Баллада о любви

Годами, веками даже, ранее темный иерарх Льон говорил с королевской четой. Предупреждал он их, что сын, старший и тогда единственный, принадлежащий Тьме и избранный ею, некогда покинет высокий двор, предупреждал, чтобы не смели ему в том чинить препятствий. Предупреждал, что однажды ушедший, иерарх Тьмы уже не возвращается обратно. Наверное, Тьма долго смеялась над мастером Смерти в тот день, ибо принц ушел, но — вернулся. А может, и нет. Быть может, Льон был прав абсолютно и бесповоротно, ведь того, кто вернулся, даже случайно не получалось принять за того, кто некогда уходил. Может быть. Не так уж это и важно. Принц всегда молчал после своего триумфального возвращения, к этому при высоком дворе привыкли быстро. Сперва — пытались разговорить, но натыкались на ледяной взгляд стремительно темнеющих глаз и однозначный взмах руки, который даже самым прожженным интриганам невозможно было истолковать иначе, нежели «оставьте меня». Принц молчал на балах, за семейными обедами, куда допускались лишь немногие приближенные к правящей чете, на службах в Храме стихий — последнее вызывало уже даже не тихое возмущение, а явный ропот. Впрочем, роптали недолго. На второй же службе его Высочество занял место отца — место главного жреца и иерарха. Впервые не прозвучало под высокими сводами Храма ни единого слова, но благословение стихий явлено было зримо и всем: пламя на жертвенниках и алтарях взметнулось до тех же самых сводов. Принц говорил с одним лишь человеком: со своей юной сестрой, родившейся как раз в период его отсутствия. Он не искал ее общества специально, тишина и молчание, временами кажущееся вынужденным, не тяготили его. Но никогда, ни единого разу, он не отказал ей в беседе. Это тоже знали все. Но — никто не просил юную принцессу, узнать у брата о чем-то, о чем-то спросить, заговорить с ним не только лишь наедине. Не просили, ибо знали — откажет. Знали — несмотря на юный возраст и полудетскую свою наивность, ее Высочество безумно любила неожиданного, вновь обретенного родича. Любила и защищала, вызывая на холодном высокомерном лице принца призрак улыбки. Улыбался принц тоже только ей. Говорили, даже венценосные его родители не могли рассчитывать на такую благосклонность с его стороны. Месяцы сменялись, время шло — а принц молчал. Не прячась в своих покоях и не избегая общества — вовсе нет. Даже в Храм Тьмы, своей родной стихии, он наведывался не чаще, чем того требовала необходимость, хотя при желании мог. Мог бы найти десяток причин и вовсе запереться там — в силе того, кто побывал в мире Льда, просто не посмели бы усомниться, как и не посмели бы спросить, зачем ему лишние годы, проведенные наедине с самим собой. Но он не прятался: исправно посещал все балы и приемы, с равнодушнейшим выражением лица подпирая на них стены, всегда выходил к завтракам, обедам и ужинам — даже ее Величество пропускала их чаще — никогда не отказывался от участия в светских забавах. Правило было одно: не требовать от его Высочества ни слов, ни эмоций. Это правило быстро усвоили. А спустя год узнали о том, что правил — немного больше. Не вспомнят уже при высоком дворе имени того глупца, что в день Огня на балу решил не просто поучаствовать в традиционной почти дискуссии о людях и их ненависти к иным расам. И слов его не вспомнят, скажут лишь, что он говорил что-то о том, что люди по сути своей низшие и низменные, что сотворены они рабами для тех, кто неизмеримо сильнее них. А потом — прибавят шепотом — он сказал о том, что людям чужда верность. О том, что не умеют жалкие смертные ненавидеть и любить. По-настоящему. Но никто, никто из придворных хлыщей и интриганов не расскажет, как оборвался смех спорщиков-диспутантов, как в полной тишине хрустальным звоном раздался звук бьющегося стекла, и как текла темными толчками кровь из разодранной груди. Иерарх Тьмы не стал бросать в лицо перчатки или присылать официальный вызов на дуэль, не стал он и отстаивать свое мнение. Иерарх Тьмы просто пересек залу спокойными неторопливыми шагами и вырвал сердце того, кто посмел его задеть. А потом вытер руки о платье мертвеца, взял с подноса замершего от ужаса слуги новый бокал и отошел обратно к стене. Это было второе правило — не оскорблять смертных. Третье же узнали довольно скоро, когда некий глупец, имя которого тоже предпочли забыть, решился признаться его Высочеству в любви. Говорили, долгое время приходили принцу от него цветы, и тот не отвечал ни да, ни нет. Говорили, к цветам прилагались надушенные карточки с комплиментами, которые принц передавал с улыбкой сестре, а та читала, изощряясь в острословии. Говорили, что, отчаявшись привлечь внимание венценосного возлюбленного, незадачливый кавалер решился на откровенное признание — он написал принцу о своих чувствах и передал письмо лично на одном из ужинов. Тем же вечером кавалер получил ответ — кинжал, флакон с ядом и амулет для пространственных перемещений с зарядом на одно использование. И записку с единственной фразой: «Если любишь — умри». Амулет, в отличие от оставшихся двух даров, он использовал. И двор узнал последнее, третье правило — не любить принца. Или, хотя бы просто молчать о своих чувствах. Пылающие страстью и нежностью взгляды его Высочество предпочитал не замечать. К тому же, он, как и прежде, избегал разговоров. Иногда принца видели с книгой в саду: говорили порой он закрывал ее и шептал что-то, невидяще глядя в небо. Иногда — в тренировочном зале, где он запирался надолго, выставляя всех посторонних, а выходил только под вечер, утирая пот со лба, а изредка, и зажимая раны, будто бился с кем-то, кто мог ему противостоять. И уж совсем редко принц появлялся в Храме всех Богов. Особенно у статуи, изображающей Даниэль — воплощение любви и милосердия. Лишь однажды, спустя добрый десяток лет после своего возвращения, он был там. Оставил на алтаре охапку диких роз, щедро плеснул поверх кровью из взрезанного запястья и ушел — только на запястье сверкал какой-то странный браслет. Потом придворные разглядели и поняли — траурный. Но кого любил их принц, любил настолько, чтобы остаться верным и в смерти, узнать им было не дано. Шли годы, никого уже не удивляло молчание принца. Скорее наоборот: если бы он вдруг заговорил — двор долго бы еще преодолевал недоумение и шок, но его Высочество продолжал молчать, лишь изредка кивая в ответ на вопросы родителей. Хотя с сестрой он разговаривал по-прежнему. С ней и только с ней. Так было. Долго. Ровно до тех пор, пока одно из празднеств силы не решили посетить давние друзья и союзники а’эйнн — эльдар. Эльфы, как предпочитали называть их столь любимые за что-то принцем люди. Делегация эльдар прибыла ко двору за три дня до начала храмовых служб, заняв гостевое крыло дворца, и в тот же вечер в полном составе почтила своим присутствием королевский бал. Знающие люди говорили, сие странно. Что не было еще такого, чтобы высокомерные и холодные эльфы снисходили до иных рас так скоро. Но быстро замолкали, сходясь на том, что уж их-то — а’эйнн — нельзя счесть низшими ни в коей мере, даже по отношению к «остроухим». Ходили слухи, что принц слушал эти рассуждения и улыбался, но кто знает? Может, и правда. А может, ложь. Никто уже не помнил, как выглядит улыбка его Высочества. Иногда казалось, никто и прежде не знал. Бал был таким же, как и сотни, тысячи до него: кавалеры кружили дам в танцах, те, кого подобные забавы не интересовали, сбивались в кружки и составляли партии в карты или шахматы, обсуждали известные книги, шепотом передавали последние сплетни. И, как и всегда, принц тенью стоял у стены, потягивая неизменное вино из неизменного бокала и изредка перекатывая его в ладонях. Стоял до тех пор, пока от делегации эльдар не отделилась фигура в белом, отороченном мехом плаще, и не шагнула к нему, на ходу снимая тонкой работы церемониальную маску. — Вопиющее нарушение этикета, — шепнул кто-то в толпе. — Да как он смеет? — откликнулся голос из другого конца залы. — Линнэ, — негромко позвал эльфа кто-то из его же сородичей, явно надеясь, что тот одумается и вернется, но, никак не предполагая, что именно этот оклик заставит принца а’эйнн оторвать взгляд от узорного паркета и перевести его на приближающуюся к нему белоснежную фигуру. Зал затих. Затаили дыхание все, кто волей случая оказался в этот вечер при высоком дворе. Ждали. Боялись, что в гневе его Высочество убьет несчастного эльда, не ко времени решившего познакомиться с единственным, не участвовавшим во всеобщем веселье. Боялись, что эльда скажет что-то лишнее, что навсегда разорвет союз между ними и а’эйнн. Просто боялись. И ждали. Никто не ждал того, что снимет маску принц. Что глаза его неверяще распахнутся, а губы дрогнут, приоткрываясь, выпуская хрипловатый и еле слышный шепот: — Ларрэ? Кто он был принцу? Кем он вообще был, что один его вид сделал то, на что не могли уже надеяться даже их Величества — заставил принца заговорить? Сие осталось тайной для придворных дам и кавалеров, ибо его Высочество не желал делать свою жизнь достоянием общественности, и в следующий же миг после столь опрометчиво сорвавшегося с губ… слова?.. имени? Неважно. В следующий же миг принц притиснул эльда к себе и вместе с ним растворился во Тьме, коей принадлежал, оставив и двор, и делегацию недоуменно переглядываться и шептаться, пытаясь отгадать причины и следствия той странной сцены, свидетелями которой они стали. На следующий день его удивительное Высочество, и приснопамятный эльф были признаны пропавшими бесследно. Но иерархам Тьмы, как известно, свойственно уходить. Остается лишь надеяться, что им свойственно и возвращаться.