Баллада о любви

Дышать больно. Это было первым осознанным ощущением, первой искрой посреди горячечного бреда, где он убивал и умирал, раз за разом сгорал в ослепительно белом пламени, сгорал, глядя на серый силуэт вдали, на абрис чужой фигуры. «За что?» — думал он, вдыхая, и вновь проваливался в свой огненный ад. Первой всегда приходила боль, понял он часом, днем, неделей, месяцем спустя. Именно боль отличала реальность от лихорадки, боль менялась. В бреду он тоже ее чувствовал, но иную — сильнее, но неправильней. В бреду тело сковывало, резало внутренности, опаляло сердце. В реальности мелкие иголочки пронзали его всего при каждом вдохе, а попытка двинуться порождала судороги, обращающие эти иглы в лезвия. В реальности не было жара, наоборот — холод. Он мерз, он отчаянно мерз, но, когда пытался заговорить или нашарить одеяло, проваливался все в тот же бред. В свои воспоминания, как он однажды осознал. Белая фигура в тот миг стала необычайно четкой, он даже смог разглядеть решимость на чужом лице: сжатые губы, выступившие желваки, сведенные брови. Человек на миг прикрыл глаза, выставил вперед руки, произнес слово — и он снова ощутил жар пламени. Вот только слово было неправильным. Не тем. Он знал эту грань силы, ей должно порождать не огонь. Но он все равно сгорал — почему? Видение отступило, вернулась правильная боль. Настоящая. Он осторожно вдохнул — горло свело судорогой, по телу прошлась волна дрожи. Кто-то склонился над ним, он ощутил чужое дыхание на своем лице. Травы и ягоды, дым и металл. Он вдохнул глубже. Почти неощутимо, но так откровенно — кровь и лед. Серебро и серые, липнущие к телу клочья тумана. Мирэ, мать, за что? Зачем? Он улыбнулся, вернее попытался. Мышцы не слушались, ничего не получалось. Пошевелить пальцами — невозможно, открыть рот — невозможно. Даже протестующе замычать не удалось. На лоб легла мокрая и холодная тряпка — или чья-то мертвая рука — и вместе с ней вернулся озноб. Он вздохнул и позволил сознанию уплыть, возвращаясь к своим кошмарам. В конце концов, во сне или нет, если они решат убить его — чем он сможет помешать? Да и захочет ли? Нет, нет. Не теперь. Пламя, проклятое пламя. Оно зарождалось в нем, после слова — не до. Понимание, что едва не стоило ему жизни, кошмары магов слишком сильны. Нельзя было оставаться здесь, нельзя раз за разом повторять один и тот же момент даже в своей голове, в истлевших углях собственного разума, пытаясь понять, почему человек в белом говорит одно, а происходит — другое, но он остался и понял, чуть не умер, разве что. Невысока цена, но целители его — звать их по именам даже в мыслях он не решался — считали иначе. Они монотонно ругались, когда он приходил в себя, звали его идиотом, кретином и сотней других слов на языках, которых он даже не знал, впрочем, в значении услышанного не сомневался. Он хотел поблагодарить их, хотел сказать хоть что-то, но снова и снова — не получалось. Пытался открыть глаза, но эти усилия возвращали обратно в бред, где он горел и умирал, снова и снова. «За что, мать?» — подумал он снова однажды, и кошмар кончился, отступил, сменяясь видениями и снами, где он смеялся, любил, воевал. Где он умирал, где его предавали. Когда кончились и видения, когда дышать снова стало больно, он мечтал о том, чтобы суметь заплакать, но глаза оставались сухими, а самая сильная боль стискивала не тело — душу. Больше не было огня, не было чужих лиц, но темнота не приносила успокоения, темнота будила что-то злое, яростное, почти мертвое в нем, она звала, она требовала, она рвалась туда, где его уже никто не ждал. Он открыл глаза. Но тьма не исчезла. Он поднялся, наощупь, медленно. Хромая и опираясь о с таким трудом нащупанную стену нашел дверь и вышел наружу. Запахи были знакомы ему и незнакомы одновременно. Он видел все — и не видел ничего: потоки силы переплетались сплошными струями, прошивая мир насквозь, тоньше и плотнее, гуще и реже. Он опустился на колени, закашлялся. Дышать было все еще больно, силы не было, ни капли, ни грана. Вся окружающая его мощь, весь этот мир — а он мог только смотреть. Пальцы почти не слушались и запястье он грыз, рвал зубами, а потом наощупь, почти наугад рисовал на полу схему, зная, что ошибается не в одном — в десятке символов — но не может ничего исправить. Он шагнул в ее центр, надеясь, что это центр. Он шептал полузабытую формулу, вообще ни на что уже не надеясь, но повезло, сработало. Ледяной ветер хлестнул по лицу, уколол, словно тысячей игл, его скрутило, разорвало и собрало заново. Здесь тоже был ветер, и сила была, но иная, совсем иная. Он поежился, натягивая на негнущиеся пальцы рукава рубахи, по привычке попытался оглядеться, но зрение не вернулось: радужные искристые потоки очерчивали горные вершины, редкие деревья, низкую, прибитую к земле траву. Ниже — едва заметные — теплились алые искры пламени. Поселение? Чьи-то костры? Он пожал плечами и пошел туда. Если люди — можно будет спросить. Можно будет попросить помощи. Можно будет узнать, что с ними со всеми стало, в конце-то концов. Там действительно были люди, охотники, но они ничего не знали. Он провел с ними два бесконечно долгих дня, кутаясь в чужой плащ и помогая свежевать добычу. Учился жить почти наощупь, на ходу. Просто учился жить. Язык изменился, не сильно, но он слышал новые слова, иные обороты. Слышал — и подстраивался как мог. Еще вечером первого дня спросил их про войну, они слышали, но ничего не знали. — Пресветлые одержали верх над темной мразью, — сказал ему один из охотников, и он улыбнулся виновато, замолчал. Верил в то, что сказал, или подумал, что соглядатай Ордена пущен в дикий край искать вольнодумства? Кто знает. Он не хотел злоупотреблять их помощью и гостеприимством, благо осколки прошлого сослужили добрую службу. Жилу он заметил случайно, пропитанная металлом порода меняла цвет нитей, неуловимо, но. Но. Будь он зряч, обратил бы хоть каплю внимания? Да никогда, будем откровенны. Слепота меняла, исправляла что-то искореженное и размытое внутри. Он осторожно подозвал одного из охотников и указал на скалу, тот подошел, потер. Наверное, что-то еще сделал, он не видел, он ничего не видел. Но охотник вернулся после и горячо благодарил рудознатца. Он не стал спорить, отговорился тем, что запахи хорошо чует, мол слух и обоняние обострились после потери зрения. Охотники поставили метки, они вернулись в деревню, и его снова благодарили. Предлагали остаться, справить избу — смешно, но соблазняло, ох, Стихии предвечные, как же соблазняло. Он отказался. Взял денег, немного, чтобы им не в убыток, а ему не голодать, одежды взял. Попрощался с охотниками и пошел в указанную сторону. — Ты если ищешь кого, — грубовато сказал ему тот же, что назвал темных мразью. — Ну, из тех, из этих… Ты иди в Вешну. Там больше знают, стал быть… — мужик развел руками, и уже в спину ему, уже после прощаний и благодарностей добавил. — Но Орден правда победил, старик. Это он и так знал. Лесные дороги были почти живыми, он видел абрисы животных, скользящие радужные тени, синие искры воды, такие густые в полноводных ручейках, и едва различимая дымка утренней росы. Ощупью находил самые кряжистые деревья, пропитанные силой так, что аура расходилась далеко за пределы ствола, и долго отдыхал под ними, гадая, как же он выглядит сейчас, что тот охотник назвал его стариком? Как же выглядит, что они вздыхали и звали его калекой еще тогда, в горах? Жаль, не узнать. Себя он не видел. Никак. Ни тени, ни дымки силы. А говорят, иерархи сгореть не могут. Все они могут. Старик. Слово вызывало смех и слезы, изуродованные, судя по тому, что он мог нащупать, пальцы и руки — тоже. Он вспоминал, как его звали прекрасным, как его звали совершенным. Вспоминал восхищенные взгляды, мужские и женские, и предпочитал смеяться. Ничего этого больше не будет, ничего. На третий день пути он попробовал спеть, голос хрипел и обрывался на высоких нотах, горло жгло. Он почти сам себе поклялся не издавать больше не звука, но вспомнил любимую и ненавистную всем и никому деревенскую песенку, простенькую незатейливую мелодию. Новый низкий голос к ней вполне подошел, плакать расхотелось. Отчаяние вообще быстро отступало, вскоре он напевал себе под нос куски почти забытых баллад (где текст не вспоминался — мычал), дышал лесом и разминал пальцы. Они слушались все лучше с каждым днем, жаль зрение не возвращалось. И сила. О силе думать он себе запретил. Арканы Крови подчинялись по-прежнему, старый раздел, запретный раздел, мертвая сила. Он мог разжечь костер, мог поставить защитную сферу, мог согреть себя. Мог убить даже, наверное, если бы крови хватило. Была одна проблема — его убьют раньше, чем он начертит любой из знаков, убьют за то, чем промышляли худшие из темных еретиков, те, кого мразями считал даже он сам. Без силы, без зрения, калека — кому он нужен теперь? Зачем только пришел… Он не знал. Это следовало признать. Понятия не имел, но уйти не мог. Не хотел.