Молчи, если нечего сказать

Руки Захарова горячие и сухие. Сергей замер на месте и настороженно посмотрел на начальника, не зная, последует ли за спокойным прикосновением резкий удар. Пальцы крепко сжали его плечо — не до боли, нет, хватке как будто недоставало силы, — но всё же ладонь грубо придавливала к земле, заставляла обернуться, взглядом встретить взгляд. — Товарищ Захаров, хватило бы и пары слов. — Что-то ядовитое глубоко внутри требовало обойтись с Захаровым грубо и жестко, не дать ему перешагнуть черту. Не дать им обоим совершить непоправимое. — Касания излишни. На форме к застарелым пятнам грязи как будто добавилось несколько новых. Захаров пачкал его своими руками, своими словами, своим полным разочарования взглядом. Сергей стоял, не решаясь пошевелиться и скинуть с плеча чужую руку. Чего-то зачем-то ждал. — Ты не желаешь меня слушать, — прозвучало с упреком. Еще бы добавить сюда вздох, и прищур внимательных глаз, и голос чуть-чуть помягче, будто действительно обеспокоен, но… Это же Захаров, он никогда не опустится до такого. Не станет играть на публику, не будет изображать театр одного актера и своего единственного зрителя прогонит прочь, если сочтет нужным. — Вы не сказали ничего, к чему я мог бы прислушаться, — Сергей ответил честно. На них никто не смотрел, за ними никто не следил через зрачки погасших камер, и верткие пчелы, обожженным металлоломом рухнувшие на землю, не смогли бы никому выдать их местоположение. Свобода развязывала руки, но Сергей всё равно чувствовал себя запертым в клетке. «Он говорит не с тобой, — прошептал язвительный голос, засевший глубоко на подкорке. — Ему нужен не ты. Ты — глупый довесок к чужому телу». Тишина повисла между ними тяжелым полотном безмолвия. Они ничего не говорили, но оба слышали одно и то же. Слышали голос, рассказывавший историю кем-то прожитой жизни. «Ты не помнишь его, но он тебя — да. Другого тебя в другой, может быть, лучшей жизни». Перчатка на руке Сергея — ловушка для потерянной души, для вырванного сердца, что не боится говорить правду. Харитон знал этот воодушевленный тон, помнил высокомерную интонацию человека, что упивался собственным всеведением и всезнанием, видел всё произошедшее — от начала и до самого конца. Они видели вместе. Двое. Трое. (Или всё же четверо?) Разорванные взрывом здания на ухваченном с трудом кадре. Голос на пленке, объявляющий о заложенной бомбе. Писк приборов, отсчитывавших мгновения до очередной — пожалуйста, не произноси это вслух — смерти. Рука на плече давила вниз, и тяжесть прожитых на двоих жизней казалась невыносимой. Сергей перехватил горячее запястье и крепко сжал его в ответ.