сердце бьется

он закрывает лицо руками и как-то излишне страдальчески шмыгает. лето непривычно липкое и жаркое, немного раздражающее, но сонхва улыбается, как стеклоглазый дурачок, и рвет губы. им в окно мерно стучит ветка сливы, а по ней сонхва иногда кувырком забирался внутрь квартиры, если хонджун не открывал дверь (так было только раз). а еще она скоро зацветет и можно будет стоять под дверью с кислыми ягодами в подоле. лучи солнца желтой лентой обводят родинки на спине хонджуна, пока он шарит по шкафчикам в поисках перекиси. сонхва говорит, что она в должна быть в ванной. ему с таким хонджуном хочется держаться за руки. переплетать мизинцы в немом обещании. класть голову на плечо, елозить подбородком по его футболке. проводить носом вдоль шеи и задевать его ожерелье из бисера. хочется помочь нанести блестки на веки и большими пальцами растереть румяна по щекам. потом обязательно чмокнуть. — ты та-а-ак громко думаешь, — хонджун потягивается, пока пытается кончиками пальцев достать бинт с верхней полки (кто его вообще туда положил). — я тебя сейчас из дома выгоню. сонхва смешно улыбается со своим отколотым передним зубом. ровно также смешно шепелявит. — да не думаю я. хонджун на него смотрит взглядом «я в курсе». у сонхвы перебитая правая кисть и рассечены костяшки если не в мясо, то в фарш. у него порвана губа, футболка вся в бутонах-кровоподтеках, а на лбу потихоньку расцветает галактический синяк. и не дай бог будет шишка. — руку, — хонджун выставляет ладонь и сонхва со всей грацией сует ему свою измызганную культяпку. по сравнению с ним сонхва — побитая скулящая сука с соседнего квартала, с простреленной лапой и отгрызенным ухом (только если в его квартале бегают собаки розового цвета); все где-то мечется, к кому-то хочет приткнуться. кто-то — хонджун, со всей своей язвительностью, с ментоловым дыханием, рассыпанным на полу бисером (на котором карикатурно можно было бы поскользнуться), с высветленными бровями, родинками на плечах и проколотыми сосками. в такое неприлично липкое и жаркое лето можно ходить без футболки (если сонхва ее снимет, от него останется один большой рубец) и сонхва неприкрыто любуется (хочет разместить ладони на груди, укусить за шею и облизать). — с тебя когда-нибудь кожу снимут, — хонджун беспощадно льет перекисью куда можно (и все же он ошибается — она лежала вместе с бинтами) и вяжет бинтами некрасивые перчатки. — или в колбасу закатают. я тебя есть не буду. сонхва ему улыбается искренне. почему-то его это радует. — спасибо. — дурной ты. по узлу на каждой руке и пластырь поперек рта — чтоб молчал и не рвал бестолковый рот сильнее. хонджун ему мажет кончиками пальцев по губам, а сонхва ему каждую подушечку хочет исцеловать. сонхва думает, что хонджуну он совсем не пара. хонджун думает, что он дурак, каких поискать надо. у сонхва в груди самый преданный трепет (собака), взгляд блестящими глазками-бусинками (такими хонджун плетет себе браслеты), поджатые губы (и улыбаться все же больно). но боль можно и потерпеть, когда хонджун отпечатком оставляет на его веке липкий блеск. — теперь ты меченый, — и улыбается он будто за двоих. — могу еще укусить. — кусай, — сонхва сдирает пластырь с губ и криво лепит его на щеку хонджуна. — не буду. ты и так весь погрызенный, — он улыбается шире и размазывает остатки блеска по чужим щекам. сонхва ластится, как настоящий щенок.