По ту сторону океана

Тишина в этой комнате действовала на нервы. Не то чтобы Авелин была против. Совсем нет. Тишина была ее привычной средой обитания, почти родной стихией. В Норт Гротоне она была правилом номер один, непреложным, вбитым в головы вместе с латынью и хорошими манерами. Правилом, которое, впрочем, не всегда удавалось соблюсти. Особенно ей, с ее вечным желанием проверить границы дозволенного. За что и прилетало частенько – не криком, нет, а ледяным взглядом воспитательниц и неделей унизительных дежурств на кухне. Но та тишина была живой, напряженной, полной несдержанных шепотков и тайных переглядываний. А эта… эта была мертвой. Пустой, ватной, как в палате для буйных после укола успокоительного. Здесь не было кого бояться. И не было с кем всё к чертям испортить. Идеальный, выхолощенный вакуум. После ухода Санкёр ничего не произошло. Авелин приготовилась к представлению: выход короля, гневная тирада, приговор. Но занавес так и не поднялся. Очевидно, Габриэль не счел нужным тратить на нее время. И вот это, пожалуй, бесило больше всего. В пансионе ее поведение хотя бы вызывало эффект. Выговоры, наказания – все это было доказательством ее существования. Ты бесишь, значит, ты есть. А здесь… здесь она могла бы устроить панк-концерт в гостиной, и он бы, наверное, просто приказал Натали сделать музыку потише. Но сам бы не явился. Ему было плевать. Плевать, хорошая она или плохая, тихая или отвратительная. Она была для него лишь обузой. Человеком, на которого приходилось изрядно так тратиться, год за годом. Досадная финансовая утечка, не более. От такой мысли во рту появлялся горький привкус. Старый, бездушный истукан. Авелин почесала запястье, сдвинув тонкий серебреный браслет. Уродливый желтоватый цветок синяка почти рассосался, оставив после себя лишь бледный развод. И слава богу. Она до тошноты устала видеть на своей коже эти чужие отпечатки. Словно кто-то оставил грязные следы на чистом листе, и как бы ты ни тер ластиком, размытое пятно все равно остается, напоминая о том, что бумага уже никогда не будет прежней. Она прикусила губу. Нет. Стоп. Эта тема была под запретом. Территория, обнесенная колючей проволокой у нее в голове. Не хотелось вспоминать. Не хотелось думать об этом. Она просто… не будет. Точка. Вопрос закрыт. Часы на стене бесстрастно сообщили, что близится вечер. Кажется, второй по счету. Авелин прикинула свой рацион за последние сорок восемь часов. Ее гастрономические изыски состояли из раскрошившихся крекеров «Goldfish», последнего злакового батончика, на вкус как прессованные опилки, и горсти кукурузных чипсов со дна пакета. Даже сухие хлопья, которые она ела прямо из коробки, давно закончились. Настоящая диета чемпиона. Что тут скажешь. И не стоило отрицать – есть хотелось. Не просто хотелось – желудок, разбуженный едким сигаретным дымом, устраивал настоящую революцию. Он сворачивался, урчал, требовал своего с такой наглой, животной силой, что Авелин хотелось выть. Но она терпела. Может уже и зря?… Или нет? Потому что еда была. О, еще как. Утром ей принесли завтрак – омлет, тосты, свежевыжатый сок. Она не притронулась. Через пару часов молчаливая работница с таким же невозмутимым лицом, как у Натали, унесла полный поднос. Потом был обед – суп, курица, салат. Та же история. После того как Агрест демонстративно проигнорировала ужин прошлого дня, их тактика изменилась. Теперь еду оставляли в комнате на два часа. Как собаке в вольере. Два часа поднос стоял на столике, источая соблазнительные, почти издевательские ароматы, а потом те же уверенные руки забирали его. Это что же? Ее решили взять измором? На слабо? Словно запертую в башне принцессу, которая должна сломаться, поступиться гордостью и слезно попросить у своего тюремщика пощады. Смешно, отец. Ты действительно думаешь, что это сработает? Пытаешься играть со мной? Пытаешься меня нагнуть? Подразнить? Или просто проверить, сколько я тут продержусь, пока не сдохну с голоду? — мысль была не страшной, почти забавной. Авелин усмехнулась. — Только вот незадача, папаша. Как ты собираешься объяснять, почему у тебя в доме лежит моя бездыханная тушка? Ох и знатный получится скандал. Упырь ты недоделанный. В дверь что-то тихо стукнуло. Агрест лениво повернула голову, потирая болезненно урчащий живот. Она сидела на широком подоконнике, поджав под себя ноги, и с неожиданной для себя тщательностью просчитывала варианты штурма этого местного филиала Бастилии, что высился напротив. Пока что блестящая картинка побега никак не складывалась, и первая рабочая версия плана была до гениальности проста: перемахнуть через каменную стену и свалить. Желательно, сохранив обе ноги в рабочем состоянии, но тут уж как повезет. В сознании тут же всплыл язвительный голос Джесс, такой живой, словно она сидела рядом: «Опять решаешь проблемы лбом, Ави? Думай остатками своих прекрасных извилин, безмозглая ты курица». Агрест невольно поджала губы, сдерживая улыбку, которая тут же смешалась с горечью. Черт, как же ей хотелось, чтобы эта взбалмошная, невыносимая девчонка и вправду сидела сейчас здесь. Джесс бы уже придумала сотню планов, один безумнее другого, рассмешила бы ее до колик и заставила бы забыть о голоде и страхе. Но рядом никого не было. Только ее голос в голове и… это раздражающее, неуверенное постукивание по ту сторону двери. Она снова прислушалась. Звук повторился. Такой же тихий, прерывистый, словно стучавший колебался после каждого удара. Серьезно? Кто-то решил ее окончательно выбесить своим деликатным скрежетом? Если хочешь войти – входи. Если боишься – убирайся. Эта дурацкая неопределенность раздражала. Она чувствовала себя диковинкой в паноптикуме. Зоопарк имени Авелин Агрест, вход бесплатный. Приходите, посмотрите на дикую дочку хозяина, только не подходите слишком близко к клетке, на безопасном расстоянии поглазейте на то, как она медленно сходит с ума. Так пусть уже заходит, кто там следующий в очереди. Она даже с места не сдвинется. Дверь, хвала всем святым, наконец-то скрипнула. Авелин мысленно выдохнула. Это мучительное топтание за порогом закончилось. Ну каков молодец, зашел. Просто герой. Может, ему или ей орден пожаловать за то, что прекратили действовать на нервы? Или хотя бы медаль. Она на мгновение представила себе эту картину, и уголок ее губ дрогнул в кривой усмешке. «За взятие комнаты Агрест-младшей». А ведь звучит. Даже забавно. — Привет. Голос был до боли знакомым, но сейчас в нем слышалась непривычная робость. Он был тихим, немного сбивчивым, словно его обладатель долго репетировал эту единственную фразу и все равно боялся произнести ее неправильно. Услышав его, Авелин замерла. Это было не просто физическое действие. Это было похоже на то, как обрывается пленка в кинопроекторе: весь шум в ее голове, саркастические мысли, план побега, глухое урчание желудка – все это мгновенно остановилось, застыв в одном, оглушительном кадре тишины. Напускная бравада, которую она так старательно выстраивала, рассыпалась в прах, как хрупкое стекло. Сердце споткнулось, а затем тяжело, глухо ударило о ребра, раз, другой, словно пойманная птица, бьющаяся о прутья клетки. Адриан. Она не ожидала. Кого угодно – Натали, очередного работника, даже отца. Но не его. Агрест заставила себя шевельнуться. Движение было медленным, натужным, словно ее суставы заржавели. Взгляд скользнул от яркой, залитой солнцем зелени за окном – пейзажа, который казался насмехался над ее собственным внутренним состоянием, – к фигуре, застывшей в дверном проеме. И она увидела его. Адриан был намного выше. Это было первое, что бросилось в глаза. Уже не тот угловатый мальчик, который когда-то обгонял ее всего на пару дюймов. Он вытянулся, и его плечи стали шире. Мальчишеская мягкость ушла с его лица, уступив место более четким линиям скул и подбородка. Это было лицо подростка, стоящего на пороге взросления, – знакомое и в то же время чужое. Лицо, которое она видела на глянцевых обложках, в рекламных заставках, но смотреть на него здесь, вживую, в метре от себя, было чем-то совершенно другим. Странный и непривычный человек. Он переминался с ноги на ногу, и эта простая, почти детская неловкость так диссонировала с его отточенной модельной внешностью. Не ломай комедию, дорогой братец. Авелин абсолютно не находила подобное поведение трогательным или милым. Эта его неловкость, наложенная поверх журнальной безупречности, казалась ей лишь еще одной, более искусной формой притворства. Словно он старательно играл роль «очаровательного, смущенного брата», которого, как ему казалось, она хотела бы увидеть. И от этой фальши, как она ее восприняла, у нее внутри все сжалось в тугой, холодный узел. Ну конечно, — мысль была едкой, как кислота. — Красив и статен. Адриан Агрест. Идол для пищащих девчонок и местное божество в одном флаконе. Хоть сейчас бери и молись на него. Она молча спрыгнула с подоконника, чувствуя, как от голода и резкого движения закружилась голова. Что говорить? О чем вообще можно говорить с ним после всех этих лет? Авелин опустила взгляд, уставившись на свои босые ноги на холодном паркете. В голове – звенящая пустота. — Привет, — наконец повторил он, делая шаг в комнату. Дверь за ним тихо закрылась. — Я… видел, что обед унесли. Ты совсем ничего не ела? Его голос, полный искреннего беспокойства, прозвучал в тишине комнаты оглушительно громко. Эта наивная забота о еде казалась ей верхом абсурда. Словно в горящем доме кто-то вежливо интересуется, не дует ли из окна. Она медленно подняла голову. Ее взгляд был тяжелым, лишенным всякого выражения. — Не хотелось. — Может, попросить, чтобы принесли что-нибудь другое? — с надеждой предложил он. — Что ты любишь? Я, если честно, не помню… Я не помню. Эта простая фраза ударила под дых. Конечно, он не помнит. Столько лет прошло. — Неважно, — отрезала Авелин чуть резче, чем хотела. — Это все, зачем ты пришел? Проверить, поела ли я? Уходи, Адриан. Оставь меня в покое. — Нет, — в его голосе прозвучала обида. — Я просто… хотел тебя увидеть. Поговорить. Поговорить. Как же приятно. Давай, братец, о чем поговорим? О том, как весело сидеть в четырех стенах? Или, может, обсудим последние тенденции в мире моды? Уверена, ты в этом эксперт. Авелин окинула его оценивающим взглядом. — Твоя растерянность, конечно, безумно притягательна, Адриан. Но не думай, что я растаю так же легко, как твои бесчисленные фанатки. Мне нужно что-то посерьезнее, чем хлопанье ресничками и желание всего-то перемолвиться парой словечек. Произнесенное повисло в воздухе, ядовитое и острое. Она ожидала, что он обидится, разозлится, может быть, даже уйдет. Это было бы самой логичной и понятной реакцией. Но он поступил не так, как она предсказывала. Он не ушел. Он просто стоял и вглядывался в её лицо, и обида в его глазах медленно сменилась чем-то другим. Пониманием? Нет, не совсем. Скорее, упрямой решимостью. — Я и не думал, что будет легко. И я пришел сюда как твой старший брат. Так что можешь оставить свои шпильки про фанаток. Они на меня не действуют. Адриан сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и Авелин инстинктивно отступила. Только посмей тронуть, прибью! Но Агрест остановился на разумном расстоянии, не пытаясь более приблизиться. — Я правда ничего не знаю, — сказал он ровным, почти будничным тоном. — Отец ничего не объяснил. Ни что случилось, ни как, ни почему. Я не понимаю, отчего ты не выходишь из комнаты, почему не ешь и почему вообще вернулась. Но я вижу, что тебе больно, — сделал короткую паузу. — Ты можешь ничего не рассказывать, если не хочешь. Но я не собираюсь делать вид, что этого не замечаю, только потому, что ты огрызаешься и хочешь, чтобы я ушел. Я не уйду. Его прямота обезоруживала. Она привыкла, что люди либо злятся на неё, либо игнорируют, либо пытаются неуклюже утешить. Но он не делал ничего из этого. Он стоял напротив, спокойный и упрямый, как скала, о которую разбивались ее ядовитые волны. Он не уходил. Он не боялся. Он ждал. И это выводило ее из себя. Ей нужно было, чтобы он закрыл дверь с противоположной стороны. Чтобы он оставил ее одну в ее привычном, безопасном коконе из злости и одиночества. Его присутствие, его настойчивое желание «понять» было похоже на яркий свет, который пробивался сквозь щели и больно бил по глазам, привыкшим к темноте. Это было… ново. И страшно. Гораздо страшнее, чем открытая агрессия. — Ты, наверное, привык, что можешь делать то, что вздумается, — нервно усмехнулась. — И все пляшут под твою дудку. Соглашаются и аплодируют. — Авелин, неужели ты реально так думаешь? Хотелось сказать: Нет. Очень хотелось. Часть ее, крошечная, почти задушенная, хотела крикнуть, что она просто не знает, что говорить, что ей страшно и одиноко. Но она не могла. Нужно было держать оборону. Нужно было выпроводить его из комнаты. Поэтому Авелин надела свою самую холодную маску. — Да, — совершенно безэмоционально. — Ави, — Адриан на мгновение прикрыл глаза. — Ни ты, ни я – ничего не знаем друг о друге. Но… мы брат и сестра. Я не хочу с тобой ссориться. Давай хотя бы попытаемся… просто расскажи… — Рассказать? — Агрест выплюнула это слово, как яд. — Ты с ума сошел! Она никогда не станет доверять тому, кто её бросил. Неважно, были у него на то причины или нет. Факт оставался фактом. Его не было рядом. Адриан пропустил ее выпад. Он просто смотрел на нее, и во этом взгляде была такая глубокая, застарелая печаль, что ей стало не по себе. Он подошел ближе, так близко, что она могла видеть крошечные золотистые искорки в его зеленых глазах. — Знаешь, — тихо произнес он. — Мне тоже пришлось несладко. Думаешь, я был счастлив в этом пустом доме? Я ничего не понимал тогда, и до сих пор ничего не понимаю. Его голос дрогнул. — Каждый день. Я ждал. Думаешь, я правда не хотел, чтобы ты вернулась как можно скорее? Думаешь, я не представлял себе, как моя сестричка наконец-то появится на пороге, и я смогу обнять её, как прежде? Как тогда, когда мы были просто детьми, и все было хорошо… Заткнись… Он говорил о прошлом, о том мире, которого больше не существовало. О той девочке, которой она больше не была. Заткнись. Его слова, полные непритворной, честной тоски, были как соль на ее открытую рану. Совершенно невыносимы. Заткнись-заткнись-заткнись! — кричал беззвучно ее внутренний голос, пока она стояла, парализованная, не в силах вымолвить ни слова, тонущая в его горьком, несбывшемся «как прежде». Он протянул руку, и его пальцы осторожно коснулись ее напряженного, подрагивающего плеча. Только не плачь Авелин. Только не реви. Только не бросайся в его объятия, как будто не было всех этих лет и безликого молчания. Он пытается тебя одурачить, разжалобить. Конечно. Не поддавайся. В тот же миг ее пронзила боль. Новая, жгучая, совершенно чужеродная. Не тупая и ноющая, а острая, ледяная, вонзившаяся прямо в глубину сознания. Она рвано выдохнула, отшатнувшись от Адриана. И тут в ее голове раздался голос. Он не был похож ни на один из тех, что она слышала. Вкрадчивый, медовый, он тек прямо в ее пульсирующий мозг, минуя уши. «...Тебя предали, бросили... Я дам тебе силу заставить их ответить...»