимом повторил Россия, ощутимо мрачнея. Былой энтузиазм исследователя в нём стремительно гас. Америка закатил глаза. – Да блин, кому ты это втираешь! Окей, я говорю, когда ты в первый раз отказался от внешнего долга, заявив, что это, мол, больше не ты и долг, соответственно, не твой, мы угорнули. Ну правда, неплохо придумал, молодец. Разыграл ещё лучше, – тут уже помрачнел сам Америка, но мотнул головой, разгоняя непрошенные мысли, и продолжил: – Второй раз уже было, ну, вяленько. Ладно, плевать, выкрутился. Но щас-то чё? Сидим фотки смотрим, ностальгируем. К чему вот это всё, а? – Это и правда не я, – снова сказал Россия таким тоном, будто пытался достучаться до неразумного ребёнка. Впрочем, Америка считал, что достучаться до ребёнка тут пытался как раз он сам. Схватившись за голову, он выдохнул: – Вот нафига? Нафига ты из себя это строишь? Человек, блин, загадка… Навыдумывал себе бед с башкой для алиби и теперь зачем-то продолжаешь свою линию гнуть, хотя никто не спрашивает. Кринж! Ответом ему был громкий протяжный вздох. Россия прикрыл глаза, прежде чем вновь попробовать. – Я не могу тебе объяснить. Придётся просто признать, что это так. Я… был не всегда. Не всегда… такой? Не всегда этот. – Да чёрт возьми! – взвыл Америка, взъерошивая волосы. – Имперский, советский и теперешний ты – это один! блин! человек! – Ты таких вещей не говори, – угрожающе мягко протянул Россия, сверля его немигающим взглядом, липким, как дёготь. – Где твоя терпимость и… это… инклюзивность твоя где? У одних, значит, болячки настоящие, а у меня – навыдумывал? Гейт… ки-пер, вот ты кто получаешься. Он произнёс слово ласково, певуче. Пробуя на вкус, гоняя языком по зубам и нёбу, как леденец с незнакомым ароматизатором. Улыбнулся краем губ – понравилось. И эффект понравился: Америка аж поперхнулся от неожиданности. – …ладно, тут ты меня подловил, – сдался он. – Но я-то прекрасно знаю, что ты из себя представляешь, позёр-хайпушник! И у меня к тебе, между прочим, очень много вопросов, которые я старался держать при себе, пока ты снова эту тему не поднял… – Не ко мне. – О нет, именно к тебе! К тебе на этой фотографии, – Америка злобно ткнул в карточку пальцем. – И к тебе с этой медалью, – теперь его палец упирался собеседнику в грудь. – И к тебе, который сейчас на меня пялит. Мы все, все в курсе, что ты это ты. Ты никуда не исчезал, не оставлял после себя руины и не растворялся в воздухе. Ты всегда был ты! Все твои проколы, проблемы и стрёмные действия – это твои, чёрт возьми, проколы, проблемы и действия! Что бы ты там ни думал! И если честно, вот меня лично ты порядком заколебал своими скачками туда-сюда, так что будь добр… – Хватит. Россия резко выпрямился и так же резко оказался на ногах. Америка даже дёрнулся, готовясь принять на себя пинок или удар по голове… но тот только стиснул кулаки, постоял немного, ровный и стальной, как его эта пресловутая труба. И, не говоря ни слова, вышел прочь, захлопнув за собой дверь. «Хоть не запер», – подумал Америка. И с тоской оглядел комнату. Убирать-то теперь этот бардак, конечно, ему. 1. Утро, по большому счёту, задалось. Скорее всего, потому что кровать досталась Америке целиком и он смог проваляться на ней «звёздочкой» до самого полудня. При всём своём продиктованном стереотипами радушии и гостеприимстве на такие подарки Россия редко расщедривался: собственническая недолюбленная натура брала верх, и договоры о ненападении теряли формальную силу. С утра Америка злился, шипел, составляя новую карту синяков на теле, и грозился больше никогда с ним за один стол в зале собраний не садиться. Через неделю отвлекался и забывал. Ещё через одну – снова с энтузиазмом соглашался заехать в гости, повпитывать в себя суровую экзотическую культуру, такую удивительную и привлекательную для светского мальчика из Беверли-Хиллз. «Только в этот раз как друзья, ты меня понял? Точно?» Ну, в кои-то веки вышло, как было заявлено. «Сильно же он обиделся», – рассеянно подумал Америка, нашаривая очки под завалом подушек и одеял, сдвинутых к стене. Ни вчера не зашёл, ни ночью не объявился. Даже сводить конфликт к драке не стал – вот что, кстати, настораживало! Видимо, тема исторической связности была для него чем-то запредельно болезненным. Хуже, чем подколки про Аляску. Кто бы мог подумать… «А, плевать», – отмахнулся Америка и встал. Одеваться ему было лень, и он решил доползти до ванной в чём был. В конце концов, последнее время лето просачивалось в квартиру вместе с безжалостными лучами солнца и обыкновенно успевало накалить её так, что за ночь воздух остывал весьма условно. На самом деле, и в майке-то было жарковато, но раз уж никто не пытался насильно её стянуть, Америка решил добровольно под систему не прогибаться. И, ограничившись символическим приглаживанием встрёпанных волос, вылез в коридор. Снаружи было… не то чтобы тихо. С кухни доносилось характерное «динь-дилинь» чайной ложкой, поскрипывал табурет и что-то тихонько шуршало. Во-первых, Россия был дома. Во-вторых, наверное, всё ещё обижался, раз не завалился в комнату, едва проснувшись. В-третьих… но может, Америке просто показалось, что звуков как будто было больше, чем нужно? Если бы у них были гости, пожалуй, они не сидели бы в молчании. К тому же, в прихожей не обнаружилось ни лишней обуви, ни чужих сумок. Создавалось впечатление, что Россия сидел там сам с собой – но в таком, особом смысле. Америка хихикнул, прощупывая почву для приветственной шуточки про отсутствие друзей вместо «доброго утра». И так и застыл с изломом усмешки на губах, когда, сунувшись в кухню, столкнулся взглядом с тремя фигурами. России, России и России. Троица тоже застыла, прервав молчаливое чаепитие. Картинка стремительно приобретала дискомфортный налёт атмосферы из мемов про типичное утро в Огайо. Не дожидаясь, пока у него окончательно поедет крыша, Америка хмыкнул: – Так, понятно. И скрылся в ванной. Сунуть голову под струю ледяной воды было просто необходимо. Ничего себе аномальное потепление… Умывался он медленно. Зубы чистил, кажется, раза в два тщательнее, чем обычно – Англия мог бы пустить родительскую слезу. В какой-то момент он даже забыл о необъяснимом происшествии, задумавшись о чём-то отвлечённом. Но, протянув руку к задвижке, снова вспомнил, что ждало его снаружи. И помедлил ещё. Дал время уродливому миражу рассосаться. Пусть исчезает, пока может, и не морочит ему голову. Чтоб, когда Америка отсюда выйдет, на него и намёка не осталось! Намёка на мираж действительно не было никакого. Все трое смотрелись безукоризненно материально, и предметы сквозь их руки не проскальзывали, а поглощаемый чай не проливался на пол. Хтонь полуденного ужаса в лице дубликатов России оказалась непослушной и, замеченная, не спешила исчезать. Америка устало привалился к стене, взъерошив мокрую чёлку. – Ладно, – сказал он, прикрыл глаза, глубоко вдыхая. И выпалил, вскинув руку указующим жестом в сторону наваждения: – Вот теперь я хочу знать, какого хрена здесь происходит! Россия! – он обернулся к тому, который сидел в углу справа, устроившись между столом и комодом. – Объяснись немедленно! Тот растерянно моргнул, а затем расплылся в радостной полуулыбке. – Ого… угадал. – Угадал что?! – Россия – это я, – отозвался Россия. Америка почувствовал острое желание сползти куда-нибудь вниз и немножко там посидеть. Но устоял. Вместо того ещё раз обвёл глазами собравшихся и раздражённо спросил: – Так, а эти? Тот, что сидел ближе всех, вдруг цокнул языком и с хрустом раскрошил зажатую в пальцах сушку. Очень выразительно раскрошил. И очень выразительно процедил: – Ну теперь-то я вижу, что это ты. Америка в недоумении уставился на него. И только тут заметил, что были в доппельгангерах и различия, причём довольно существенные. В первую очередь, разумеется, в одежде. Видимо, он интуитивно выбрал из троих того, на ком красовались привычные взгляду треники и алкоголичка. Двое других выглядели эксцентричнее. Ближайший, крошивший сушки, нервно дёргал ворот форменной гимнастёрки, в которой ему явно было жарко, и постукивал по полу носком потёртого сапога. Знакомые были сапожки. У Америки аж под рёбрами заныло. Тот, кто вёл себя тише всех… Он выглядел на удивление старше своих двойников. Не лицом, но то ли осанкой, выдававшей в нём спокойную горделивость, то ли глубоким лучистым взглядом, мерцавшим под ресницами, как россыпи драгоценных камней в логовах сказочных чудищ. Америке вспомнилась целая дюжина таких вот сказок, которые нашёптывал ему неторопливый голос в полумраке покоев, изукрашенных не хуже этих логовищ. Это становилось похоже на поиск деталей на сперва непримечательной картинке. Вот уже кроме одежды (на последнем, кстати, был богато расшитый домашний халат) прочие мелочи начали отделять образы друг от друга. Ни у России аристократического, ни у России повседневного не было таких жёстких складок у рта и между бровей. Вообще, Россия – привычный Россия, – смотрелся на фоне прочих самым молодым и потерянным. Это, конечно, было полной бессмыслицей: не мог же он и вправду расти назад? Но впечатление от троицы оставалось именно такое. От старшего к младшему. От прошлого к нынешнему. От империи… – Ой, бли-и-ин!.. – Америка снова схватился за голову, осенённый догадкой. Ну конечно, это не были три идентичных России. Они даже этот несчастный чай глушили кто как. Если первый механически подносил к губам и опускал обратно пол-литровую керамическую кружку с отколами по краям и изумительным принтом храма в обрамлении цветущих ветвей, голубей и надписи «Я ♥ Суздаль», то второй шкрябал пальцем ручку металлического подстаканника, в котором, звякая, гулял запотевший стакан. Откуда он только взял его, интересно? Насколько Америка помнил, в шкафу с посудой у России такого раритета не водилось. Вот разве что гость перевернул всё содержимое старого буфета, вытащил дорогой сердцу хлам, отмыл его от двадцатилетнего налёта пыли и рискнул приспособить к чаепитию. Говорил же Америка, что Россия барахольщик… Последний из троицы изящно придерживал блюдце. Блюдце, правда, было самое обыкновенное и даже не чайное, с дурацкой россыпью цветочков по краям и псевдозолотой каймой (чтоб в микроволновку точно нельзя было ставить). Но оно так гармонично дополняло имидж, что его ценность резко возрастала в чужих руках. – О-окей, ребята, – выдохнул Америка, окончательно убедившись, что равновесие от новых потрясений не потеряет, и вновь обвёл глазами компанию, останавливая взгляд на каждом лице. – И что вы все здесь забыли? – О, у меня к тебе встречный вопрос, – осклабился Россия в форме. – Что ты забыл в этом доме и какого чёрта ведёшь себя так, будто тебе здесь рады? – Даже не знаю, – язвительно бросил тот. – Пользуюсь правами гостя? Не припоминаю, чтобы в мою туристическую программу входили наезды от клонов принимающий стороны. И кстати, ты занял моё место. – …гостя? – переспросил его собеседник таким тоном, будто у него резко сел голос. – Ну да, – Америка решительно переступил порог кухни и распахнул холодильник. Ни одна тварь, даже брагинскоподобная – тем более брагинскоподобная! – не смела портить ему законный завтрак. – Тебя что-то удивляет? У самого-то виза имеется? – добавил он, вытаскивая наружу что попало, лишь бы сымитировать развязность. Советский Россия повернулся к России современному. Лицо его было страшным, и целый спектр эмоций мешался в его глазах. Схватив потомка за руку (явно до синяков) он прошипел, бледнея от напряжения: – Немедленно скажи, что это шутка. Что он тут военнопленный, что ты взял его в заложники, что… чёрт возьми, ты не милуешься с этим ублюдком и не строишь из себя его лучшую подружку! – Что? Да мы, вообще-то, бэстиз, – сказал Америка, протиснувшись в угол к России и сгрузив продукты на его край стола. – Когда он не ведёт себя, как крип, и не говорит всем, что мы встречаемся. – Когда он… – советский Россия схватился за голову обеими руками и громко выразил свою мысль таким ругательством, что его имперский товарищ деликатно закашлялся. Больше он, правда, ничего добавлять не стал. Вскочил, ударив ладонями по столу, выжег во врагах народа взглядом дыры и скрылся в коридоре. Было слышно, как он звякнул чем-то на комоде. В проёме двери показался его силуэт, в руках он сжимал рамку с фотографией. Америка догадался, что это был портрет Гагарина, пылившийся среди прочих памятных вещиц, призванных впечатлять входящих в дом. – Юра! – выкрикнул советский Россия, склонившись над фотографией, точно переломленный пополам. – Юра, мы всё потеряли! Затем он хлопнул себя по карману, убедился в чём-то и, ни на кого не глядя, поспешил на улицу, прихватив Юру с собой. Грохнула входная дверь. Всё наконец стихло. – …фигассе, – пробормотал Америка, перебираясь на его табурет и всё ещё заторможенно глядя в коридор. – Н-да, нервный он сегодня какой-то, – заметил имперский Россия, вернувшись к прерванному методичному распитию чая. Не то чтобы он был сильно удивлён. Америка наконец смог обратить своё внимание к нему и разглядеть его получше. Невероятно. Это и впрямь был Империя. Россией Америка его никогда называть себе не позволял: не те отношения их связывали. Он его и Империей-то называл нечасто, но это было самое… безобидное обращение, подходящее для бесед на публике. Статный, грациозный, великолепный – Империя выглядел ожившим портретом кисти какого-нибудь известного художника, иронии ради изобразившего его на газетной фотографии старой кухни. Удивительно, как разнились двойники: Россия в антураж не просто вписывался, но словно бы рос из него, продолжал и дополнял, в то время как Империя казался здесь настолько чужеродным, что домашняя пыль и крошки со стола будто не были способны даже пристать к позолоченной ткани его одежд. …напоровшись на снисходительную улыбку, Америка поспешно отвёл взгляд. Засмотрелся. Неловко. – Америка, – произнёс Империя, играя именем на губах, и задал свой фирменный вопрос-не вопрос. – Это вправду ты. – Т-типа того… – отозвался тот, нервно взъерошив волосы у шеи. Под таким взглядом он чувствовал себя не объектом маниакальной симпатии и не целью винтовки – диковинкой кунсткамеры. От этого привычно распалялось лицо и пересыхало в горле, а ноги слабели сами, податливо, а не от удара под колени. Забытое было чувство. Приятное. – Повернись ко мне, – сказал Империя, явно довольный такой откровенной реакцией. Америка не смог не послушаться, и смущение ласково придушило его сильнее. Империя пристроил голову на кулаке, разглядывая его с насмешливой беззастенчивостью. – Ты теперь такой большой мальчик, – произнёс он одобрительно. – Значит, никто не смог тебя задавить? – Я уже типа… ну… самый крутой, в-вот, – улыбнулся Америка и пояснил: – Мировая держава. Они меня слушают, представляешь! Много чего было… и войн, и всякого… но вот он я! – Похвально, – Империя сощурился, а прейз-кинк ударил Америку под дых, и он почти возненавидел себя за слабость. Но кто ж мог знать, что этот… что он ещё когда-нибудь заговорит с ним. И сразу сделает это так. От такого могла и голова кругом пойти, и, похоже, уже начинала идти, и… Ложка со звонким звяканьем ударилась о блюдце и отскочила, забрызгав чаем стол. – Ой, какой я неловкий, – воскликнул Россия чуть громче, чем следовало. Потянулся за салфеткой, но взгляд остановил на собеседниках. И улыбку выдавил очень уж натянутую. Империя спокойно поднял на него глаза. – Я вижу, вы ладите, – сказал он, точно ничего не заметил. – Это радует. В принципе радует видеть тебя в добром здравии. – Разве? – бесстрастно спросил Россия, вернув ложку на место. – Какая неожиданность. – Ну, мальчик, спокойнее. Ты ведь знаешь, что я, в отличие от него, к тебе никакой ненависти не питаю. Меня даже успокаивает знать, что у нас есть будущее. – Такое ли? – ядовито произнёс тот. – И такое. – Так вы, ребята… реально, ну, разные? – встрял Америка. Всё это время он с жадностью разведчика ловил каждое их слово и сам не заметил, как почти до половины осушил стакан их советского собрата. – В смысле… не одно и то же? В смысле… я думал, у России просто чердак подтекает и совести по нулям. – М-м… и да, и нет, – задумчиво отозвался Империя. – Разве скажешь, что мы с ним, – он кивнул в сторону коридора, – похожи? – Нет, – согласился Америка и слегка погрустнел. – Вообще-то, – усмехнулся он, уставившись в чифирно-чёрную жижу, – это было сюрпризом. Ну, то, что… тебя не стало. Я до сих пор не понимаю, если честно. Просто… однажды ты сказал, что ты больше не ты, и превратился во что-то кошмарное… – Кошмарное? – весело переспросил Империя. – Ну-ну. Только всё-таки не «превратился» – боже упаси! Ничего общего с этим персонажем я, к счастью, не имею. Он занял моё место, вот и всё. – Но он… поначалу он всё ещё напоминал тебя, – заметил Америка. – Разумеется. Многого стоит сбросить с себя условности прошлого. Собственно… что скажешь о нём? – теперь Империя смотрел на Россию. Тому это пренебрежение явно было не по душе, но он помалкивал. – А, ну я так и сказал, что мы приятели, – бросил Америка. – Россия – отличный парень… Ты отличный парень, Россия! Да, бывают недопонимания, и я ему сто раз говорил руки держать при себе, а он всё равно лезет, ну и во взглядах мы не всегда сходимся, а когда он начинает нести чушь в духе советского… – Что-что я начинаю нести? – вмешался Россия, и на этот раз несчастная ложка начала сгибаться в его пальцах пополам. Но ответить Америка не успел: издали послышалось гудение, а затем срывающийся голос закричал: «Now dance, fucker, dance» и далее по тексту. – О чёрт! – вскочив из-за стола, Америка кинулся на звук. Песня прервалась, вместо неё посыпались торопливые «да», «нет», «рили сорри» и «сейчас буду», а через пару минут грохот спешных сборов из спальни переместился в прихожую. – Убегаю! – пробормотал Америка, шнуруя кеды. Он был уже полностью одет, а с плеча его то и дело сползал рюкзак, мешая приводить себя в порядок. – Я ж вообще-то тут не по приколу тусую. Меня в посольстве ждут. Блин… Пока он возился, России вышли его проводить. В коридоре стало ощутимо теснее. – Кто такой этот ваш… Юра? – полюбопытствовал Империя, скользя взглядом по пустующему прямоугольничку в пыли на комоде, где до сегодняшнего дня стояла рамка. – О, это! – воодушевился Америка и кивнул на Россию. – Это его гордость, первый человек в космосе. Хороший был парень. – В космосе? – переспросил Империя. – Да, ты же не знаешь… Мы теперь туда, к звёздам летаем. На Луну высадились, сейчас второй полёт готовим, там потом база будет, чтобы оттуда дальше на Марс стартовать, – у Америки аж глаза загорелись, и речь ускорилась вдвое. Вытащив телефон, он забарабанил по клавиатуре, выуживая из глубин интернета наглядную презентацию. – Вот, вот, щас покажу! Нереально! Это спутник, на нём людей нет, но зато у нас от них всё на свете работает, даже эта штука, – он помахал мобильником и снова застучал по экрану, не трудясь удостовериться, следил ли за ним собеседник. – А это шаттл, вот он уже с командой. Круто, да? Но знаешь, что ещё круче! Целая станция! Представляешь? Мы вообще дофига чего разработали, вот, например, «Аполлон», а вот это наша красавица «Артемида», ну ребята вообще прикалываются с названиями, скажи, ну и короче, когда мы через пару лет опять на Луну людей отправим… – Ты разве не опаздываешь? – мягенько напомнил Россия, хлопнув его по плечу. Хлопок вышел тяжёлый. Красноречивый. Америка встрепенулся, ещё несколько мгновений растерянно поморгал и наконец сбросил с себя морок гиперфиксации. – Точно, – сказал он, пряча телефон и виновато улыбаясь Империи. – Ну я тебе тогда потом ещё расскажу, там такое! – Конечно, расскажешь, – ласково кивнул тот, а Россия подтолкнул Америку к выходу. Но тут все трое отчётливо различили шум снаружи. Дверь растворилась, со всей силы ударившись о стену. Видимо, своей квартирой советский Россия это место уже считать перестал и теперь отрывался от всей души – ему что? От него несло табаком, а рамку он сжимал в руке всё с тем же исступлённым отчаянием, будто кроме несчастного изображения у него больше не было ни друзей, ни союзников. Впрочем, далёк ли он был от правды… Америка даже отпрянул от неожиданности, столкнувшись с ним лицом к лицу. – Куда? – только и спросил тот, пригвоздив его к месту одним взглядом. Америка оправился и нахально хмыкнул: – Государственная тайна. Он ловко скользнул мимо, уже вырвался на лестничную клетку, но был пойман за отворот бомбера и остановлен рывком назад. Притянув его обратно, Россия склонился к самому его лицу. – Какие ещё тайны на этой территории, паршивец? – процедил он, щуря темнеющие глаза. Америка перехватил его запястье и безмятежно вскинул руку в тормозящем жесте: – А-а, – качнул он головой. – Дипломатическая неприкосновенность, приятель. Hands off. – С каких это пор… – начал тот, но Америка ослепительно улыбнулся: – Поживёшь – увидишь. Вопросы и возражения можешь обсудить в моём консульстве, я, кстати, прямо сейчас туда и иду. Компанию составить не предлагаю – посещение только по предварительной записи, особенно для ненастоящих стран. Он подмигнул России с самым добродушным видом на свете и тут же вывернулся, прекрасно зная, что мгновение спустя ему бы просто свернули шею. Вывернулся – и бросился вниз по лестнице, не дожидаясь ни лифта, ни причитающейся взбучки. Сейчас ему было не до драк: в посольство надо было явиться красивым. А уж потом… Но он очень надеялся, что к середине дня его старые новые знакомые успеют как-нибудь самоликвидироваться.

***

Честно говоря, Америка так и не решил, удивляться ли тому, что троица ожидала его на выходе из посольства, или нет. Теперь ребята выглядели даже почти сносно, особенно с учётом, что своего имперского предшественника Россия переодел во что-то более подходящее для прогулок по городу. Советский стойко продолжал выдерживать казённый ретро-стиль даже в удушающую жару. Прислушавшись к ощущениям, Америка остановился на «disappointed but not surprised» и махнул компании рукой, подавив утомлённый вздох. Значит, не самоликвидировались. – О нет, курить на территории посольства запрещено, – вместо приветствия деланно возмутился он. Курил из троих только советский, и на это замечание он внимания не только не обратил, но даже вроде как задымил активнее. Поравнявшись с ним, Америка недвусмысленно ткнул пальцем в сторону зажатой в его руке сигареты. – Это я тебе говорю, Россия. Тот вдруг стремительным движением, точно кобра – броском, схватил его за запястье и, выдохнув ему в лицо, приторно улыбнулся. – Чё, как ты меня назвал? – Ой-ёй, прости, мой хороший, – ядовито зашипел Америка, – за мисгендеринг. Союз, будь так добр, засунь эту сигаретку себе... – Нет уж, подставляй ладошку, как в старые-добрые, – осклабился Союз и уже потянулся затушить её о чужую кожу, но его жертва вывернулась, и сигарета упала на землю. – Ха, лох! – резюмировал Америка, отскакивая на шаг назад. – И будь поаккуратнее, приятель. Вон, из окошка на тебя уже посматривают. Через прицел. Помаши им. Он и сам развернулся куда-то и отдал честь, подмигнув неизвестному наблюдателю. Империя, к которому он теперь стоял ближе всего, склонился к нему и негромко поинтересовался: – А разве Союз – это не объединение? Я полагал, он всё ещё Россия. – Забей, – отмахнулся Америка. – У чувака просто кинки стрёмные. – М-м, – со знанием дела протянул тот, а Союз скривился: – Как ты вообще понимаешь, что он несёт? Ни одного слова нормального. – Слова – не понимаю, – усмехнулся Империя. – Но по контексту догадаться можно. – И что? – И ничего хорошего. – Это и так ясно, – буркнул Союз. – Вот и тянет в рожу дать. Америка покосился на него с усталым неодобрением и сказал: – Знаете, что? Уеду я от вас. Вон, консул и так ругается, что зависаю тут без толку, а дома ждут. Я ещё сомневался, но после таких неполиткорректных высказываний точно билеты прямо сегодня возьму. – Скучать не будем, – пообещал Союз. Препираться с ним Америке надоело (ещё в прошлом веке), и он, закатив глаза, обратился к России. – Ну и... на кой чёрт ты их сюда притащил? – Сами попросили, – невинно пожал плечами тот. – А они не должны были... ну... исчезнуть вообще? Раствориться? Это разве не наше с тобой коллективное помешательство или типа того?! Россия загадочно хмыкнул, но большего не сказал. Америка вздохнул. – Ладно, ребята, – он обернулся к остальным и снова переключился в свой неизменный режим обворожительной души компании. – Раз уж вы по каким-то невообразимым причинам решили задержаться, да ещё и за мной в центр припёрлись... думаю, время для сайт-сиинга! Свожу вас куда-нибудь, погуляем, почиллим... – Звучит заманчиво, – благосклонно улыбнулся Империя. – Даже любопытно, во что вы успели превратить мою столицу. – Нашу, – машинально поправил Союз. – И с какой стати ты будешь нас водить? – С такой, что я знаю все корндожные и аниме-шопы в окрестностях, – заявил Америка. – Всё, ничего больше слушать не буду! Не отставайте! И, подхватив обоих под руки, поволок за собой. Из всех мест, где можно было туристически провести время, Америка выбрал ВДНХ. Его спутников это удивило (включая Империю, которому название не было знакомо в принципе). Однако свою позицию Америка пояснил очень чётко: в течение всего пути до, от и в метрополитене он безостановочно грузил компанию историями с запомнившихся там прогулок. В большей степени сладкими – особенно на контрасте с тем, как каждая из них начиналась: «Когда в восьмидесятых Россия... то есть, сорри, Союз держал меня у себя силой...» Как выяснилось, Америка чуть ли не с самой постройки комплекса зависал там то в компании вежливых людей по случаю дипломатического визита, то в компании Союза по случаю свидания добровольного, то в компании странной смеси советского и современного России – собственно, того самого из восьмидесятых, – по случаю свидания принудительного. – А ещё здесь я каждый раз ощущаю твоё неисчерпаемое желание меня уничтожить, – воскликнул Америка, презентующим жестом раскинув руки, словно пытался объять и громадную арку, и бесконечную аллею, и все-все помпезные здания, высившиеся над плоскостью парка. – А не на Лубянке? – хмыкнул Союз. – Не-а, – возразил тот. – Именно здесь. Потому что не было ещё ни разу, чтобы мы не попали тут в самое адское пекло! Как специально, правда? И он звонко расхохотался, будто палящие лучи, от которых негде было укрыться на просторных, но издевательски голых дорожках, наполняли его безграничной радостью, а не пытались наградить солнечным ударом. Они двинулись по аллее в направлении космического павильона. Вот тут уже Америка явно поставил себе целью заговорить Империю до смерти, отвечая на его давнишний вопрос о полётах за пределы Земли. На этот раз, однако, говорил не он один: если Россия предпочитал хранить подавленное молчание, то с Союзом они чуть не подрались, когда дело дошло до фактической точности. А уж после затрагивания темы прилунения в их компании начался сущий кошмар. Холодная война обострилась за двадцать минут настолько, насколько не обострялась за кризисные сорок лет, и сгладило противостояние только то, что Америка вдруг оборвал спор на полуслове, куда-то засмотрелся и, воскликнув: «О! Хот-дожики!», бросил компанию на произвол судьбы. Вернулся уже с запасом продовольствия на всех четверых, перемазанный кетчупом, совершенно счастливый и напрочь позабывший о разногласиях. – Капец жарища, – выдохнул он, оглядываясь вокруг в поисках тени. – Я бы где-нибудь передохнул, прежде чем дальше двигать. Империя проследил за его взглядом и удручённо согласился: – Да, планировка парка оставляет желать... – Неженки буржуйские, – презрительно хмыкнул Союз. – Не для вашего брата строилось. – Ну да, а в твои годы все светом питались, и им ультрафиолет в смертельных дозах только на пользу шёл, – ядовито отозвался Америка и зашагал к внушительному зданию, грозно метившему позолоченным шпилем в безоблачное небо – как ракета на горизонте. – Вон там посидим, на ступенях, – пояснил он. – Потом пойдём. Дальше, вроде, полегче будет – деревья, озеро... Они с Союзом чуть не подрались опять: использование ступеней центрального павильона для поедания хот-догов в тени показалось ему чем-то богохульным. Америка напомнил ему, что тот в богов верить не должен бы. Союз напомнил ему, что за такое в местных районах лица бьют вне зависимости от конфессии. А Россия с Империей растащили их по углам и заставили угомониться, так что обошлось без крови и теперь. Когда с аллеи они свернули в более заросшую местность, воевать им окончательно надоело. Долгожданная тень примирила противников, и некоторое время они просто впитывали в себя подобие прохлады, негласно объявив прекращение огня. У озера они остановились. Непреодолимо тянуло залезть в воду, наплевав на заграждения и запрещающие знаки, и подплыть прямо к фонтану, чтобы брызги накрыли ещё и с головой. Должно быть, об этом думали все четверо, потому как уставились они, кажется, в одном направлении. В направлении громадины «Золотого колоса», пускавшего арками струи кругом себя. Ветер сносил водяную пыль на берег, и уставшие от жары посетители стекались ближе, чтобы хоть как-то освежиться. Америка не удержался и фыркнул, взглянув в сторону Союза: – Как же ты компенсируешь... – О, – Россия склонился к информационной табличке, – пишут, что фонтан в парке третий по величине. Империя с Америкой переглянулись и негромко ехидно захихикали. Россия тоже не стал скрывать сомнительную улыбочку. – Ну вас нахрен, – буркнул Союз и мрачно поплёлся дальше. Чем дальше он плёлся, тем мрачнее становился. Или, может, на его эмоциональный настрой влияло положение солнца и с закатом он постепенно преображался. До кровожадного чудовища, впрочем, он пока не дотягивал и больше напоминал угрюмого волка-одиночку. К моменту, как компания вернулась к началу парка, Америку его постная рожа уже успела доконать. – Выше нос, приятель! Как там? «Бодры» – бодрее, а «веселы» – веселее? – воскликнул он, панибратски приобняв спутника за плечо. Тот даже сопротивляться не стал, только глянул исподлобья. Неодобрительно. Америка этого привычно не заметил. – Ладно, можешь ещё минут пять попортить нам всем праздник. Но я знаю, что в конечном счёте поднимет тебе настроение! – он вскинул указательный палец. – Парочка хороших боргов и ведро картошки! Мне всегда помогает. Та-ак... – он обвёл глазами пространство перед собой и заключил: – Я знаю три местных «Мака»: до двух топать и топать, они у выхода, а вот ближайший прямо в парке. Там, конечно, скорее всего, толпа, но-о чего ещё ожидать от забегаловки в зоне отдыха, верно? Решено! Идём туда! Сопротивляться этому напору было бесполезно, да и как минимум Империя продолжал выражать интерес к современной кухне, так что вскоре компания достигла пункта назначения. Правда, должного эффекта перекус не произвёл – уж точно не в случае с Союзом. Кажется, само наличие трёх точек с вражеским фастфудом на территории дорогой сердцу, считай, сокровенной Выставки Достижений изничтожало в пыль оставшиеся крошки его морального духа. К еде он так и не притронулся, и его порцию Россия с Америкой поделили пополам. Империя был очень заинтригован, но обилие специй, масла и добавок оказалось жестоким ударом по неприспособленным вкусовым рецепторам, так что экзотическую кухню он больше с любопытством поклёвывал. – Ты так ничего и не поел, – Америка кивнул на пустой край стола перед Союзом. – Не голоден, – отозвался тот, буравя взглядом посетителей, кому американские бургеры оказались дороже родины. – Ну не-ет, приятель, так не пойдёт. Если тебе не вкатывает фастфудошная, у нас есть еда дома. – У нас нет еды дома, – заметил Россия. – Только творожки, да и те... не стал бы рисковать. – Значит, заскочим в «Пятёрочку» по дороге, – подытожил Америка. И они заскочили в «Пятёрочку». Правда, и это, похоже, не помогло, а добило ностальгирующего страдальца окончательно. Сперва он даже затормозил у дверей, как вампир, и решился переступить порог, только когда Америка крикнул ему заходить. Но и внутри он явно чувствовал себя не лучше – его ощутимо пробирала дрожь от чужеродности перенасыщенных полок и латиницы на упаковках. Бродя по лабиринту торжества капитализма, Союз приглушённо бормотал что-то, не обращённое ни к кому конкретно. Он довольно быстро отбился от группы, забывшись за рассматриванием ценников. – Вы что с курсом сделали, уроды! – разобрали его спутники, прежде чем окончательно потеряли его из виду. Появился он, только когда они уже были на кассе. Молча пристроился следом. Молча поставил на ленту четыре бутылки водки. Сдвинув внушительную гору разноцветных пакетиков и пачек, Америка обернулся и оценивающе оглядел его выбор. – О, а я не буду, – сказал он. – А я тебе и не предлагаю, – мрачно бросил Союз. Поднял глаза на остальных и добавил: – Вам, кстати, тоже. И снова замолк, погружённый в свои, очевидно, безрадостные мысли. Союз действительно влил в себя четыре бутылки и глазом не моргнув. Америке даже показалось, что буквально: так пристально он прожигал стену пустым взглядом, пропуская мимо всеобщее веселье. А весело было – за едой беседа пошла глаже, и приглушённо мерцавшая в углу колонка с какой-то попсой способствовала созданию позитивной атмосферы. Империя с Россией говорили о ерунде, в основном обсуждали какие-то политические тонкости и скандальные сплетни из жизни придворных, которые для первого ещё были современниками, а для второго успели превратиться в безликие бюсты на постаментах в дворцах-музеях. Америка вставлял свои совершенно неуместные реплики, перегибался через весь диван, чтобы показать двухсотое смешное видео, подтачивал закуски за четверых и в целом наслаждался ролью ребёнка на взрослом застолье. Можно ли было представить себе большую идиллию?.. – Всё-таки, ребята, по-моему, дипломатическая встреча прошла успешно, – рассмеялся Америка в какой-то момент, когда разговор стих, плавно подойдя к своему завершению. – Полагаю, что так, – согласился Империя, отставив кружку, из которой попивал вино за неимением приличных бокалов. Россия потянулся, сгоняя с затёкших колен дремавшую последние полчаса Водку. Не шевелился только Союз. Он продолжал убито имитировать изваяние, символизирующие глубокую скорбь и глубокий запой. Америка подсел к нему и ободрительно хлопнул по плечу. – Эй, дружище! Попроще личико! Мы уже закончили свою маленькую посиделку и сейчас перестанем мешать тебе предаваться неоправданному отчаянию – радуйся! От того, с какой силой Союз вдруг заехал ему локтем в живот, Америку аж отбросило. Схватившись за ушиб, он было возмутился от растерянности и обиды, но тот прервал его надломленным жёстким смешком. – Закончили посиделку? – переспросил он, оскалившись. – Чудно. Ведь только в ней же проблема, да? Я же, как ворчливый сосед, просто шум не люблю, так? – А нет, что ли?! – раздражённо шикнул Америка. – Сидишь с кислой рожей весь вечер, смотреть тошно, хорошо, что мне пофигу… – Ну ещё бы, – процедил Союз, и глаза его потемнели. – Ещё бы нет. Ты же у нас победитель, можешь себе позволить развлекаться, как хочешь. Vae victis. Только что-то victi тоже общему веселью поддаются. Вот на что смотреть тошно. Он, видимо, хотел встать, но пошатнулся и рухнул обратно, грохнув бутылкой по полу. Бутылка удара не выдержала, и Союз с отвращением отпихнул носком сапога осколки. – Ясненько, – вздохнул Америка и попытался его подхватить, чтобы утащить спать, как делал это неоднократно, но тот вдруг наотмашь хлопнул его по рукам и зло воззрился на всю компанию. – Пошёл к чёрту! – выкрикнул он. – Помогать он мне здесь будет! Победил, так не веди себя, как заносчивая скотина! Ненавижу!.. – Эй, можно было бы и повежливее, – бросил Америка, но Союзу было явно больше не до него. Так он и сказал: – Да… п-плевать на тебя, если честно. Победил, ну и… плевать… Вот за что зло берёт, – он ткнул пальцем руки, сжимавшей отбитое горлышко, в направлении России. – Вот за что. За тебя, мать твою! Исчезнуть! И ради чего! Ради… вот тебя, что ли?! – Так, – начал Империя, но договорить не успел. – А ты вообще молчи! – рявкнул Союз. – Тебя, погань мещанскую, всё устраивает, это видно! Не ты же до такого докатился, да? Радуешься, небось? – В некотором смысле, – спокойно ответил тот, но тон его стал на градус холоднее. – Да, исход чаяний не оправдывает, не такие надежды мы лелеяли, рассуждая о славном будущем великой империи. Но меня, по твоей милости, это больше и не касается. А вот ты получил, что заслужил. Могло ли быть будущее у такой нелепой фантазии… – Ребята, вы перегибаете, – встрял Америка, напряжённо косясь на застывшего Россию. – О, теперь-то ты у нас защитничек! – сощурился Союз. – Много крови выпиваешь из моих людей за свою помощь? А мы и рады, да? – он снова обратился к России. – Конечно, мы рады! Теперь-то всё, как там! Теперь-то идеологию, веру в лучшее – в топку! А зачем? Давайте к чертям всё забудем, как страшный сон, перепишем, очерним в угоду победителю и станем думать, что не проигрыш вовсе, а спасение нам подарили, а? Спорить с ним было бесполезно. Замолк даже Империя, не видевший смысла вступать в перепалку раньше, чем в этом речевом потоке возникнет пауза. – Во что! Ты! Превратился! – кричал Союз охрипшим от напряжения голосом. – П-предатель… родины! Посмешище! Шмотки эти, машины зарубежные, продукты… Из-за кока-колы и жвачки теперь за ручку с вот этим вот ходишь?! Не принудительно, а сам, чёрт возьми, сам! Ему ещё тебя отшивать приходится? Да ты сексом с классовым врагом занимаешься, дурак! Россия, не сказавший до сих пор ни слова, встал. Америка видел, что лицо его было искажено не горечью и не досадой, а такой же чёрной злостью, какая плескалась в глазах Союза. Ему было что возразить. И было что добавить. Но он только постоял мгновение – и, задев стол, вышел в коридор. – Не смог он… не справился… – бормотал ему вслед Союз. – У тебя всё было, дрянь неблагодарная! Всё я тебе дал, чтобы ты что?! Хлопнула входная дверь. Империя ядовито ухмыльнулся. – Правильно, – сказал он. – Это и есть закономерный результат. Ни к чему другому твоя система, детские игры эти твои привести и не могли. – Закрой рот! – выкрикнул Союз. А Америка понял, что ещё немного в их компании больше просто не протянет.

***

– Я, эм… не помешаю? Россия издал неопределённый звук, который Америка решил трактовать как «нет». Он и «помешаешь» как «нет» трактовал бы, конечно. Но теперь вышло будто бы и с активным согласием. Так что он устроился рядом на скамейке и ненадолго замолк, пиная бычки носком кед. Молчал и Россия, что было некстати, потому что Америка в кои-то веки решил дать слово ему. Впрочем, необходимость взять инициативу на себя никогда его не тяготила. – Переживаешь? – спросил он, подняв глаза на оранжевые прямоугольники окон. Прямоугольники были ровными: никто за ними наблюдать не захотел. – Нет, – отстранённо отозвался Россия. По его тону, как всегда, было сложно понять, что он на самом деле думал. – Лично я не согласен, что всё так плохо, – сказал Америка. – Сейчас ты мне нравишься куда больше. Ты… то есть он ни черта не понимал – ни тогда, ни сейчас! Всё такое же чмо унылое, одни идеалы на уме, которые он сам же превратил в обсессию какую-то. Типа… да, я тоже за всё хорошее и против всего плохого, но кока-кола тут при чём? Или, ну, твоя открытость миру? По-моему, ты после девяностых просто душкой стал! Он обернулся к России, но тот смотрел мимо, продолжая подпирать рукой подбородок, точно без этого его голова отвалилась бы и покатилась прочь. В ответ он снова издал только короткое «м», удивительно горьковатое для того, в чей адрес сыпали комплиментами. Америка совсем терялся, когда он становился таким. – Честно, ты хороший, – произнёс он, легонько хлопнув его по плечу. – Ты… почти такой же хороший, как Империя. С… э-э… особенностями, конечно, но… Ты многим нравишься, вон, друзей поназаводил, всё такое. Отношения наладил, с кем разорвать успел. Мы с тобой опять нормально общаемся, ну, когда ты не творишь стрёмные вещи. Не переживай, ладно? И его не слушай – что он понимает вообще?! – Многое понимает, – вдруг выдавил тот с таким смешком, что у Америки ком встал в горле. Нет, депрессивный Россия был для него чем-то совершенно невыносимым. – Чушь! – отрезал он, скрестив руки на груди. – Слушай тогда лучше Империю, он тебя хотя бы не так кроет. Вообще, вы, ребята, странные до жути – у вас друг к другу что-то личное, что ли?! – Именно оно, – слабо фыркнул Россия и наконец чуть обернулся к нему с усталой болезненной улыбкой. – Не бери в голову. Это… не первый раз так. Я привык. Мне с ними тяжело, но им со мной, наверное, ещё тяжелее. Больно видеть собственное будущее, которое тебя во всём разочаровывает, да? – Не знаю, спроси у Англии, – хихикнул Америка, но тут же посерьёзнел. – Погоди, «не первый раз»? То есть для тебя их появление это не что-то из ряда вон? Россия кивнул, рассеянно уставившись обратно в темноту безлюдного двора. – И… э-э… часто они?.. – Да. Изредка. Бывает. – Значит, ты всё-таки можешь мне ответить, что они здесь делают? – прищурился Америка, но Россия замялся и сцепил руки, неловко перебирая пальцами. – Видишь ли, – сказал он, простосердечно улыбнувшись, – так… просто происходит иногда. – И это всё?! – Это всё. Америка страдальчески закатил глаза. По лицу России было ясно, что даже если он и мог дать внятное объяснение, делать этого он не собирался. Вот тебе и стрёмные вещи, между прочим. Но сам факт того, что эти двое… а всегда ли двое? Америка очень хорошо помнил каждого Россию на новое десятилетие прошлого века и сильно сомневался, что теперешний Союз презентовал их всех. В общем, сам факт, что эти призраки минувшего приходили донимать Россию раз за разом и делали это с такой кровожадной увлечённостью, казался жутким и неправильным. Несправедливым. А несправедливость была для Америки главным красным, прости господи, флагом. Если бы к нему заявилась его предыдущая версия и попробовала качать права, он бы ей, не раздумывая, в рожу дал. Словом… – Ладно, чёрт с вами, – протянул он. – Я останусь. Пока эти не свалят. Не собираюсь позволять им тебя кошмарить! – А правительство? – недоумённо обернулся Россия. – Скажу им, что я на гуманитарной миссии! – отмахнулся Америка. – Точно! Спасаю несчастную запутавшуюся в режимах страну – разве нет? Тот хмыкнул. Потом хмыкнул громче. Потом расхохотался – как показалось Америке, с облегчением. Напряжение начало рассеиваться. И рассеялось бы совсем, если бы дверь подъезда не распахнулась и не выпустила наружу брошенную половину компании. – Нихрена себе! – воскликнул Союз, широким шагом пересекая разделявшее их расстояние. – Мы там чуть глотки друг другу не перегрызли, а он тут смеётся сидит! И с кем! Смотреть противно… – Следите за выражениями, мистер, – улыбнулся Америка и демонстративно откинулся на спинку скамейки, точно на кресло председателя в зале собраний. – С этого момента Россия под моим непосредственным покровительством, а все, я думаю, в курсе, что это означает. – …как всё, однако, поменялось, – задумчиво произнёс Империя, спрятав усмешку в уголках губ. – Чужие дети быстро растут, это верно. – Ну так значит, придушу вас обоих, – прошипел Союз, изобразив на лице мрачное подобие фирменной приторной улыбочки России. Хоть трубу ещё свою эту раскопать не успел, а то бы наверняка так же по ладони хлопал. Америка тихонько вздохнул: – Да уж, приятель. Кажется, начинаю проникаться твоей колоритной присказкой, что раньше было лучше… – Когда это тебе там лучше было?! – взвился Союз. – Ты кого, паршивец, из нас в виду имел, а? Тот поднял на него раздражённый взгляд и бросил: – Русь, разумеется. Кого ж ещё? – Ну как же! Тебя в те времена ещё и в проекте не было, мелочь! Вы ж с ним и не виделись ни разу… Америка снова вздохнул, уже куда выразительнее. И ответил: – That’s like the whole point.