Баллада о любви

Айрис Астор не любил людей. Много лет тому, его, совсем еще мальчишкой, едва не забили камнями за силу. Его едва — сестру забили. И вот этого он, даже будучи эмпатом и целителем, людям никак не мог простить. Годы лечили, годы сглаживали память — он не мог уже вспомнить лица сестры, но все еще помнил перекошенные, отвратительные гримасы тех, кто швырял в них камни. Айри спасло чудо, орденские воители ехали ближним трактом, услышали шум и ворвались в деревню как раз, когда сестра упала бездыханной, а сам он свалился на колени с рассаженным виском, закрывая лицо руками и молясь всем Богам разом. Воители успели, защитили, спасли. Пусть и только его. Пусть и мучителей их лишь пожурили и отпустили. Спасли же? Да, да, спасли. Именно это Айри раз за разом говорил исповеднику и улыбался, мягко и светло, уверяя, что хорошо понимает — нельзя наказывать людей за излишнее усердие. Понимает — сестра его стала жертвой войны, жестокой и кровавой, бесконечно долгой. Ведь темные, они же прячутся по лесам, скрываются среди людей, и откуда необразованной черни было знать, что сила Асторов светлая и угодная истинным Богам? Когда исповедник уходил, Айрис подолгу смотрел в окно абсолютно сухими глазами, удерживая на лице ту же улыбку, то же выражение вселенского покоя. И испытывая ту же всепоглощающую ненависть. К людям. Эмпат и целитель Айрис Астор оставался беспристрастен: он не делил людей на светлых и темных, добрых и злых. Он не осуждал работорговцев и не превозносил мучеников. Он просто ненавидел их всех одинаково. Ненавидел, улыбался и лечил. Несмотря ни на что, остро ощущая чужие чувства, порой почти утешающие, а порой столь мерзкие и липкие, что после сеанса лечения остро хотелось отмыться, но не получалось. Приходилось ждать, пока они исчезнут, сотрутся и поблекнут, приходилось выкидывать из разума порожденные чужим сознанием образы. Нет, право, когда великий майстер пригласил его с собой в инспекцию дальнего гарнизона, сложно было найти более счастливого человека, чем Айрис Астор. И более лицемерного — тоже сложно. Долго, мучительно долго и изворотливо рассказывал он о страждущих и болящих, всплескивал руками, прикрывал слипшимися ресницами влажные глаза, а великий майстер и его, Айри, учитель успокаивали и уговаривали «страдающего» от невозможности исполнять свой долг, призвание свое, целителя. Уговорили, конечно, и шаркающий, с опущенной долу головой, он пошел собираться в дорогу. Тракт освежал. Айри искренне наслаждался путешествием, даже спутники не мешали, а скорее дополняли пасторальную, идиллическую картинку. Бескрайние поля, деревеньки, мимо которых они чаще скакали не останавливаясь, густые леса и горы, горы вдали, знаменующие не то конец пути, не то его начало. Признаться честно, он не очень хорошо ориентировался в землеописательных науках и про заставу знал лишь, что она в конце горной цепи. Но в каком конце — оставалось загадкой. Порой они останавливались у деревенских старост, в трактирах и постоялых домах — и Айрис Астор искренне радовался, что среди его спутников нет других целителей. Можно было бессовестно игнорировать уколы чужой боли и не бросаться исцелять каждого встречного страдальца. Нет, разумеется, пару раз пришлось и помочь, но тогда болезни бросались в глаза и было бы странно невозмутимо прихлебывать отвар, не оборачиваясь. Редко, слава Богам, редко такое случалось. Майстер словно бы игнорировал его большую часть пути, наставляя своего воспитанника, да показывая порой один-два аркана, сопровождавшему их боевику. Айри, надо признать, это более чем устраивало. Слышал он и их уроки, запоминал даже то, что хотя бы в теории мог применить. Не практиковался, правда. Негоже целителю и эмпату увлекаться боевой магией. Говорили, после первого же убитого дар безвозвратно уходит. Иногда Айрису Астору остро хотелось кого-нибудь убить. Долго ли, но они все же добрались до гарнизона, встречный конвой перехватил у самого кряжа и сопроводил великого майстера и его спутников со всем подобающим почетом. Айри разглядывал белые, растворяющиеся в облаках, сливающиеся с небом пики и почти чувствовал себя счастливым. Когда в гарнизоне не оказалось больных — стал счастливым совсем. Чужие мысли и чувства он отсекал привычно, а погружаться, благо, не требовалось. Конечно, порой обдавало мерзостью: вожделением, яростью, голодной жаждой чего-то трудноопределимого, но ужасного. Айри игнорировал и сбегал в горы при каждой удобной возможности. Если навязывали сопровождающего, просил приехавшего с ними же Освальда, совсем еще мальчишка, тот был восторженным и радостным, эмпату с ним — таким вот — легко и хорошо. Как жаль, что все хорошее имеет свойство быстро заканчиваться. В день отъезда Айри едва ли не расплакался, так хотелось ему остаться на заставе навсегда. Но сдержался, вежливо попрощался с рыцарем-командующим и послушно забрался в седло. Дорога стелилась под копытами, путь обратно показался ему много быстрее, если бы не участившиеся остановки. Заскучавший, похоже, за время инспекции майстер задерживался в каждом поселении, в каждом трактире, заставляя Айри проверять местных и постояльцев. По счастью, ни одного темного им не встретилось, смотреть на костер или казнь целителю не хотелось. Вообще, было не очень интересно. Ну, до поры. «Милый дом» вырос перед ними как-то вдруг, Айри не помнил ни этого проклятого Мирэ перекрестка, ни здания, старого, но крепкого, основательного. Не забыл бы, если б видел раньше, точно б не забыл — значит, не видел. Значит, конвой провел их какими-то другими путями, избегая перекрестков дорог и судеб. Суеверие, конечно, но какое же живучее, какое-то прилипчивое. Про трактир этот Айри слышал. Один из старейших, он стоял на этом самом перекрестке уже который век, но, по-прежнему, по слухам, исправно манил путников рыжими отблесками огня в окнах, обещанием горячего ужина, хорошего вина и мягкой постели. Про огни Айри мог лишь гадать, они подъехали к приземистому дому поутру, но прочее слухи подтверждало и превосходило: достойная кухня, отвар без привкуса застоявшегося сена и постояльцы, от чувств которых не болела голова. Близко к идеальному. Богам лишь известно, наверное, который из предков папаши Скальда — как звали трактирщика, ныне заправляющего постоялым двором — додумался так оригинально и, главное, завлекательно назвать свое детище, однако ж прижилось, притерлось. И хотя, чаще этот древний трактир с едва ли десятком гостевых комнат называли просто «Дом» (да, именно так, явственно с большой буквы, Айри почти видел ее, слыша о трактире от майстеров и их учеников), полное название помнили все. И все соглашались. Мол, да — дом. И, несомненно, милый, где ж еще всегда встретят улыбкой, дадут напиться и ни в коем случае не станут расспрашивать и упрекать. Говорили, под жесточайшим запретом в «Милом Доме» были все личные вопросы, вплоть до выяснения имени случайного соседа по лавке и столу. А что? Как представился — так и называй, а ежели не представился, то и вовсе незачем мешать хорошему человеку отдыхать от бренных дел. А все ссоры, свары, драки и вражду, господа постояльцы, извольте оставить до лучших времен. И ведь слушали уважаемые господа. И папашу Скальда, и его папашу, и папашу его папаши. Говорили, и оказалось — правда. Даже у них никто ничего не спрашивал. Ни у них — и ни у кого. Странный постоялый двор на перекрестке виделся Айри территорией нейтральной, далекой от всех войн и интриг. Говорили — в Академии шепотом, в деревнях громче и спокойнее, конечно, — даже нелюдь всегда могла найти в этом трактире кубок вина и доброе слово. Айри смотрел по сторонам и думал, что сие может оказаться правдой тоже. Надеялся, не доведется проверить: великий майстер иные расы не любил. Задерживаться на постоялом дворе ни они, ни караван не собирались, но лошади и люди еще отдыхали, когда небо затянуло сыростью, и зарядил до того противный мелкий дождь, что каждый, случайно бросивший взгляд за окно, кривился, передергивал плечами да требовал у хорошеньких служанок кружку вина погорячее и подбросить пару поленьев в камин. Дескать, промозглая сырость даже здесь чувствуется, отчего бы не прогнать ее туда, где ей и место? Великий майстер холодно согласился подождать до вечера, но время убегало, а на улице становилось лишь пасмурнее. Трактирщик, папаша Скальд, хмурился, подсчитывая видно не прибыль от задержавшихся путников, а убытки от тех, кто предпочел и вовсе в такую премерзкую погоду в дорогу не выходить. Караванщики хмурились тоже, от разносчиц только тянуло жалостью. Сочувствовали тем, кого дождь и холод застали под открытым небом. Мило. Айри улыбнулся в кружку, и загадал: коль следующий путник придет один — они останутся в Доме на ночь, и путь обратный окажется не столь прямым, но куда более интересным. А если компания их будет — значит уйдут до ночи и напрямик в Риард. Загадал и сделал глоток, точно закрепляя ставку. Тихий скрип двери раздался внезапно, хотя Айри туда и поглядывал, ожидая, пропуская мимо ушей все разговоры, и заставил задуматься, что неспроста хозяин оную дверь не чинил и толком не смазывал. Скрежетало не так, чтобы уши резать, конечно, но слышимо вполне. Довольно, чтобы замечать приходящих и уходящих. Путник — если только не оставил товарищей под все усиливающимся дождем — пришел один, и внутренне Айри ликовал, разглядывая не без любопытства темную фигуру. Длиннополый плащ серого сукна, не из модных, но крепкий вроде бы. Низко надвинутый капюшон, так низко, что не понять, как этот человек из-под него хоть что видел. Человек ли? Айри сдержал дрожь, прикусил изнутри щеку и вновь потянулся к кружке. Хотелось верить, человек. Хотелось верить, молва не врала, и в Милом доме действительно не задавали таких вопросов и не задавались ими. Хотелось надеяться, великий майстер не станет задаваться этим вопросом тоже. На пришедшего смотрели, Айри и взгляды замечал и ощущал фон, ленивый интерес, легкое сочувствие, разочарование. Последнее, скорее всего, потому что тот словно не замечал обращенных к себе взглядов. Просто, прихрамывая, пробрался к столу, что ближе других стоял к камину, и уселся за него, оперев о стену изогнутый посох, обмотанный тряпкой того же грязно-серого цвета, как и у плаща. Раздеваться — да даже капюшон снимать — путник не стал, только руки на стол положил и начал стягивать насквозь промокшие перчатки. — Руки озябли, господин? — ласково и по-доброму обратилась к нему подоспевшая разносчица. — Погрей у камина… Ох! На ее жалостливый полувздох-полувскрик обернулась даже та часть постояльцев, что новым сотоварищем не заинтересовалась вовсе. И столь же быстро стали прятать глаза все излишне любопытные и отворачиваться те, кто сидел достаточно близко к заглянувшему на огонек, разглядевшие искалеченные, покрытые сеткой шрамов и неровные от старых переломов пальцы. Только Айри продолжил смотреть, не мог не смотреть. Потому что от путника — он только понял — не исходило ничего. Ни чувств, ни боли. Руки только вот эти, переломанные. Хромота, хотя может устал просто, но все равно. Забрызганный грязью плащ, неровно обструганный посох и руки — взгляд Айри возвращался к ним неизменно — изломанные пальцы, росчерки шрамов. Воин? Бывший, разве что. Возможно, воин, а может и нет, знать не зная об его предположениях, тем временем на чистейшем имперском (без малейшего акцента, что, Айри знал, нелюдям не удавалось никогда) негромким и мелодичным, хоть и не без хрипотцы, голосом затребовал у разносчицы горячего вина и ужин и, дождавшись своего заказа, немедля принялся за его уничтожение. Наверное, проголодался: в пути, да еще и по такой отвратной погоде. Любой бы проголодался. Любой. Путник ел, любопытство стихало. К прочим посетителям вернулся прежний, хмурый настрой, майстер косился на вновьприбывшего, но все чаще отводил взгляд, раздумывая словно попросить вина вместо отвара, и Айри чувствовал его искушение всем собой. Вальди вертел головой, разглядывая все заново, будто добрых полдня не сидел со столь же восторженным лицом, Айри огляделся сам — и понял почему. Зажженные свечи и масляные лампы, создавали иное совершенно впечатление. И правда, милый дом. Очень дом — и очень милый. Основательный и крепкий, безопасный и родной. Место, где тебе всегда рады, где тебя всегда ждут. Иллюзия, конечно, но. Разве только Айрис Астор во всем мире не имел дома настоящего? За окном вечерело, и даже тяжелые тучи не могли скрыть алое зарево заката, оттеняющее лишь домашний уют залы в глазах Айри, когда папаша Скальд подошел к неторопливо тянущему уже который бокал путнику и, склонившись в вежливом поклоне, спросил: — Господин изволит комнату? Тот вздрогнул, будто его выдернули из полудремы, вызвав сдержанные смешки других постояльцев, и, смущенно кашлянув, неопределенно взмахнул рукой. — Не стоит, — задумчиво протянул он. — Лучше вина, любезный хозяин, если я еще не до конца опустошил твои погреба. Папаша понятливо усмехнулся и, сделав знак разносчице, заторопился обратно на кухню. Айри ощущал его волнение и нетерпение, кажется, какое-то из блюд имело реальный шанс сгореть без присмотра. А может, человек такой просто, что каждую мелочь жаждет сам проверить и сам исполнить. Такие ему встречались тоже, и в Ордене, и вне его. Оклик отказавшегося от мягкой и теплой постели гостя остановил трактирщика на полпути, и еще с минуту он стоял столбом, видно, как и сам Айри, пытаясь сложить в уме два абсолютно несовместимых образа. — Любезный хозяин, — негромко сказал странный путник. — А нет ли у тебя лютни? Лютня и странный вроде-бы-не-нелюдь в плаще. Нет, даже не так: его искалеченные руки — и лютня. — Принеси господину лютню, Лайла, — прокричал папаша Скальд и вернулся назад, присел за крайний столик. Окатило, что водой из ведра, его любопытством. Циркач он ему, что ли? Переломанные пальцы стояли перед глазами, хотя Айри и не видел их так близко. Стало противно почти, особенно когда трактирщику поднесли кружку, и он отсалютовал ей уже обнимающему лютню путнику. Тот, впрочем, не ответил и никак не отреагировал даже, перебирая струны и зачем-то подкручивая колки и без того неплохо настроенного инструмента. А потом усталым, ленивым жестом откинул постоянно цеплявшийся за эти колки капюшон — и Айри замер, и видавший самых разных и самых странных людей трактирщик замер тоже, поперхнувшись набранным в рот, но так и не проглоченным пивом. Нелюдь-людь был сед. Выцветшие почти до сияющей белизны с едва заметным серым отливом волосы закрывали шею и уходили под плащ. Айри на миг подумал, что это краска или магия, но такие же брови… да и кто станет своей волей менять цвет волос на такой? Путник поднял от лютни глаза, и это зрелище заставило самого Айри судорожно сглотнуть, а иных вскрикнуть так же жалостливо и неверяще, как когда странный гость стянул свои перчатки. Глаза у менестреля тоже оказались — хотелось сказать — седыми. Вернее — бесцветными. Радужка скорее угадывалась, чем по-настоящему виднелась: так едва серая, чуть темнее белка. И темные точки зрачков. Остановившиеся на чем-то, невидимом чужому взгляду. Загадочный путник неизвестного роду-племени оказался искалечен, сед и слеп. А уж тонкая, но четкая полоска шрама, тянущаяся от виска до губ, окончательно убедила Айри в бурном — этого путника — прошлом. Она — и его суть. Айрис Астор, избегавший собственного дара, что огня, всю свою сознательную жизнь, впервые не удержался и применил его сам. Раскрылся полностью, потянулся к седому всем собой, всей силой, готовый ощутить что угодно: от ненависти или любви до самой отвратительной жажды или невыносимого отчаяния — и не нашел ничего. Совсем. Привыкший ненавидеть людей, он вдруг увидел и почувствовал человека, к которому не испытал ненависти, ибо поток его силы нашел в том лишь блаженную тишину, чистый белый лист, прозрачную, словно ограненный хрусталь, родниковую воду. Ощутив это, он даже не стал втягивать силу обратно, просто блаженствовал, прикрыв глаза. Разносчицы в какой-то момент исчезли, после — стали возвращаться с ужином, распространяя запахи, привлекательные на диво. Даже разрозненные ноты, что извлекал путник из инструмента, подстраивая, не раздражали, а лишь оттеняли очарование вечера, перекликаясь со стуком дождя снаружи. Ноты стихли. Айри приподнял веки, сквозь ресницы глядя на черную в свете камина фигуру, сожалея заранее, что изломанные пальцы, видно, все ж не позволили путнику сыграть, но ошибся во всем. Ибо тот вздохнул, глотнул вина из кружки, перехватил лютню поудобнее и наконец коснулся струн всерьез. Трактирщик оказался более прав в своем любопытстве и решимости это любопытство удовлетворить, чем думалось Айри. А сам он — эмпат и маг — ошибся во всем. Пальцы — узловатые, в шрамах, что болеть должны были от каждого движения, особенно в такую погоду — скользили по струнам невесомо и легко, и те откликались. Звуки падали весенней капелью, сливались шумом дождя, куда-то разбегались, будто испуганные зверьки — ни слова не сказано, не спето, но перед глазами мелькали видения обрывков чужих жизней. — Эльф, — кощунственно шепнул кто-то, и Айри почти поверил, но тут же одернул себя сам, ибо уши чужака (самые что ни на есть округлые человеческие уши) из-под волос виднелись явнее явного. Не эльф, нет, ни разу не эльф. Эльфов Айри видел, и вампиров видел тоже, что позволяло с уверенностью судить: к благородному племени ночных охотников-кровопийц путник не имел ни малейшего отношения. Не эльф, не вампир, не маг — Айри мог пропустить силу, но едва ли бы не почуял оную великий майстер. Человек, получается, вот только разве бывали люди такими? — Айри, — едва слышно окликнул майстер, и он кивнул, не открывая глаз до конца, кивнул и потянулся силой снова, чтобы опять не найти ничего. Попытался снова, еще раз — и лишь после третьей попытки отрицательно мотнул головой. Майстер обещал трактирщику не нарушать здешних обычаев, Айри слышал и помнил, но окажись загадочный путник темным или нелюдью, разве сдержался бы? Слишком странным он выходил, слишком вызовом выглядел и майстеру, и Арнору, боевику. Но — нежданная удача — ни Тьмы, ни зримой иной крови. Айри покачал головой снова, окончательно открыл глаза, выпрямился и принялся за ужин, что оказался еще горяч и в меру приправлен. Свежий отвар чуть кислил и горчил на языке, но ровно, как требовалось. Мелодия, рождавшаяся под изломанными пальцами, переплетающаяся с треском пламени в очаге и дробью дождя по ставням, слышалась невыразимо прекрасной, а направленная на таинственного путника сила, отсекала чувства всех прочих, даря блаженное отдохновение, и посреди всего этого Айрис Астор вдруг ощутил себя абсолютно, совершенно счастливым. Музыка лилась весь вечер. Путник прерывался, лишь прикладываясь к щедро сдобренному специями — Айри ощущал аромат даже со своего места — подогретому вину. Играл для всех и пил за троих, но встал и ушел своими ногами, не пошатываясь даже, едва стали расходиться остальные постояльцы. Парой слов лишь с трактирщиком перебросился, согласившись наконец на комнату и постель. Лютня осталась лежать на столе. Трактирщик, папаша Скальд, пошел вроде бы к ней, но майстер властно взмахнул рукой прежде, чем тот успел приблизиться. — Постой, милейший. Айри? Определенная логика действительно присутствовала: никакие щиты и чары не помогут не оставить следов своего естества вовсе, но — майстер, пусть и великий, не знал, что Айри и без того пронизывал игравшего на этой лютне всем своим даром весь вечер без малейшего отклика. Отказываться Айри, впрочем, не стал, повел ладонью, набрасывая на инструмент каскад арканов, должный уловить даже малейший след силы. Ожидаемо — ничего. — Пусто, майстер. Ничего не чувствую и не чувствовал. Он человек, — Айри пожал плечами и потянулся к кружке с травяным отваром, но замер, не прикоснувшись к ручке. В памяти всплыло вдруг, и он не понимал, как не вспомнил раньше. — Возможно, бывший маг. — Бывший? — судя по выражению лица, трактирщик начал проклинать себя за любопытство прежде, чем договорил. Айри украдкой оглядел своих спутников и понял — отчего. Пристальные и колючие взгляды великого майстера и Арнора пронизывали, переворачивали душу, а они даже не на него смотрели. Вот за это Орден в народе и не любили. Слишком строгие порядки, слишком принципиальные люди, пусть и слуги Света. Слишком жестокие методы. Страх трактирщика окатил удушливой волной. — Сгоревший, — пояснил майстер ровным голосом. — Выложился полностью и перестарался. Повезло, что выжил. Идемте, — добавил он, не меняя интонации, и Арнор с Вальди поднялись, готовые последовать за ним. Только вот Айри остался на месте. Майстер приподнял брови в немом вопросе, Айри качнул головой, виновато улыбаясь и прикрыв глаза. — Я догоню, — он улыбнулся еще более виновато, взглядом указав на трактирщика. — Хочу еще посидеть. Взгляд майстера стал на миг задумчивым, но прояснился тут же. Он кивнул, небрежным взмахом указал на дверь и пошел сам, впереди всех. Арнор и Вальди шли следом. Как утята, подумалось вдруг. А великий майстер — не то королевский селезень, не то мама утка. Смех Айри сдержал, но уголок губ все одно дернулся. В Обители достало б и того, чтобы приковать к себе пристальное внимание иных майстеров, но это была не Обитель, и никто — совсем никто — на него не смотрел. Разносчицы с папашей Скальдом самолично во главе убирали со столов, и Айри тянул остатки отвара, наблюдая за их суетой. Наверное, отвлекся или все же задремал в какой-то момент, потому что сперва зала полнилась шорохами и движением, а потом он моргнул — и все исчезло. Правда, как по волшебству, на столе материализовалась свежая кружка отвара, разносчицы будто растворились, а у другого стола, у камина, где лежала лютня, стоял трактирщик, стоял и качал головой, к той лютне не прикасаясь. Губы шевелились только. Айри прислушался, но — ничего. Айри выпустил толику силы, но — ничего тоже. Любопытство осталось, видно, папаше Скальду интересно было все на свете. Ну, может, такими и должны быть держатели трактиров на перекрестках, кто знает. Еще остался страх. Менее острый, затаенный, но он был. И горечь была, невесть откуда взявшееся горькое сожаление. О чем? — Свет — не всегда есть добро, — услышал Айри едва различимое, и страшно стало уже ему. Чьи слова повторял старый трактирщик, зачем повторял? Понимал ли, в чьем присутствии их произносит? Айри поднялся, как мог бесшумно. Арнора бы не провел, а на трактирщика хватило: тот не вздрогнул, не обернулся, не плеснул иными чувствами вокруг. Под сапогом предательски скрипнуло уже на третьем шаге, но в тот же миг, как нарочно, в ставни ударили дождь и ветер, скрадывая звук. Папаша Скальд поежился, страх стал острее. Потянулся к лютне, но Айри успел раньше. Положил ладонь под гриф — папаша вздрогнул и вскинул голову — провел пальцами по струнам, не цепляя, гладя. Трактирщик следил за движением, словно зачарованный зверь, не моргая и не отводя взгляда. — Где ты слышал те слова, господин? — негромко проговорил Айри, но дождь стих, не выл ветер, и слышно было, он знал, каждое слово. — Про Свет и добро? Раскат грома, оглушающе громкий, не позволил трактирщику ответить. Вспышка молнии следом — высветила небывало ярко его испуганные глаза.