За дверью

Будничность шуршит сороконожками, К лучшему впритирку горизонт. Все мечты слабы и недоношены, Рваться в небо лень и не резон. Нам хватает полуночных бабочек, Что тупят в мерцание души. Ум и сердце полны неувязочек, Слишком разбросались этажи. Скачут мысли мячиком резиновым, Грех и святость наш адреналин. Льнём к друг другу вроде половинами, Созерцая сплин бескрылых спин. В гамаке иллюзий сновидения Вяжут звёздам бельма-кружева. Выше - ангел - чтец стихотворения По моим несказанным словам. Увлекающийся, Меланхолия, Хандра

    Облачённый в мантию из серых облаков город не славился обжигающим кожу солнечным светом. Меж зданий Майншилда, в тени которых прятались чужие голоса, лица и мнения, вились запятнанные кровавым дождём улицы: то полнеющие от столпотворения народа, то худеющие и завязывающиеся в узлы, окружённые кирпичными заборами. А на жёлтых и потёртых страницах детских книжек рисовались высокие, белые, будто восковые, дома-шпили, что совсем не походили на заурядные, отстранённые и кубические постройки серой реальности в стиле безликого конструктивизма. Как давно детские фантазии перестали быть явью? И были ли они ей когда-то?     Отнюдь не таким представляли многие город науки, прогресса и стремления, как о нём кричала Партия. Об его достижениях с гордостью рассказывали детям и внукам, умалчивая о жестокости и несправедливости, что стали ценой за все открытия, когда-либо пролившие кровавый свет на дорогу к новым знаниям.     Называемый змеиным ворохом, доводящим до анабиоза кошмаром, Майншилд — это место разочарований, если драматизировать. Мечты и ожидания в нём разбивались об ужасы бесцельного человеческого существования, которым двигало только погрязшая во тьме Надежда. Но всё-таки верилось, что где-то там, далеко-далеко, было спасение, спрятанное в глубинах неизвестности, под вуалью Страха.     А, впрочем, было ли где-то по-другому? Для глупой мыши-дальтоника даже дворец покажется тюрьмой, а главное здесь — каков мир на самом деле. Но если мышь считает, что она может смотреть на жизнь объективно, то она ещё тупее, чем казалась сначала: поверьте, ещё ни одному человеку не удавалось лицезреть истинные цвета вселенной. Стоит ли тогда волноваться по этому поводу?     Давайте же взглянем с нашей перспективы. Из глаз героя даже возвысившееся над людьми здание пыталось доказать своё господство, вынудить Страх разорвать человека изнутри. Оно склонилось над молодым парнем и огородило его от жара солнечного лика теневым забором. А юноша вглядывался в ответ, всматриваясь во тьму десятка маленьких пустых окон-глаз; и рассматривал ветвистые верхушки деревьев, что покачивались на беспокойном ветру, предсказывающим скорый ураган. Тёмно-зелёная, грустно склонившаяся к чёрной земле трава, которая, на удивление, ещё питала жизнь из темени, шелестела и рокотала, аккомпанируя треску веток, стуку дверей и человеческому дыханию. Веяло сыростью и гнилью, и это зловоние разрезало плёнку мыслей парня, простираясь сквозь рассеивающуюся пелену былой уверенности, от которой осталась лишь лёгкая дымка. Воздух был отравлен людскими безрассудством и глупостью, а от этого "не спасут ни белые стены, ни из стекла шприц", как пелось в одной старой песне.     Юноша остался наедине с собственными ужасами в гигантском, возможно, даже бесконечном, чёрно-белом мире в сопровождении лишь Надежды и Страха, что, казалось, подобно свету и тени противились друг другу, бесцельно сражаясь с самими собой и миром вокруг. В дополнении скажу, что, как бы ни звучало странно, но Страх и Надежда намного ближе, чем может показаться сначала. Один умный человек сказал, что они зависимы друг от друга, из-за чего вынуждены всё своё существование пребывать в бесконечном немом танце заключённого и смотрителя, лучика и тёмного покрывала, благоухания цветов и уличного смрада — звучало правдоподобно.     Джаст подошёл к зданию с вывеской “Исследовательский центр по изучению аномальных явлений”. Взгляд устремился на лобызающихся голубей. Выступила нежная улыбка, которой, к несчастью, не суждено было остаться надолго из-за следующей по пятам тени-волнения. В ушах раздался приглушённый кашель, топот ног по ступеням, скрип открывающейся двери. Минутой позже, что длилась, казалось бы, одно мгновение, парень уже оказался внутри. Ранее ощутимый холод почти испарился, оседая на кончиках пальцев и носу, однако тревога не ушла вместе с ним, будто раскрытый фигляром замысел фокуса.     В лицо, как отрезвляющая оплеуха, врезалась духота здания. Пахло до жути противной больницей, в какие парень ненавидел ходить в детстве. Человеческие испражнения и проблемы его мало радовали: наоборот, он предпочитал смотреть на мир в пределах собственной оконной рамы и, более того, радовался и паре порозовевших цветочков под карнизом, если даже вокруг всё изнемогало от жажды. Из-за подобного мировоззрения мама всегда пророчила ему место в медицинском институте: холоден был сильно, а врачи, как говорят в родных местах юноши, не терпят человечности, потому и для него бы там местечко нашлось. Но суть не в этом, он пришёл сюда совсем не за врачеванием.     Вьющиеся лестницы, обрывающиеся повороты, бегущие стены торжественно скрежетали под подошвой сапог парня. Солнце слепило, выжигало глаза и подпаляло кончики ресниц своим жаром, пока лучи опоясывали конечности, норовя сомкнуться кольцами оков вокруг запястий и лодыжек, а петлёй обогнуть шею и выпирающий кадык. Двери кабинетов плыли перед глазами и тянулись вверх, к потолку. Ноги путались в резком, необдуманном, неуклюжем танце, проигрывая в пятнашки бегающим от теней солнечным зайчикам — вестникам чего-то хорошего и светлого, чьи укусы сейчас оставались на юношеских пятах краснеющими ожогами.     С расплывшимся по помещению грохотом парень упал на пол. Холодная и гладкая кафельная поверхность дрожала вместе с ним, точно клавиши под строгой рукой пианиста. Они дребезжали и завывали, мечась меж рваным вдохом и медленным выдохом — из крайности в крайность. Соскаблив со стеночек последние силы, парень поднял голову. Взгляд прошёлся по табличкам кабинетов, нарисовал круги вокруг потёртых циферок, слизал солнечные блики и возвратился обратно, перед тем вальяжно погладив ладонью пол, потолок и стены. Он, будто маленький мальчик цеплялся за каждую потёртость и неровность в надежде найти что-то действительно значимое — главный приз в детской забаве. Игра переходила в соревнование с придирчивой занудой-Истиной.     В груди запорхал мотылёк Надежды — главное, чтобы он не повесился, как Тишина. Тишина глупая и несчастная в своём молчании, что только вторглась во владения Страха, как сразу наткнулась на колючие репейниковые кусты Беспомощности, однажды зашившей ей рот.     Впрочем, сложно представить мотыля-повешенного, потому юноша практически без труда сумел успокоить ноги, ранее подрагивающие гитарными струнами во пламени музыкальной игры. Он вытер вспотевшие руки о ткань одежды и неспеша прошёл метров пять, к счастью, не сотен. Мир вмиг приобрёл краски, будто вокруг стала разыгрываться какая-то странная постановка. Следом облаком мошкары зазвенело осознание собственной причастности к спектаклю, причём в роли не второстепенной, а главенствующей, по-видимому.     На сцену вывалились актёры, выплюнутые кровавым, но бессмертным занавесом: страхи и пороки, мысли, убеждения, Тишина, Надежда, Вечность и Смерть, Жизнь и Отчаяние, Тоска, безвременье и Джаст, собственной персоной. Ему только исполнилось восемнадцать, а он уже состроил себе неплохую актёрскую карьеру, которую, к несчастью, оценить было некому.     "Добро пожаловать в “Гроб” на “Предсмертное шоу” всеми любимого героя — обиженного на мир, жалкого, закрывшегося в себе юношу, точно из типичных сопливых романов, что были написаны рукой очередной туго мыслящей особы!" — прозвучала в голове вырезка из сатирического романа.     — На дворе осень тридцать седьмого года. — юноша распахнул дверь и бегло осмотрел помещение: все составляющие, нужные ему для эксперимента, находились на местах. — Наш мир скрывает множество секретов, которые, к сожалению, пока не раскрыты, но огромное количество людей создают новые технологии, находят ранее неизвестные места и используют это в своих целях. Но при всём этом многие ответы, возможно, даже мы не сможем найти. Меня зовут Джаст. При поступлении в “Центр по изучению аномальных явлений” я собираюсь открывать новое и работать на благо человечества, чего бы мне это ни стоило, — он подытожил собственную речь хлопком и распахнул глаза, поджав губы в ожидании.     Так называемые специалисты, ответственные за приём новых студентов и работников центра, косо глянули прямо перед собой, на Джаста: бледноватая кожа и округлое лицо, которое украшала кривоватая улыбка, позабавили женщину слева. Серого цвета металлические, чуть поблёскивающие на свету рога с видимыми потёртостями и царапинами — видимо, ободок, — рассмешили мужчину посередине. А пепельные взъерошенные волосы, падающие на тёмно-карие, как гиацинт, большие глаза в обрамлении чёрных ресниц заворожили паренька с правого края. Он так сильно вглядывался в них, будто увидел, как Гигантская сколопендра скрутилась рогаликом и вытаращила свои лапки, дёргаясь и водя ими по лицу, чтобы никто не смог выгнать её из уютной глазницы.     На полутораметровом парне висели пыльно-серый поношенный плащ и чёрная водолазка с закатанными рукавами, оголяющими руки с видимыми пятнами красного цвета. Правая рука была закована в кандалы большой, механической, но грязной и потёртой перчатки со множеством кнопок и трубками-цепями, что лились по полу за дверь, точно вены. На левой же руке красовались окровавленные бинты, ставшие сероватыми от длительного ношения. Чёрные, грязные сапоги с уже начавшей отходить подошвой и брюки дополняли образ среднестатистического люмпена — человека бедного, нелюдимого на столько, на скольких хватает запаха его, казалось, заплесневелого тела.     Стоило осмотреться. Помещение ничем не отличалось от обычных кабинетов в учебных заведениях: деревянные столы и шкафы, грязные линолеумные полы и выцветшие шторы. Несмотря на всю тривиальность и заурядность, думалось, словно по стенам бегали и слипались тени, превращаясь в нечто огромное, совсем не человеческое, но такое же безмерно жестокое и глупое, что способно было червями обхватить черепную коробку и провести лоботомию в полевых условиях: просверлить настолько маленькую, насколько мал человеческий мозг, дырку и выжать из “людского достоинства и гордости” все соки и "внеземные" мысли, оправдавшись трепанацией.     Между тем, надоедая, тикали часы, а каждый щелчок отдавался болью во лбу, будто твари теней уже начали процедуру. Напряжение росло.     Надеясь утонуть в разлившемся по телу воздухе, а вместе с ним и в облегчении, Джаст сглотнул застоявшуюся слюну и оттянул колючий ворот водолазки. Только вот ощущал он лишь заполонивший лёгкие едкий парфюм. Неприятно он резал горло не только изнутри, но и за стенами кожной оболочки, словно телесные прутья вот-вот разорвутся под давлением отравленного воздуха, изо рта потечёт река крови и желчи, изрешетив зубы и язык в дырявые полотна.     — Здравствуйте, Джаст, — проговорила женщина своим хриплым голосом, скорчив гримасу отвращения. Её обвисшее, от чего карикатурное лицо больше походило на уродливую маску, которой пугают детей. Так и слышится, как приговаривают в сказках: “Не ходите в лес! Там чудище!”. Только вместо страшного-страшного чудовища — человек. — Мы услышали Вас и хотим убедиться в Ваших способностях. Не могли бы Вы рассказать нам о своих изобретениях? — протараторила она, постукивая длинными ногтями с облезлым лаком по столу.     Джаст плавал в беспокойном море страха и подскакивал на волнах, что захлёстывали неосторожных мореходов, топя их в солёной воде, будто в их же слезах и сожалениях. Парень нехотя улавливал запах гнили, пока напротив всплывали образы почти разложившихся трупов тех самых людей, именующих себя “Покорителями морей”, что не сумели скрыться от исступления разбушевавшейся стихии, похоронившей их в трюме собственного судна. В их глазах читалась пустота, а не былая отвага. Горечь усопших, заключённая в капельках слёз, обрушивалась на землю в виде дождя.     — Да-да, конечно, — встрепенулся Джаст, пошарив руками по карманам. Несколькими секундами после его лицо обхватила чёрная маска, цепляясь резинками за уши и волосы, как паук.     Посреди комнаты обыкновенная на вид дверь — простая, незамысловатая, сделанная из дешёвого дерева и металла для ручки и петель. Но как бы не пыталась она доказать свою невинность, внутренний голос искал подвох даже в столь непримечательном предметею     — Итак, уважаемые, сейчас передо мной стоит дверь, ведущая в другое измерение, которое я назвал “Лимбо”.     Специалисты переглянулись. Их граничащие с животными взгляды устремились на копающегося в собственном дерьме юношу. Джаст опустил голову в надежде не видеть эти прожигающие его пары глаз, способные при желании умертвить, как и множество других ранее стоящих на этом месте “Хранителей красной пыли” — так мечтательно называл парень людей, занимавшихся изучением редстоуна. Такого звания удостоились лишь пару человек, в числе которых находился и кумир юноши — Заквиель, однажды побывавший в другом мире.     — Слушай, эксперименты с другими измерениями никогда не приводили к чему-то хорошему. Не уверен, что ты сможешь сделать то, чего не смогли добиться другие, более опытные и способные учёные, — пояснил мужчина, откидываясь в кресле и вытаскивая из кармана сигару. — К тому же, это может привести к плохим последствиям, завалы которых придётся разгребать нам. Подумай, как много времени мы на тебя потратим. И ради чего? Наверняка вся эта несуразица ещё и не работает...     — Всё исправно! У Вас не должно быть причин для волнения, — перебил инженеришка, с интересом разглядывая, как перекатывалась сигарета в чужих руках.     Между тем время неутомимо бежало, как минуты, часы, дни, но так и оставались жалкими несколькими секундами, за которые парень лишь протяжно вздохнул и подошёл к двери. Поблёскивающая на свету ручка манила. Она — надежда, ключ от неизвестного в светлое будущее без проблем и преград, сопровождаемое аплодисментами, восхищёнными взглядами и выкриками детей: “Это тот самый знаменитый инженер! Я его видел!”.     Почему он всё так же стоял и сжимал подрагивающие руки в кулаки?     Джаст попросту боялся. Все же боятся? И нет способа избавиться от всепоглощающего страха, что убивает нас каждый день медленно, но верно. Он пожирает изнутри, как болезнь, которую многие называют даром или благодатью; душит своими огромными руками, обжигая горячим, как языки дикого пламени, дыханием; держит голову, оттягивает за волосы, вынуждает захлёбываться в потоке нахлынувшей слабости; подчиняет разум, заставляя плясать под его незамысловатую мелодию, напевом гуляющую на губах; не щадит, и лишь одному Богу известно, какое удовольствие получает от чужого страдания.     Парень помотал головой, пытаясь вытрясти мыслей-гробовщиков. Почти вслепую он нащупал сначала трубки, а потом и нужную кнопку, по одному нажатию на которую по “венам” посыпался красный порошок, называемый, как ни странно, редстоуном. После — туман, трубки наполнились красной пылью и выдохнули его в виде алеющего облака, что протискивалось, прижималось и противилось воздуху, гладя его кровавыми клубами. Пахло отвратно. Под подрагивающим алым полотном показался разрез, который терпел и ждал, пока его пустота не будет вытеснена чем-то большим. Появился путь: межпространственный, межпланетный, “меж-кто-знает-чем” — как назови, сути не поменяет, — дырка в неизвестность.     Джаст зажмурил глаза и прижался носом к собственному плечу. Пальцы коснулись ошпаривающей своим холодом ручки — щелчок, после которого скрип двери пробежался по стенам, окинул взглядом присутствующих и тихо хихикнул, лаская кожу мурашками. Инженер облегчённо выдохнул и неуверенно шагнул вперёд, навстречу свету, что поморщился, прячась за дверью. Только убежать у него не получится. Взгляд устремлён вперёд, в такую притягательную неизведанность. На лбу выступила испарина.     Хлопок — перед парнем, казалось, всё тот же кабинет, что уже стал ненавистным. Но где-то закралась каверза: обузданная заполонившими сны кошмарами и бурным воображением, она кралась, волоча за собой длинный хвост. Ложь, неведение, “показалось” — всё её имена, но она называла себя “Паразитом людского тела и сознания”.     Но, так или иначе, Джаст оказался где-то "не тут". Однако он и не был "там". Возможно, он находился не в "где-то", а в "когда-то", когда материи ещё не существовало.     В любом случае здесь было кладбищенски тихо, но нисколько не страшно. Только навязчивое ощущение стояло пообок, гладило по спине, изредка обводя пуговицы на пиджаке и сморщившиеся кожные складки на Джастовом лбу. Оно слизывало пот с щёк, щипало мышцы и ерошило волосы, но имени своего не называло, молчаливо склонившись своей огромной тушей над парнем. Осознание придавило ногу. Широко улыбаясь, давно позабывшееся Спокойствие слепо обнимало дрожащее тело, словно мать, бросившая ребёнка с отцом: сыном вульгарной Нужды и братом кричащей Жестокости. Будто Лимбо — это место, в котором безмятежность и любовь резко падают в цене.     В Лимбо было спокойно, тихо и холодно, будто в морге, на кладбище, в тёмном закоулке — метафор не счесть, но смысл один, — как на месте, где живёт Смерть. В таких местах Джаста мучила лишь одна разговорчивая опухоль, которая звала себя Совестью. Она твердила о том, что находить спокойствие на чужих костях и слезах — это аморально. Как будто это уже и не Совесть, а аллергия. Горькие, как дешёвые конфеты, мысли плавились и прожигали голову изнутри, кололи. Казалось, оно поселилось там. От этого становилось неприятно, чужеродно, но не страшно, нет.     Стоп.     Страх ушёл?     Глаза пробежали по помещению, пытаясь найти этот злосчастный тёмный силуэт, тень, хоть что-то похожее на него. Но его нет. Лицо расплылось в радостной улыбке жёлтых зубов, обрамлённой потрескавшимися губами. Не веря, программист поднял руки к щекам и ударил себя по трупно бледной коже. Он упал на колени. Громкий крик вырвался в промежутке между частыми вздохами. Глаза закрылись, а руки обняли подрагивающие плечи. Спустя мучительно долгие восемнадцать лет выживания он наконец-то покинул его. Наигрался?     Как будто бы и серость неба не так давила, и личинки в голове передохли, не выбравшись из ушей кровавыми муравьями-мыслями. Совсем тихо. Кладбище. Только кто здесь будет захоронен?     — Оставь меня здесь! — вырвался хриплый голос паренька, испивший патетики. Он не надеялся на ответ и не знал, к кому обращался. — Пожалуйста! — пропитанная надеждой просьба, раздавшаяся по комнате, а, может, и за её пределами.     — На первый взгляд это место прекрасно, — раздался незнакомый голос, сопровождаемый ритмично размеренным шорканьем обуви по полу. — Но я бы не советовал здесь оставаться, — через ничтожно короткую пару секунд перед глазами появился носок чёрных сапог. Смуглая рука потянулась к подбородку и сжала, заставляя поднять голову, не взирая на парнишеские попытки протеста. Прерывистое дыхание ударялось в чужую ладонь вместе с невнятным, негодующим шёпотом.     Через силу взгляд устремился на парня — на голову выше него — в футболке странного вырвиглазного цвета. Сверху — красная рубашка в клетку, как у гиков, к компании которых Джаст отчаянно пытался прибиться в школьные времена. Меж русых прядей проскальзывали два рога алого цвета, подозрительно схожие с аксессуаром инженера, а чуть ниже них, из-под линз чёрных очков — солнца не была, он что, из тех пустоголовых, что наносят крем от загара зимой? — виднелись такого же цвета ресницы. Не было видно ни единой родинки, ни ссадины, ни шрама, только чистая, нетронутая кожа, как подготовленное для творца полотно. Лишь пурпурные, подобно чароиту, пятна, скопившиеся на ладони левой руки, не вписывались в идеальную картину перед глазами.     — Кто ты такой? Приспустив очки свободной рукой, парень плюнул в инженеришку насмешливым взглядом нефритовых, будто даже кобальтовых глаз, похожих на крылышки ядовитой бабочки. Блестят-блестят так по-детски изящно, приятно. “Красиво?” — задал он сам себе вопрос. Наверное. Скорее всего. Возможно. “Должно быть красивым” — почему-то всплыло в голове. А почему должно? “Да потому что в Лимбо не может быть иначе!”. А если может быть? Этот вопрос разум оставил без ответа.     Изгиб брови — немое послание, после отражённое в дрогнувшем кончике губ и склонённой к плечу голове. Джаст нахмурился, упорно вглядываясь в поплывшие черты чужого лица, но за свои старания получил лишь укоризненно-опечаленный взгляд, как у родственников, когда они обижаются на то, что люди, бывшие детьми в последнюю встречу, не узнают их.     — Можешь звать меня Неадаптар, — немногословно представился страный гиковатый парень с таким же гиковатым именем и отпустил парня, зарывшись освободившейся рукой в свои волосы. Мужчина выпрямился, отвернулся от инженера. — Иди. Тебя, наверняка, ждут, Джаст, — кивнул он в сторону двери и улыбнулся, представив ряд белоснежных, казавшихся имплантированными, зубов.     Идти? О нет, парень не уйдёт после стольких лет губительного одиночества под эгидой Страха, когда он наконец нашёл закуток пространства, в котором его не ощущает. Быть может, впору назвать его человеком слабым, но одно он знает точно — Джаст не способен бороться с собственными ужасами и именно потому он направился в Лимбо: сначала — вычитав в старой книге, числящейся в списке запрещённых, потом — найдя инструменты для воссоздания прохода, но он добился своего и отступать не собирался.     — Позволь мне остаться! — попросил парнишка, оголтело подползя к чужой ноге, как обезумевшая дворняга. Он потянул за синие брюки и посмотрел с нескрываемой, искренней и простой, как вычерченные на бумаге скачущим почерком просьбы о помощи, мольбой. Подобая своему идеальному, незапятнанному горечью людских порочных действий, образу, Неадаптар должен был с нежностью приподнять уголки губ и помочь пареньку, вторя историям с книжных страничек, однако тот лишь схватил инженера за ворот и посмотрел в наполненные ужасом глаза. Губы его скривились в жалостливой улыбке от подобного зрелища.     — Джаст, тебе нужно уйти, — прижёг в ответ и, взяв того за руку, через силу потащил по холодному полу к двери обезумевшего паренька, пока он безуспешно пытался выбраться.     Ступни бились о пол, рокоча трением дешёвых сапог, в то время как неряшливо подстриженные, местами даже покусанные ногти программиста впивались в кожу, в безуспешной попытке оставить царапины — кожа на руках уже должна была покраснеть, а пальцы незнакомца, что всё время сжимали волосы, казалось, давно лежали в углу кабинета, как оторванные кукольные конечности, но те оставались таким же, как будто ни касаний, ни боли в Лимбо не существовало — от этой мысли Джаст взвыл громче и потянулся зубами к ладони чужака, чьего имени произносить не хотелось, ведь в этот самый миг он показался юноше зверем, безжалостным животным, ведущим его на эшафот. Рот клацнул где-то под большим пальцем, лизнув кожу горячим воздухом.     Придавленный к полу рукой на затылке, Джаст держался за чужое запястье и исступлённо скалился. Он не мог словить чужого взгляда, потому лишь хватался за рубашку, пинал голени в попытке повалить противника на землю — тот даже не дрогнул, и когда его вторая рука потянулась к ручке, юноша замер. Дверь открыла пасть: разрез в ней светлел, края тупились, будто бы он старел, но терпеливо ждал. Ткань инженерных брюк прекратила шуршать и скрипеть, а плащ прижался к полу.     Джаст замер и ослаб, когда его, подняв подмышки, толкнули в заживающую Пространственную рану. Темнота.     По телу прошла дрожь, как куча окольцевавших тело цепей с продёрнутыми через звенья иглами шприцов одновременно впившихся в кожу, когда в носу засвербило серой Повседневностью.     Инженер надеялся, что вернувшиеся противные разговоры, обуздавшая тело дрожь и усталость — это лишь кошмарный сон, но надежды были разбиты, когда он, переступая через собственные опасения, разомкнул глаза: кабинет. Это не “Лимбо”, а бьющая, губительная, рушащая реальность. Осознание пришло быстро, а вместе с ним вернулся и Страх. Прожорливая тварь.

***

    Тёмные улицы походили на запылившуюся вещицу в дальнем уголке комнаты — заросшую паутиной смертоносных тварей, уже давно очерченную “забытой”. Она стояла неподвижно, лишь изредка выглядывая из-за угла в надежде, что она ещё не задушена собственной ненужностью в чужом разуме. Теперь, после того, как Джаста грубо и безосновательно выгнала из кабинета тучная женщина-секретарша, он тоже почувствовал себя ненужной вещицей. Сейчас стало вдвойне страшно.     Районы вились кишками: мерзкими, бурлящими и рокочущими, в которых было душно и неуютно, будто из книжек в жанре “Антиутопия”. Ничем не пахло. По стенам псом-поводырём слепого тянулись граффити разными надписями и рисунками, как эпитафия на городском надгробии. На стенке мусорного бака сидел грач с металлическими крыльями в противогазе в окружении гор красной пыли и трупов других птиц, что, кажется, не сумели убежать от яда кровяных паров, которые складывались в надпись: “Грядёт новая эра”. Под козырьком магазина, обводя ступни, змеился червь со множеством красных звёздочек, вырезанных на коже, с лицом широко улыбающегося старика и огромной, зияющей во лбу, дырой. С лица огромного здания вниз, словно на Джаста, смотрел огромный глаз со стекающей к земле зелёной, как яд или дорогой алкоголь, хоть и разница не так велика, слезой. Тут и там из-за углов переулков выглядывали плакаты с правительственными символикой и слоганами, мол, спасём “Майншилд” от заразы, что засела в нашем доме. Не забавно ли, что самый ярый последователь более опасной болезни находится у власти который год и, кажется, уже давно залил лекарствами весь свой мозг?     Как бы то ни было, но сцепившееся кольцами наручников и пластинками таблеток стены города делили его на три секции: красная — самая зажиточная и малая, охраняемая “Красной звездой” — правящей партией, что заимела себе самый верхний этаж небоскрёба, перед этим потеряв пульт управления от заржавевшего социального лифта в тени собственного эго. Серая — единая груда истлевших в огне гражданских войн нелюбимых игрушек; апогей сильнейшей, конечно, после боли, человеческой слабости — скуки. Чёрная — пристанище “Якудза”, названное писателями и детьми “страшнейшим людским кошмаром”, а остальными — смертным домом, отродьем цивилизации и дальше по списку. Говоря короче, суррогатом того самого “приёмного” в семье без имён и лиц, только с их очертаниями — красными, серыми и чёрными.     Но весь этот кроваво-угольный пейзаж скорби прижгли синим, с зеленоватым отливом, как гематомы, глазом-надзирателем, чьи обладатели находились на самой вершине перевёрнутой социальной пирамиды. Мелкие хулиганы по словам одних и лица Андерграунда по словам других. Народные баловни и ненавистники одновременно.     Осмотревшись, Джаст понял, что он заблудился, будто бы взаправду ослепнув. Только вот нить граффити оборвалась, а, следовательно, и собака-поводырь растворилась. В тени чихнула зажигалка. Огонёк задрожал на ветру: замёрз. Холодно стало и парню. Следовало бы найти какую-нибудь забегаловку, спросить дорогу и со спокойной душой пойти домой.     Мальчишка прошёл вперёд и вытянул руку. Обжёгся холодом металла какой-то трубы. Двинулся вправо, откуда слышался хриплый и тихий смех. Вышел на пустое пространство, словно площадь. Асфальт шуршал под подошвой, разговаривая с плащом. В окнах, на фонарях и стенах горели красные лампы. Вспомнилось тёмное полотно дома: развешанные флаги “Якудза”, извечные разговоры на улицах, неприятный запах. Подумалось, что Чёрное кольцо и не отличалось от серости “Аптекарской таблетки” — ироничное название, учитывая, что в среднем кругу был самый высокий уровень продажи запрещённых препаратов.     Наконец, завидев здание с незамысловатой вывеской “Бар”, инженер выдохнул и ринулся к нему — спасению, последней сигарете в пачке никотинового наркомана, одинокой жвачке в упаковке подростка. Оно не возвышалось, не страшило, а лишь покачивалось на ветру, хохоча голосами десятков пьяниц, будто стараясь сокрыть собственные слёзы. На ступеньках посапывал старик. Даже за дверью чувствовался рвущийся наружу алкоголь, который ударил в лицо парня опьяняющей пощёчиной, заставляя закашляться. Видимо, даже ему стало тесно.     За углом продавали разбавленный спирт, судя по нервно переминающемуся мужичку с парой купюр между пальцев. Под козырьком соседнего здания слиплись дрожащие в общей подростковой печали и оргазменном наслаждении любовники, прячущие по карманам пакетики. В десяти шагах налево стояла будка с громогласной вывеской "ТАБАК" и краснощёкой продавщицей, уплетающей мясной пирог. Разворачивалась картина глупейшей смерти человечества — неосознанным самоубийством посредством зависимости.     Радостно, что оно — страшное нечто, какое боязно даже прокрутить в мыслях, — ещё не завязано петлёй вокруг шеи. “Ты же выше этого!” — твердило с постеров и экранов мотивационными лозунгами. “Попробую один раз и забуду” — звучало с надеждой, откровенно смеялось. Ведь сами же знали, что не один. Не два. Даже не пару-тройку. Едва ли десяток. И когда лежал на холодной земле, сгорбившись подобно окурку, тошнило не от количества выпитого, а от беспомощности перед самим собой. Пока тело билось в судорогах, мнимая уверенность шептала: “Такого больше не повторится”.     Конечно, страшно, что оно всё-таки когда-нибудь настигнет. Более всего пугают строчки из исповеди какого-то зависимого, выпузенной в газетах малоизвестным журналистом по случаю увеличения жертв психоактивных веществ: "Дрожащая рука тянется к свёртку с никотином. Горло режет, сжимает, рвёт мнимая гаррота. Дымок струится вверх. Даже он стремится куда-то. Ненароком задаёшься вопросом: “Это всё так возвышено, или я так приземлён?”. Это глупо, наивно, как раз под стать тому, кто такие вопросы задаёт."     Ясно, что людям жилось бы легче без этой твари, называемой истиной: чистой, неоспоримой, единой. В подтверждение этому они добровольно выкалывают себе глаза и натягивают повязки, чтобы не видеть страшной истины — отравляющей вакцины, продолжая жить голосами газет.     Дверной скрип, похожий на болезненный стон, вторил игре новичка-музыканта или мерзкому щебетанию старушки, сдававшей обветшалую квартиру Джасту, отчего на душе стало ещё противнее. В лицо впился колющий кожу жар, недостаточно жестокий для того, чтобы обжечь. Слышались звон посуды, чужие голоса и лижущая уши музыка, стекающая даже к самым отдалённым углам заведения заунывной песней прошлого десятилетия. Тёмные, потрескавшиеся стены, точно ночное, беззвёздное небо Майншилда — поговаривают, что на нём когда-то всё же были звёзды — милостиво спрятали сборище пьяных тел в своей обители, предоставив изуродованные временем стулья и столы из дуба, барную стойка с пузатыми стаканами, услужливо развалившийся на полу ковёр у входа и бармена с пустым, словно по обыкновению уставшим, как неживым взглядом.     — Ужасный день, — полушёпотом проговорил юноша, уткнувшись лбом в прохладное дерево у бара.     Визг бутылок по-своему расслаблял, методично переливаясь от левого уха — в которое так же и стекала музыка со сцены — в правое, какое улавливало каждый звук из уборной, расположившейся за тёмной дверью с табличкой. Но стоило симфонии из "бзыньк" разных тональностей и высот прерваться одним настойчивым, однако, ни к чему не обязывающим смешком, как Джаст поднял голову: на соседнем стуле сидел незнакомец в чёрной с фиолетовыми узорами, как капиллярами, балаклаве. Изнутри послышался рык, позже переходящий в уставшее скуление.     — Что-то случилось? — всё же спросил юноша. Парень сидел к инженеру полу-боком, нелепо моргая глазами и оценивая, хищно осматривая Джаста. Хребты сиреневых узоров на перчатках цеплялись за широкие рукава небрежно накинутой чёрной шубы и запонки с красными звёздочками. Мех одеяния ласкали духота и алкогольные пары, отчего жемчужины пота бегло скатывались по ладоням, какие он постоянно вытирал о брюки, обтягивающие закинутые друг на друга ноги. На стойке, совсем рядом с рукой инженера, лежали солнцезащитные очки. Настоящая безвкусица.     — Хорошо поют. Ты согласен? — проигнорировав вопрос, заговорил незнакомец, почти не искажая свою пьяную улыбку. В непонимании выгнув бровь, парень сощурился, на что собеседник кивнул в сторону сцены с музыкантами. Почему его волнует мнение незнакомца? Социальный эксперимент проводит какой-то?     — Да, неплохо, — согласился юноша, несмело кивнув. Пели действительно неплохо, только слов было не разобрать. — К чему вопрос?     — Да так, ни к чему, — сказал он и устремил взгляд на сцену. — Тот, что поёт, — он указал на парня в синем плаще и микрофоном в руках, — Джей, но говорят все "Покерман". Кажется, один из друзей хозяина. Заядлый игрок в карты. Однажды выиграл квартиру у одного богатея, и продал ему же за бутылку сидра! — завёлся он странным смехом. — А вот слева от него Фарадей — славный, но, порой слишком наивный. Иногда кажется, что ему не больше тринадцати, а на деле он уже и в школе отучился, на минуточку! — уже успокоившись, проговорил внятно, будто слишком по-доброму.     Охваченные белым светом ламп на сцене и вправду стояли два парня.     Первый, чьё лицо было разбито, будто фарфор, пьяной трещиной-улыбкой — это Джей “Покерман”, сгорая от света ламп, стоял посередине сцены почти неподвижно, неумело пританцовывал и неуклюже топал по сцене. Завёрнутый в синюю мантию с позолотой, что, казалось, бронзовела и искрилась на свету, точно Золотистая Бронзовка, парень то и дело поправлял чернильные волосы, вываливающиеся из-под одежды, но капюшона не снимал. Как ни странно, ему далеко было до изящества привлекательных певиц в сверкающих платьях с картинок, из-за чего выглядел он скорее нелепым, словно глупый жук, что восхищённо дребезжа, вился вокруг костра и даже не боялся сжечь омеднённые крылышки по собственной неосторожности.     Второй, облачённый в кожаную куртку с красным, подобно мясу, шарфом, был тем самым Фарадеем. Половина веснушчатого лица пряталась за банданой, а на ту немногую открытую часть — карие, как крылья Перламутровки непарной, глаза — размеренными мазками ложилась тень от русых волос. Под его обручёнными золотом колец пальцами и хорошо разработанной аппликатурой жались и стонали клавиши чудного инструмента.     Парень сбоку закопошился, и уже через мгновение Джаст словил взглядом дружелюбно протянутую руку.     — Обсидиан Тайм, — прозвучало до стиснутых зубов и нервного постукивания пугающее имя, обрушив образ "хорошего".     Обсидиан Тайм — это член "Красной звезды", именующий себя "Грязевым магнатом" и "Имперцем". Если верить шёпоту крыс за стеной, он отличался особым спокойствием, сдержанностью и безразличием к "примитивным" богатствам, как деньги и имущество, хотя аскетических наклонностей за ним замечено не было. Все звали его просто "тот тип" или "странный тип", когда говорили о политической жизни в стране, ведь попросту не помнили его имени. Парень отвечал за религию: восстанавливал пожухлые церкви, нередко проводил собрания, собирал пожертвования — что, впрочем, не так уж и вписывалось в государственные устои из-за практически полного отказа от вероисповедания в стране посредством восхваления научного уклада мира. Говорят, Обсидиан и должности никакой не имел, а к власти пробрался из-за звучной фамилии и дружбы с членами партии, что, конечно, ему спуску не давали, но всё-таки поощряли работу наследника Таймов.     Джаст слышал о нём лишь пару десятков раз, реже — видел знамёна, плакаты и сооружения. Мама говорила, что в его честь даже установлен памятник на одной из площадей города, чего не скажешь о самой религии, неком "Даре": ту неверующие предпочитали даже не упоминать, потому в подробности юноша и не вдавался, но пару рассказов слышал. О том, как этот человек режет и воздух, и плоть своими речами, перешёптываются по углам. Бедные, примкнувшие к нему, бросают работу и семьи, а по ночам жители крайних колец слышат крики и его имя из ртов марширующих по улицам проповедников под эгидой солдат в красной форме, и один Бог видит, на что он готов пойти, чтобы развернуть вторую гражданскую войну. Недооценивает ли его партия или только желает насытиться людской кровью?     — Обсидиан Тайм? — в надежде переспросил, полагаясь на алкоголь, жуткое сновидение или игру воображения, только бы не оказалось правдой — той самой, противной, чьи побеги проросли меж каменных стен в облачении с эмблемой “Кровавой звезды”, за которыми шествовала смерть. Их плоды — сплошные мякины, пустые внутри. Они упраздняли всякие дерзновения к высшему звену в пищевой цепи, перед тем себя на неё посадив. Фальшиво-рачительные хранители города под прицелом единой цели, известной только им.     — Верно, это моё имя, — сказал он уверенно, чуть сощурившись. — Как я могу тебя звать, кроме как другом?     — Джаст. Просто Джаст.     Нужно было как можно скорее бежать, скрываясь под защитой ночной темени, точно в непрозрачной, чёрной воде. Но пока что Джаст сидел на месте, подперев отяжелевшую голову рукой. Жар и тревога змеёй-арапником били по стойке, будто инженер — цирковая лошадь, которую вынуждали действовать быстрее — опустить лицо в алкогольный водоворот стакана и утонуть в нём мертвецом до следующего утра. А, быть может, его порскали чужие речи, чтобы заживо похоронить под досками сцены и поселить в нём новых жуков.     — Что же, Джаст, а, Джаст — обратился громко и чётко. — Давай поговорим о тебе. Меня ты уже знаешь, а теперь и не только по наслышке.     Он кивнул. Слова конфузились, ругались меж собой, дырявя расписанные строками мысленные листы. Язык слюнявил буквы и плевался дрожащим шёпотом. Приглушая дыхание инженера, нога Джаста нервно стучала по полу. Руки дёргали пуговицы и края плаща, наматывали волосы на пальцы и царапали стойку.     — Обо мне, ох, нечего сказать, как бы не хотелось, — выплыло изо рта и захлебнулось чужим не то огорчённым, не то обиженным кивком.     — В людях мне нравятся три вещи: честность, принципиальность и верность, Джаст, — сказал всё так же по-доброму Обсидиан, начиная рассказывать про тяготы бытия честного человека и верность Партии, как уличный пропагандист. По-видимому, он просто искал слушателя, и сегодня это бремя легло на Джастовы плечи.     Юноша уже напрягся, чтобы встать и убежать прочь из, но был остановлен лязгом кандалов — наигранно-сладкой интонацией, уже ставшей знакомой.     — Вижу, ты собирался пить, — подметил Обсидиан, поглядывая на полный стакан алкоголя. — Составь мне компанию, друг.     И тогда Джаста услышал хлопок — дверь закрылась.