Не верь глазам своим

Василь. Как это называется, когда губы становятся ватными на отходняках от местного наркоза, например, в стоматологии? Отвратительное ощущение. Но я чувствовал себя так, будто все тело было обколото какой-то дрянью, непонятно с какой целью, и вот наступили эти самые отходняки. Я боялся, что это станет заметно со стороны – мерзкий зуд под кожей и деревянное онемение мышц делали движения скованными. Врачи, к которым погнал меня Юрий Иванович, как только я оказался на свободе, говорили, что это от нервов, и тут же упекли меня в какую-то санаторию на реабилитацию. После того, как экс-премьер кинул меня на Бучанском Централе одного и в полном неведении относительно его дальнейшей за «расстрелом» судьбы, я готов был наложить на себя руки. А он вот так просто заявился ко мне в карцер, будто я само собой разумеющимся образом должен был его за это простить. Несколько недель, находясь в полной информационной изоляции, я лез на стену от мысли, что потерял его навсегда. А он явился как ни в чем не бывало, чтобы объявить меня наследником престола. Оказывается, все это время, он инкогнито работал в европах в качестве представителя по делам Украины. Интересно, кто назначил его на эту должность, и почему Европа заговорила именно с ним? На фоне нервного срыва во мне уверенно крепла паранойя. Зная склонность советника к разного рода многоходовкам, это могло означать буквально все что угодно. Коррумпировать кого-то из европейских чиновников? – Будьте благонадежны. Это запросто. И это значит, что он снова ведет свою игру, с абсолютно неясными мне целями. В санатории я собирался ознакомиться с новостями и дорисовать картину мира, в той части, которую мне не было видно из карцера. Но меня лишили телефона, интернета и даже телевизора, объясняя это тем, что сначала мне нужно восстановиться. Я чувствовал себя так, будто меня перевели из тюрьмы в сумасшедший дом. Только единственным сумасшедшим здесь был я. Полет над гнездом кукушки? Горбачев в Форосе? А еще, я подозревал, что от меня скрывают что-то ужасное. Санаторий располагался на базе нескольких особняков, выполненных в национальном стиле, и чем-то напоминал карпатский хутор. Тоже, наверное, Хонка старалась… У меня были отдельные апартаменты и контакты с внешним миром ограничивались общением с медперсоналом. Завтрак, обед и ужин мне приносили в номер, равно как и какие-то колеса, которые я боялся глотать, и как только сестра выходила, сплевывал в унитаз. Может я действительно нуждался в терапии, но степень моего недоверия к тем немногим, кто меня окружал, становилась крайне высока. Днем я гулял. Вокруг стояли вековые сосны, территория была не меньше гектара. На небольшой поляне была устроена спортивная площадка. Перед завтраком я бегал, а на нехитрых снарядах под открытым небом можно было подтянуться, поразгибаться и качнуть пресс. Тот же моцион повторялся вечером. Изо рта поднимался густой пар к прихваченному морозом небу. Вечером я занимался еще основательнее, чтобы после ни на что не оставалось сил, чтобы спать, как убитый, чтобы не чувствовать боли от очередного предательства, чтобы не гонять свои бесконечные подозрения, становящиеся все более изощренными, громоздящиеся друг на друга, как химеры на картине Дали. Иногда они доставали меня и во сне. Как-то мне приснилось, что я, будто лежу на хирургическом столе и меня сшивают живьем. Будто случилась какая-то катастрофа. Я чувствую глубокие раны, чувствую, как по всему телу стекает на марлевую простынь кровь. Мне в глаза бьет яркий электрический свет от четырех мощных ламп под овальным колпаком. Я не вижу врачей, но слышу, как они переговариваются между собой. - Скальпель… - Иглу… - Крым… Крым давай сюда… Абсурдность этого требования окончательно убедила меня, что все это сон. Но боль я чувствовал по-настоящему. Я приподнял голову и увидел кровавые траншеи на собственном теле. На мне сшивали кожу, кусками, очертаниями своими походящими на географические контуры украинских областей, а кровь все сочилась сквозь грубые нитки. И тут я услышал раздражающий и тревожный писк какого-то датчика. Один из врачей, лица которых были закрыты масками, положил мне на лоб холодную ладонь и мягко, но непреодолимо сильно заставил меня снова опустить голову. - Мы его теряем… теряем… Куда меня теряют? Я вот он! Я живой! Только болит все, как на побитой собаке… Я хочу сказать об этом, но у меня нет голоса. Я хочу поднять руку, согнуть колено, но не могу, тело не слушается. Последнее, что я слышу, это писк прибора – писк собственного остановившегося сердца. Я резко сел в постели. - Блядь! – кажется я выдал это вслух, жадно хватив воздуха. Пока я пытался отдышаться, в груди все хрипело. Я закашлялся, вздохнул и утих. Потер ладонями лицо, уперевшись локтями в коленки… - Чи не засинається? Я вздрогнул от этого голоса. Есть такая аномалия восприятия - свой голос со стороны звучит иначе, чем мы себе это представляем. Но тут я был уверен на сто процентов, что это был мой собственный голос, только исходящий из вне. Может все-таки таблеточки попить… Или может мне какие-то в ужин накидали, а я и не знаю… Ситуация была пугающей. - Это не нормально… - произнес я, чтобы убедиться, что мой голос все-таки еще мне принадлежит. - Так, я це теж помітив - раздалось откуда-то из области окна и последняя надежда, на то что мне показалось, растаяла. Я медленно убрал ладони от лица, открыл глаза и посмотрел в ту локацию, откуда слышался голос. У подоконника спиной ко мне стоял мужчина. Ростом он был, пожалуй, с меня, только чуть шире в плечах. Коротко стриженый его затылок так же напоминал мой собственный. Это какие-то практики выхода из собственного тела? Да это охуеть! - Кто вы? – требовательно спросил я. - Я? - переспросил он, не оборачиваясь и словно задумался ненадолго, - Я президент найкращої у світі країни. Найкрасивішою, найміцнішою, найнезламнішою. Так. А я тогда кто? Вот и допрыгались. Меня засунули в эту психушку, и тут же нашли замену. Единственным способом выяснить что вообще происходит, было довести ситуацию до абсурда. - Это какой же? – спросил я. - України, звичайно, - он развернулся ко мне, и я онемел. Хотя свет луны и тусклых фонариков на улице освещал его со спины, я четко прочел собственный профиль, когда он поворачивался, и узнал собственный силуэт, когда он снова замер передо мной. Мой гость легко запрыгнул на подоконник и свесил ноги. Я включил бра над кроватью. Свет, усиленный висящим над изголовьем продолговатым зеркалом, выплеснулся в сторону окна, но не дотянулся до подоконника. Только блеск глаз моего собеседника стал угадываться во тьме. - Повезло тебе, - я не мог не съязвить, уверенный в том, что все это какая-то невероятная интрига, - Не так давно президентом Украины был я. - Чому був? Ти і є… Повторна інавгурація – чиста формальність… - И что? Будем совместно президентствовать сутки через сутки, или ты подашь в отставку? - Навіщо у відставку? У тебе тут своя Україна, а в мене своя. А может он тоже сумасшедший? А что? Сбежал из палаты. Попер ключи у Прасковьи, как Мастер из Булгакова, и ходит теперь по гостям… - И.. давно, она у тебя своя? – я осторожно подбирал слова. Версия о том, что пришелец просто сумасшедший подмывалась фактом значительного между нами сходства. Нет, я, конечно, допускал, что где-то на земле существуют похожие на меня люди, но вероятность оказаться с ними в одном санатории под Киевом, казалась мне фантастической, как и то обстоятельство, что моего почти близнеца заперли здесь, чтобы изолировать от общества, как душевнобольного. Не могут все люди похожие на меня сойти с ума одновременно. А может это вирус какой новый? Я же в карцере своем не знал ничего и здесь тоже – не забрали только шнурки при вписке. - Вона в мене завжди, - тихо, как-то по-самурайски гордо и с большим достоинством ответил гость, что позволило мне заключить, что он вполне в своем уме – сумасшедшие так не говорят, приложив руку к сердцу, - Але президент я лише три роки. Тут я заподозрил, что в своей социальной депривации потерял счет времени и, отчаянно, и как мне самому показалось, как-то испуганно спросил: - А какой сейчас год? - Хм… Дві тисячі двадцять другий... Новий рік скоро, - он обернулся через плечо и кивнул на заснеженные сосны за окном, будто они были железным аргументом к его словам. Это какой-то пиздец! Крайнее моё о себе воспоминание относится к две тысячи шестнадцатому. Я похолодел. Мне нужно было сообщить об этом открытии хоть кому-то. Если бы я был в комнате один, я бы позвал сестру и рассказал об этом ей, не смотря на все мое недоверие и подозрения. Семь лет выпавшие из памяти это не шутки. Но напротив меня сидел человек, который, конечно, вполне возможно, пудрил мне мозги, только у меня не было способа это проверить прямо тут же. Но и другого собеседника у меня не было. - Я помню себя крайний раз в шестнадцатом… - Отже, тут у вас, напевно, шістнадцятий і є… - В смысле – «тут у вас»? Я уставился на этого странного мужика в упор. - Я теж не знаю точно, як це працює, але одного разу мені вдалося, і я повторив знову. - Что повторил? - Свою вилазку сюди, - он цокнул языком и мне показалось, я вижу, как он улыбается. - Сюда… откуда? Ничего на свете я так не хотел в тот момент, как понять – какого хуя вообще происходит?! - Ти давно був у душі? – этот обыденный, но совершенно неуместный и бестактный вопрос ввел меня в ступор. Я не успел ответить, прежде чем он сказал, кивнув на дверь в ванну: - Ходімо, покажу дещо… Я не представлял, что такое он собирался мне показать, что бы меня успокоило… Я поймал себя на том, что в постели я чувствую себя кое-как уверенно, будто, если что, все можно свалить на дурацкий сон, будто подушки и одеяла могли обезопасить меня от этого странного персонажа. Мне совсем не хотелось вставать. Это с одной стороны. А с другой – меня распирало любопытство. И в этом был оттенок непристойности – вот так встать и пойти в столь приватное место с незнакомым мужиком. А еще – мне хотелось подойти к нему ближе, рассмотреть его лицо при свете, убедиться, что он вообще настоящий, из плоти и крови. Признаться, я боялся увидеть и узнать в нем себя, но не увидеть – значит сойти с ума от недосказанности. За всей этой моей рефлексией, я вдруг расслышал еще одну причину своего резкого подъема с кровати – он как-то так сказал это «ходімо», что не пойти было просто невозможно. Он первым переступил порог и повернулся к зеркалу в пол напротив душевой. - Дивись… - он коснулся рукой стекла, прикрыл глаза и что-то прошептал. Стекло словно стало жидким, как вода, жидкое серебро стекало вниз, словно испаряясь у самой кромки и паром поднимаясь вверх, снова оседая серебряными каплями на стекле. Сквозь этот легкий пар, я видел, как истончается серебряная завеса и за ней видна какая-то гардеробная, с длинной вешалкой, плотно упакованной одеждой цвета хаки. - Дивись…, - повторил гость, и его рука по локоть вошла в пространство за условным стеклом, которое тоже каким-то образом устранилось. Я не верил своим глазам. - Как это? Сделав шаг вперед, я протянул руку. Там, где должно было быть гладкое стекло, ощущалась прохладная влага, я отдернул руку, а влага осталась на кончиках пальцев. Здесь было не так много места, и я стоял на полшага за плечом незнакомца. Взгляд невольно остановился на этом самом плече, обтянутом черной футболкой. Парень был в хорошей форме. Я, вроде, заметил это походя. Он вернулся по эту сторону целиком и, так же как я минуту назад, коснулся едва обозначенной границы между там и тут кончиками пальцев. Снова закрыл глаза, и снова что-то неразборчиво шепнул. Серебро, будто по слову его, полилось водопадом, и через минуту уже нельзя было предположить, что только что с обычным зеркалом происходила какая-то чертовщина. Да. Теперь это снова было обычное зеркало. Выполняющее свою непосредственную функцию – отражать. Не успел я прийти в себя, после наблюдения за столь странной пространственной, или даже пространственно-временной, девиацией, как наткнулся взглядом на отражение в зеркале. Глаза привыкли к свету и теперь я ясно видел – рядом со мной стояла точная моя копия. Только плечи шире, на лице щетина в гарлемском стиле, глаза очень усталые, но в них какой-то нездешний негасимый огонь. Кажется, он лет на десять меня старше и… как бы это… матерее. Все видимое будто подернулось дымкой. Я отступил на шаг и прижался спиной к стене, чувствуя, что сползаю вниз… - Эй! Ээй! Сквозь обморочную вату я слышал его голос. - Давай-давай, приходь до тями, не час зараз валятися ... Я слышал его голос и ко мне возвращалось сознание. Или я слышал свой голос? Дах от этого съезжал начисто, но я цеплялся за голос, потому что больше ничего не было, и действительно приходил в себя. Прежде чем открыть глаза, я почувствовал влагу на лице и на шее, за воротом расстегнутой пижамы. Он пытался реанимировать меня подручными средствами, и теперь сидел рядом со мной на полу, склонившись ко мне и поддерживая под голову. - Алілуйя! – улыбнулся он мне моей же улыбкой, и я чуть было снова не отключился. - Тиш-тиш-тиш, - он слегка потрепал меня по щеке ладонью, не позволяя снова откинуться в Лимб. - Я коли тебе вперше побачив, теж охуів. Успокоил. - А когда это было? То есть, он тут не впервые. Он опустил глаза, припоминая, и ответил: - Тиждень тому... - Где? - Та там же у спальні. До речі, ти як на підлозі почуваєшся? Ходімо туди... Он встал на ноги и подал мне руку, призывая последовать его примеру. Получалось не очень – меня еще пошатывало, и мой гость довел меня до кровати, придерживая за плечи. - Лягайте, Василю Петровичу, дуже ви вразливий, - улыбнулся он. - Есть чем впечатлиться, - ответил я и лег поверх покрывала. - Згоден. - Постой, - опомнился я, - откуда ты знаешь мое имя? - Ти все одно не повіриш, - он сел на постель рядом, и я мог разглядеть его улыбку. - А все-таки? - Давай потім розповім. Бо зараз інформація не засвоїться. Я вовсе не был в этом уверен, но настаивать не было сил. Тогда я догадался спросить? - А как вас… тебя зовут? Он протянул мне руку и крепко пожал мою. - Володимир. Тут в его кармане вздрогнул вибрацией телефон. Володимир быстрым техничным движением достал его и посмотрел на дисплей, подсветивший его… так похожее на мое, лицо… - Чорт. Суки, - прошипел он в дисплей, убрал телефон обратно в карман и сказал уже мне, - я повинен йти. - Ты… придешь еще? - Я постараюся. Давай, не впадай тут у тугу. Я заметил, что после того, как он прочел сообщение, глаза его стали похожи на пропасти, а черты заострились и будто закаменели, как высеченные из мрамора. Я догадался, что там у него какие-то серьезные проблемы… И в гардеробной по ту сторону было много одежды милитари… Неужели… Я боялся додумать эту мысль. Володимир встал и направился в ванную. - Прости, не провожаю. Он кивнул на прощание и скрылся за дверью. На утро я чувствовал себя оглушенным. Этому и погода способствовала – небо будто легло на землю густым снегопадом. А еще этому способствовали воспоминания о ночном происшествии. Может это было просто видение. Только ладонь помнила прикосновение его крепкой руки. Я встал с постели и отправился в душ. Прежде чем приступить к водным процедурам, я остановился против зеркала в пол, вгляделся в гладкое серебро, будто пытаясь разобрать на нем отпечатки прошлых отражений. Протянув руку, я коснулся стекла – самого обычного прохладного стекла. На пальцах не осталось влаги, и серебряная гладь не дрогнула. - Как же он это делал?.. Но я так и не нашел способ. Володимир знал какое-то заветное слово, наверное… Зеркало осталось равнодушным к моим потугам преодолеть его непреодолимую хрупкость. Да с чего я вообще взял, что все это было на самом деле? Но, раздеваясь, я отошел от зеркала в сторону, будто оттуда меня могли увидеть… Несмотря на снегопад, я все-таки отправился на пробежку. Валило так, что не ясно было вообще какое на дворе время суток – какие-то серо-белые сумерки. Это дико меня угнетало. Снаряды под открытым небом стали скользкими и мокрыми, поэтому завершил я свои старания уже в номере за отжиманиями. Снова в душ. На этот раз, я был почти уже уверен, что ночной трансфер между альтернативными вселенными мне приснился, но подчиняясь какому-то неосознаваемому импульсу, отражаться в этом зеркале старательно избегал. Я натянул джинсы и свежую рубашку как раз перед тем, как в дверь постучали – сестра принесла завтрак. - Как вы, Василь Петрович? Поинтересовалась она. - Спасибо, все хорошо. - Таблеточки эффект имеют? - А какой должен быть эффект? - Ну как же? Снижение тревожности, устранение навязчивых состояний. Это она про мою паранойю что ли? - Мне кажется, да. Эффект есть. Она с недоверием на меня посмотрела. Ларисе Борисовне было лет сорок пять, судя по всему, у нее был колоссальный опыт, и что-то мне подсказывало, что она здесь не просто так носит мне подносы. Она вообще здесь из-за меня. Ради меня. Или наоборот? На самом деле в ее поведении не было ничего угрожающего или настораживающего, но вот это несоответствие опыта текущему статусу, четко сигнализировало о том, что что-то тут не чисто. А если речь зашла о Нечистом, ищи Юрия Ивановича… Вспомнив о нем, я непроизвольно вздохнул, и Лариса Борисовна тут же отреагировала. - Вы, Василь Петрович, себя не жалеете. Дело ваше, но на вас ответственность за целую страну, как вы будете выполнять свои обязанности, если не приведете в порядок свою нервную систему? Как вы будете принимать решения? Вас не справедливо осудили, отобрали год свободы, но вас не похоронили, а вы хотите похоронить себя сами. Я почувствовал себя ребенком, которого отчитывает воспитательница в детском саду. Сам виноват… Эта маленькая собранная женщина с большими глазами под светлой челкой, попала точно в цель, заставив меня понять, что можно хотя бы попробовать. И меня изрядно успокоило то, что она говорила обо мне как о действующем президенте. Лариса Борисовна достала из кармана пластиковую коробочку с таблетками, поставила ее на стол рядом со стаканом сока и выразительно постучала по крышечке длинным ногтем. Она дружелюбно кивнула, но не сказала больше ни слова, и тут же вышла из номера. Черт, да после таких галлюцинаций, что посещали меня ночью, может и правда проглотить эти колеса? Хуже уже точно вряд ли будет. Я наполнил стакан чистой водой и закинул сразу три колеса. Пролетели – даже не почувствовал. Еще бы, я тут кое с кем научился глотать и более объемные формы и субстанции. Моментального эффекта я не ждал, но к обеду меня стало немного седативить, потому я устроил себе тихий час – обычно в это время я читал – тут была неплохая библиотека, но только классика. И в видеоплеер были забиты десятки фильмов. Это только к актуальной текущей информации у меня не было доступа. Лениво листая пультом список, я остановился на «Звездных Войнах». Он знает их наизусть… А я, к стыду своему, признаться, целиком никогда не смотрел. Я устроился на диване и совершенно закономерно уснул, не успев погрузиться в мир джедаев и сидхов основательно. Когда я проснулся за окном уже стемнело, а по черному экрану ползли белые титры. Я подошел к окну, чтобы оценить погодные условия для вечерней пробежки. Облака разошлись, небо было ясным, ударил морозец и все что навалило искрилось и поблескивало под светом месяца. Просто «Ночь перед Рождеством»… Не то сон прибавил мне сил, не то таблеточки начинали потихоньку действовать, но я прекрасно себя чувствовал. И уверенность в том, что прошлой ночью меня посетило всего лишь причудливое видение, крепла. Я глубоко вздохнул и потянул шею, сначала направо, потом налево, и тут заметил в стыке подоконника с откосом плоский предмет похожий на банковскую карту. Я достал его из зазора – это было что-то вроде магнитного пропуска. На гладкой черной поверхности латиницей было выбито Volodymyr Oleksandrovich Zelenskyi.