Дышать полной грудью

      Гермиона помнила, что на несколько минут ее затопило незамутненным счастьем. Таким слепящим, чистым, искренним, что в глазах защипало, а разрастающийся внутри шар тепла и света хотелось удержать в грудной клетке как можно дольше. Она обнимала Гарри и Рона и боялась, что если отпустит, то это ощущение вытиснится сквозь саднящие ребра майским ветром.       Они победили. Волан-де-Морт повержен. И на этот раз окончательно. Гермиона смотрела в зеленые глаза устало улыбавшегося Гарри. Он был весь измазан в саже и земле, стекло в очках треснуло и держалось на честном слове. А она не могла налюбоваться им. Живой! И сердце билось быстрее, все еще подрагивая по старой памяти.       Она попыталась стряхнуть куски штукатурки, оставшиеся в его непослушных волосах, но он перехватил ее руку, испачканную в крови, своей или чужой, она уже не помнила, и крепко сжал. Гермиона так же обхватила ладонь Рона, переплетя пальцы, и прижав ее к своей груди.       Морщинки, прорезавшие его лицо, кажется, ненадолго разгладились, а в глазах появился кристально чистый покой, как в горном озере, таком глубоком и синем, что хочется смыть этой водой всю грязь с себя, со своей измотанной души, со своих порой необдуманных, ошибочных поступков и брошенных кинжалами в спину слов.       Тогда они молчали, со стороны выглядели каменными изваяниями, скульптурой «золотой троицы», они словно боялись поверить, что все действительно позади, скитания, бессонные ночи, сводящие руки тревоги, шипение «Поттеровского дозора», дуэли и ранения, бесконечные поиски, крестражи, страх и множество смертей.       Позади?.. Они действительно непозволительно обманывались. Такова участь победителей. Когда-нибудь в одном из параграфов под цветастой обложкой учебника по истории магии расскажут о битве за Хогвартс, наверняка приложат большую фотографию, сделанную через час перед развалинами старинного замка.       Там были они все. Десятки людей, которые сражались за своих друзей и близких, готовые отдать жизнь и за что-то благословленные ей. Хотя порой Гермионе казалось, что проклятые. Кто-то махал руками, кто-то улыбался, кто-то крепко прижимался к плечу любимого человека.       Небо над ними было высокое, чистое, затягивающие своей синевой, но все еще прикрытое рассветной дымкой у горизонта. Прибывшему корреспонденту Пророка пришлось отходить на добрые пятнадцать метров, чтобы запечатлеть всех. Эта фотография, как и многие другие, сделанные после для хроники, была вручена им всем.       И, глядя на нее, Гермиона уже не чувствовала счастье, только что-то тупо жглось в груди и ворочалось, не успокаиваясь ни днем, ни ночью. Губы Джорджа едва-едва конвульсивно дрожали в подобии улыбки, рядом не было такого же веснушчатого лица Фреда, тогда бы оба улыбались во все тридцать два, поднимая общий настрой и убивая непроходящую хандру.       Но не хватало еще многих и многих лиц. Справа от Кингсли, кажется, прекрасно вписался бы Ремус, за плечи обнимающий Тонкс. Какой бы цвет волос она выбрала, чтобы отпраздновать эту победу? Внизу, на траве рядом с хмурым Денисом Криви должен быть Колин.       Гермиона не могла смотреть на эти снимки, потому что не могла забыть тех, кто за эту победу все-таки отдал жизнь, тем, кто не меньше заслуживал щуриться от яркого солнца и улыбаться в объектив колдографа утром второго мая.       Последующие дни она помнила плохо. Она много спала, выпивая спасительный флакончик зелья сна без сновидений, и, выходя на улицу, одевалась в черное, потому что единственной на то причиной были назначенные друг за другом похороны. Она много плакала, кожа от несмываемых слез покраснела от раздражения, а вокруг глаз пролегли полоски морщинок.       Последний месяц весны хотелось закрыться за дверьми на несколько надежных замков, но яркий, жаркий май топил в событиях, не давая делать спасительные глотки кислорода. Прощание с погибшими, сопутствующие речи Кингсли, запах возложенных на могилы цветов, от которых болела голова.       Начались расследования и суды по делам Пожирателей смерти, охотников за головами и других людей, потворствующих системе Яксли. Новоявленным героям предоставляли возможность не принимать в этом участие. Но несправедливость преступлений и пламенеющие кострище ненависти внутри не позволяло остаться в стороне.       Каждому должно воздаться по заслугам. Гермиона с мальчиками ходила на судебные слушания в качестве свидетелей, давала показания, видела жалкие слезы осужденных, слышала жестокие оскорбления от отчаянья, которые разлетались по залу заседаний.       Она не чувствовала радости, лишь какую-то грань облегчения. Виновные должны понести наказание. Многие бежали и успели скрыться, но Аврорат прикладывал все силы для поимки преступников.       В первый день лета Гермиона прибыла в министерство вместе с остальными представленными к получению ордену Мерлина. На ней было темно-зеленое платье — цвет надежды, а непривычные лодочки дробили тишину стуком каблуков.       Ей вслед оборачивались, шептались, указывали на нее пальцем, тянули руки для приветствия. И она улыбалась, пожимая ладони, подписывая мальчишкам в Атриуме новые карточки с ее изображением из упаковки шоколадных лягушек.       Гермиона улыбалась, когда орден вешали на грудь, когда она запоздало схватилась за протянутую руку Кингсли и переглянулась со стоявшими рядом друзьями. За спиной шумел восстановленный фонтан магического содружества, впереди толпа восторженных людей, пожирающих их взглядом, вспышки колдокамер, мелькающие перья журналистов.       Гермиона хорошо запомнила, как подгибались ноги, когда она шла к постаменту, чтобы сказать свою речь. «Покажи им, что все ужасы позади, что теперь нас ждет мирное небо над головой, что ты готова идти дальше и повести остальных за собой». Листок с заготовленной речью, одобренной Кингсли, лежал перед ней, но в горле пересохло.       Беглый взгляд поймал ободряющую улыбку Рона, и Гермиона начала говорить, почти дрожа от эмоций, от собственной искренности, от веры в то, что лучшее время настало, их время. От бурных оваций дрожали стекла, она продолжала улыбаться, смущенно краснея, смотрела на знакомые лица и чувствовала, что их сожженный мир понемногу собирается из пепла.       Пора отпустить и идти дальше. Это ответственность, это необходимость, чтобы выбраться из засасывающего на дно болота, забивающего легкие запахом сырости и торфа и отбирающего ту самую надежду, которая так была нужна.       Гарри и Рон решили сдать экзамены по ускоренной программе, чтобы с осени поступить на стажировку в мракоборческий отдел, где их уже ждали с распростертыми объятьями. Рон заперся в своей комнате в Норе, Гарри — на Гриммо в одной прибранной собственными стараниями гостиной.       Они засели за учебники с небывалым упорством, и Гермиона не отвлекала их от намеченной цели, раз в неделю они встречались у Розмерты, чтобы отвлечься, в остальное время общались письмами. У Гермионы тоже было дел невпроворот, она дневала и ночевала в Хогвартсе, чтобы восстановить его к новому учебному году.       Родной школе помогали все неравнодушные: дети и их родители, представители всех факультетов, профессора, министерские рабочие. Гермиона отвлекалась в этих заботах, растворяла в них назойливые тревожные мысли, засевшие где-то в черепе и никак не желавшие ее освободить.       Она разгребала завалы, восстанавливала многовековые стены и башни, в перерывах помогала теперь уже директору Макгонагалл с документацией, министерской бумажной волокитой. Все кругом говорили, что ей стоит больше отдыхать, но только не понимающий декан, который знал свою ученицу как никто другой.       Им всем требовалась опора, новые столпы это новой мирной жизни. Они так привыкли бороться, сражаться, привыкли к чувству страха, застрявшему аритмией в сердце и клубком беспокойств в груди, что теперь чувствовали себя беспомощными.       Бушующий океан, обрушавшийся на них безжалостными волнами и бьющий о скалистые утесы, иссох, оставив после себя покрытую трещинами соляной корки землю, на которой они лежали оставшимися без последнего пристанища, задыхающимися рыбешками.       Каждый из них цеплялся за что-то, держался изо всех сил, чтобы не потерять ощущение реальности и не вернуться мыслями и душой на месяцы назад. Гарри и Рон стали одержимы поступлениям на стажировку, Гермиона же изматывала себя работой по восстановлению школы, уставала настолько, что мысли лениво перетекали патокой.       Она сняла небольшую квартирку в маггловском Лондоне на выписанное пособие, приложенное к ордену Мерлина. И хотя ее ждали в Норе и миссис Уизли регулярно посылала куски пирога, торта, куриные ножки, заботясь о ней, Гермиона жаждала уединения.       Гарри тоже поначалу предпринял попытки забрать ее к себе на Гриммо, но потом как будто бы понял, что им всем нужно время, чтобы залатать незажившие раны, собрать себя по кусочкам и просто разобраться в том, как поступить со своей жизнью дальше.       Гермиона оказывалась дома к вечеру, устало стягивала с себя пыльную обувь, испачканные вещи укладывала в стиральную машинку и под ее монотонное гудение залезала в горячую ванную. Палочка лежала на полке при входе, магия здесь была под запретом, от нее вышибало пробки на всем этаже, а подключенные к розеткам приборы выходили из строя.       Но Гермиона была даже рада хоть на это время выпускать ее из рук, по-маггловски закручивать мокрые волосы в полотенце, чиркать спичкой и зажигать газовую плитку на кухне. Разбитые яйца шкворчали на сковородке, в холодильнике лежал лишь плесневелый сыр, кусок засохшей пиццы и баночка колы.       Она не включала свет и всегда ужинала в темноте, за окном шумела машина, моющая пыльную дорогу, еще пылающую жаром зашедшего за горизонт солнца. Трещали спицы проезжающих детских велосипедов и через приоткрытую раму залетал звонкий детский смех.       Гермиона вяло жевала подгоревшую яичницу, листая учебник зельеварения за седьмой курс, освещенный лишь слепящим фонарем с улицы, вспоминала знакомые рецепты и в голове прокручивала каждую строчку. К горлу подкатывала тошнота, но она продолжала бегать по страницам глазами, пока не становилось совсем темно.       Минерва предложила ей пройти ускоренную программу седьмого курса, чтобы не тратить лишний год на школьную парту. Гермиона всю последнюю неделю размышляла над ее предложением и все больше понимала, что совершенно запуталась в том, что нужно делать дальше, когда Хогвартс, как и прежде, будет пронзать небо шпилями башен, а у директора больше не останется дел, с которыми Гермиона способна помочь.       Лежа под пологом палатки, кутаясь в одеяло от холода и глотая слезы, пока Гарри был на дежурстве, а Рон посапывал рядом, она представляла себе это тихое время, этот теплый ветер, это солнце, это счастье, когда все близкие здоровы и невредимы, когда не будет никакого Лорда и его Пожирателей, когда не будет войны и когда все они смогут жить, а не существовать.       Тогда эти мысли согревали и горчили дрожащей на губах улыбкой. Это было тем, ради чего она боролась. И сейчас она ненавидела свою слабость, неконтролируемую тоску, от которой хотелось выть, уткнувшись в подушку. Гермиона выдыхала, заводя будильник на шесть часов, ложилась в кровать и зло стирала набегающие слезы.       Мечтая тогда о безоблачном будущем, она не думала, что больше всего будет сожалеть о прошлом. Не хватало всей прошлой жизни. Она вспоминала беззаботные лица друзей, школьные выходки, забавные мелкие ссоры. Она думала о родителях. Она не видела их целый год и как же она скучала.       Скучала по теплым рукам мамы, по запаху ее духов, кажется, слившихся с ней, пропитавших ее мягкую кожу. Скучала по папиному своеобразному юмору, состоящему из застарелых анекдотов и профессиональных каламбуров, по его крепким объятьям. А они не скучали, не вспоминали свою дочь, у них не тянуло болезненно сердце от одного только образа, вспыхнувшего в голове.       Они не помнили королевский лес Дин, велосипедные прогулки всей семьей, просмотры блокбастеров под шелест упаковок со сладостями из магазина здоровой еды, не помнили настольные игры, в которые мама непременно проигрывала, а папа потом извинительно целовал в щеку.       Кингсли обещал отправить на розыски в Австралию нескольких мракоборцев. Но Гермиона прекрасно осознавала, что, пока в стране не станет спокойно, всем будет не до затерявшихся на другом континенте магглов, даже если они были родителями Гермионы Грейнджер.       Просыпаясь утром, убирая с лица спутанные и распушившиеся волосы, на одно короткое мгновение ей казалось, что это Живоглот опять решил найти себе спальное место на ее подушке. Потом опять стряхивать с белья рыжую шерсть и отплевываться от нее по пути в ванную, пока он будет следовать за ней, потирая наглую мордочку о костлявые лодыжки.       Но Гермиона открывала глаза и вспоминала, что после их непредвиденного побега во время свадьбы Билла, Живоглота не обнаружили в Норе. Молли сочувственно гладила по спине, извиняясь, что не доглядела. Гермиона продолжала верить, что этот рыжий хитрец сумел где-то спрятаться и теперь отыщет ее.       Тогда бы она не выпускала из рук этот урчащий комок счастья ни на секунду и купила бы ему новую когтеточку и игрушечных мышей, которые пали бы смертью храбрых в первые часы игры. Но его тоже не было рядом с ней, а зыбкое «когда-нибудь» теребило душу.       Наверное, единственно светлое, что Гермиона отыскивала в своей жизни сейчас, была ее любовь. С Роном они виделись нечасто, потому что оба были заняты, но, когда выдавалась свободная минута, они гуляли по набережной, ходили в кино, от которого Рон пришел в восторг, засиживались до утра в кофейне.       В его руках было тепло и спокойно, только в эти моменты к ней возвращалось то мечтательное ожидание лучшего, этот трепет оживлял ее прежнюю, как будто Рон из мелких осколков собирал ее разбитые части. Он целовал ее всегда нежно, осторожно, ловя ее взгляд и как бы спрашивая разрешение.       Но с его уходом Гермиона не могла удержать возникшее умиротворение, он уносил его с собой, а она хваталась кончиками пальцев за уходящий и растворяющийся в воздухе шлейф. Минерва говорила ей, что она со всем справится.       Но тревожность била в голове молоточками, а противный голос внутри обвинял-обвинял-обвинял. Ты не должна быть такой размазней. Ты должна быть опорой для своих друзей. Они будут разочарованы, если узнают, что ты не можешь справиться с собой же.       Гермиона повторяла как мантру: все пройдет. Нужно лишь перетерпеть, подождать еще немного, время лечит, жизнь забурлит, шрамы побледнеют, ужасы погрузятся на дно памяти. Только надо еще постараться, убедить себя в этом, улыбнуться несчастному отражению в зеркале и занять себя стоящим делом.       Прежняя Гермиона не раскисала бы, прибираясь в кабинете Защиты от Темных Искусств и вспоминая Ремуса, пока за ним с грозными лицами, как судьи, выстраивались в ряд остальные погибшие. Они все смиряли ее презрительными взглядами.       Чем ты недовольна Гермиона? Ты жива. Ты не одна. Ты можешь строить планы, любить, дружить, смеяться и отдаваться каждому дню. Фред разочарованно качал головой и говорил: «Взгляни на мою семью, они все еще не могут смириться, что меня нет, мама по привычке ставит для меня тарелку с пирогом, Джордж не знает, как жить дальше, но все они держатся, все они остаются сильными».       Гермиона не была у Уизли с начала лета, слишком горько, она не могла смотреть на их опечаленные лица, от одного взгляда на плачущую Молли ее собственная скорбь удваивалась. С Андромедой Тонкс она познакомилась в середине лета, когда приходила к ней в дом вместе с Гарри.       Маленький Тедди Люпин смотрел на своих гостей с любопытством, но даже в детском лепете она слышала эти зудящие, бьющие по хребту вопросы: где мои мама и папа? Во взгляде уставшей статной женщины она назло себе видела скрытое осуждение, несправедливость за русскую рулетку войны.       Прежняя Гермиона уже давно согласилась бы на предложение Макгонагалл, штудировала бы учебники, как и прежде, сдала бы к зиме экзамены и поступила на службу в Министерство, в отдел контроля магических популяций. Как и мечтала. Вот она новая жизнь, вот, к чему ты стремилась. Хотелось ударить себя по голове. Вспомни! Очнись!       В середине августа все работы по восстановлению Хогвартса были завершены, официальное открытие должно было произойти с помпой первого сентября, но пока все причастные сдвинули факультетские столы и расселись на скамьи, домовики преподнесли в подарок вкуснейший ужин.       Слышался звон почищенных золотых кубков, тихий смех и льющиеся разговоры. Все чувствовали себя уставшими, но довольными. Гермиона слушала Невилла, который делился своими намерениями написать научную работу по травологии и совершенно уверился, что будет заниматься ботаникой.       Полумна кивала головой, мягко улыбаясь и проворачивая вокруг шнурка на шее фиолетовый камень. Заметив заинтересованный взгляд, она оживилась и положила необточенный минерал на ладонь.       — Это аметист. Он дарит спокойствие и душевное равновесие. Если хочешь, я сделаю и тебе.       Гермиона невесело дернула уголком губ, а Невилл потряс перед ней запястьем, где висел браслет с другим камнем.       — У меня вот тоже есть, — с гордостью произнес он и широко улыбнулся. — Цитрин — дарит легкость и силу. Соглашайся, Гермиона, присоединяйся к клубу.       — Сдаюсь, я согласна, — она подняла руки в знак капитуляции и отпила пунш из стакана. — Спасибо, Луна.       Она пожала плечами, отломив кусочек чизкейка и начав напевать гимн Хогвартса. Симус, еще секунду назад рьяно споривший с Дином и Джинни по поводу шансов на победу Холихедских Гарпий, замолчал, прислушиваясь, залихватски улыбнулся и присоединился к Лавгуд.       Как-то незаметно волной ностальгического тепла слова песни прошлись по всему столу и уже все дружно пели гимн родной школы. Где-то справа басил Хагрид и высоко тянул ноты Слизнорт, профессор Флитвик пытался дирижировать этому неумелому хору. И, как часто бывает, минуты искренней радости вскоре стихают под гнетом еще живых и ярких воспоминаний.       Последний припев отзвучал и повисло давящее молчание, Парвати быстро стирала набежавшие слезы, Денис мрачно прожигал стол перед собой, дыхание спирало и эмоции наэлектризовывали воздух и бежали разрядами по спине. Гермиона взглянула на наручные часы, ее уже ждала профессор Макгонагалл, покинувшая праздник еще час назад.       И очень вовремя. В натянутой атмосфере опять зазвучали тосты за погибших в битве за Хогвартс. Гермиона отрезала себя от скорбных голосов захлопнувшимися дверьми. Она уже сомневалась в правильности своего решения, и эти сомнения липким коконом опутывали ее, замедляя шаг и учащая дыхание.       Но Гермиона сжала кулаки, опять чувствуя подкатывающую к горлу злость на себя, и, механически сгибая ноги в коленных суставах, приближала себя к кабинету с горгульей. Пароль пока не был придуман за ненадобностью, и девушка без проблем шагнула на лестницу, пришедшую в движение. На короткий стук никто не ответил, поэтому Гермиона осторожно отворила дверь, заглядывая внутрь.       Директорское кресло пустовало, мерно тикали часы на стене, красивейшее устройство, зеркальная поверхность представляла звездное небо в определенный час в определенном месте. Подарок профессора Синистры на прошлый день рождения Минервы.       Внизу циферблата сияла Большая Медведица, над ней Малая, справа своим мерцанием привлекала взгляд Капелла — самая яркая звезда в северном созвездии Возничего. Рядом у края минутной стрелки горел Альдебаран, по центру рядом со сверкающим Млечным Путем — Вега. Но Гермиона совсем не помнила к какому созвездию она относится.       Каждый раз стоило ей лишь мазнуть взглядом по этим часам, как она вмиг очаровывалась и уже не могла отвернуться и оторвать себя от рассматривания дымки бескрайнего космоса, отраженного в прозрачных поверхностях циферблата. Жаль, что астрономия никогда не была ее приоритетом, хотя всегда вызывала неконтролируемый интерес и тягу.       — В карте звездного неба погрешность, — мужской голос прозвучал так неожиданно в тумане ее молчаливых рассуждений, что по старой привычке Гермиона отскочила от двери и выставила вперед палочку.       В кресле неподвижно замер Нотт, подняв вверх руки.       — Прости, не хотел напугать, — извинительно произнес он.       Он внимательно глядел на нее, для приличия изобразив легкое раскаянье на лице. Но глаза выдавали: его словно позабавила ее реакция. О да, просто уморительно! Гермиона попыталась успокоить бьющее тараном в грудину сердце и спрятала палочку в карман.       — Где профессор Макгонагалл? — сухо поинтересовалась Грейнджер, она чувствовала себя ужасно неловко из-за того, что не заметила его раньше в темноте кабинета, что он беззастенчиво наблюдал за ней в течение нескольких минут.       Почему же не привлек к себе внимание сразу? Она чувствовала себя обнаженной, совершенно не готовой к взаимодействию, перед любым разговором ей теперь нужно было настроиться, она опасалась спонтанности. И Нотт подорвал одним своим присутствием последний предохранитель.       — К ней пришел кто-то из министерства, еще пятнадцать минут назад, — спокойно ответил юноша, продолжая всматриваться в ее лицо. — Может, присядешь? — он небрежным движением руки указал на кресло напротив и поудобнее устроился в своем собственном, откинувшись на спинку.       Ей богу, как будто она пришла к нему на аудиенцию. Гермиона беззвучно выдохнула, прошла к директорскому столу и опустилась на бордовую подушку с абсолютно прямой спиной. Напряженные пальцы обхватили подлокотники.       Она пробежалась взглядом по стенам кабинета, уставленным книжными шкафами, завешанными портретами бывших директоров. Профессор Дамблдор дремал, посапывая в седую бороду, соседняя рама с профессором Снейпом пустовала.       Непривычно было от того, что глаза не рябило переливающимися зеркальными приборами, от которых все покрывалось бликами. И, казалось, повернешь в голову вправо, на жердочке гордо вздернет клюв Фоукс. Но все это ушло вместе с профессором Дамблдором в прошлое, в еще один плотно забитый сундук воспоминаний.       Гермиона повернула голову обратно и затормозила взгляд на Нотте, она была готова поклясться какое-то мгновение назад он, ухмыляясь чему-то, смотрел на нее, а теперь с завидным интересом прокручивал запонку на рукаве. С чем? С изумрудом? Она хмыкнула, чем вновь привлекла его внимание. Он в вопросительном невинном выражении приподнял брови и снова вежливо улыбнулся.       — И какая же погрешность?       Он опустил голову, улыбнувшись еще больше, и только потом обернулся к часам, вытянул руку, указывая на нижний правый угол. Гермиона нахмурилась, всматриваясь, а Нотт сохранял интригующее молчание, то ли подогревая ее интерес, то ли всерьез дожидаясь, что она сама заметит ошибку.       — Поллукс в созвездии Близнецов в это время еще не поднимается над горизонтом, а на часах уже во всю соревнуется за место пятерки.       Гермиона удивленно моргнула и затем взглянула на удовлетворенного ее реакцией Нотта. Вот уж кто точно знал, какому созвездию принадлежит Вега, но спрашивать она не будет.       — Не знала, что ты так хорошо разбираешься в астрономии, — с положенной долей уважения произнесла Гермиона.       Хотя о чем говорить? Она вообще ничего о нем знала. А с незнакомцами имела привычку вести беседы подчеркнуто деловым тоном, держа дистанцию, Рон как-то сказал, что, даже глядя на нее со стороны в такие моменты, можно заморозиться и порезаться об оценивающий взгляд. Наверное, сейчас это обострилось. Иначе почему она не могла расслабиться и отпустить эти чертовы подлокотники, спокойно вести разговор, не дрожа от внутреннего напряжения?       — Могу я спросить? — вновь заговорил Нотт, складывая руки в замок. — Ты, разумеется, можешь не отвечать, если не хочешь.       Гермиона лишь растерянно кивнула.       — Почему героиня войны собирается тратить год на школьную программу, которую, я уверен, она знает как минимум на девяносто процентов. Тебе ведь наверняка предложили уютное кресло в каком-нибудь министерском кабинете даже без отличных результатов выпускных экзаменов.       Первый раз за долгое время Гермиона ощутила такую волну протеста внутри. Это маленькая и капризная отличница-перфекционистка внутри сжимала от злости кулаки и дула губы. Однако на деле Гермиона лишь немного покраснела.       Казалось, должно быть плевать на пренебрежение в этом чужом безразличном голосе, ты уже все и всем доказала и уж точно приобрела иммунитет к тем, готов опустить в грязь просто за то, кем она была по рождению. Она успела позабыть, что перед ней все тот же надменный слизеринец, хоть она и всячески порицала себя за укоренившиеся предубеждения.       — Я уже получила достаточно поощрений от Министерства, и, несмотря на благосклонность к моей персоне, я не считаю правильным пользоваться занимаемым положением. Хочу добиться всего своими силами, — ровным голосом ответила она, едва удержав себя от ответной колкой шпильки.       — Зачем? — почти с насмешкой спросил он. — Не подумай, что я хочу принизить твои стремления, но ведь потом все равно найдутся люди, которые будут шептаться за спиной и говорить, что вот ей-то все было подано на блюдечке с голубой каемочкой.       — А мне все равно, о чем шепчутся безвестные мне люди, меня волнует лишь мнение моих близких! — с апломбом заявила Гермиона, вздернув подбородок и почти воинственно посмотрев на Нотта.       Он по-доброму рассмеялся.       — Мне пора вспомнить, что я говорю с воплощением гриффиндорского достоинства, — покачал он головой.       Она не нашлась, что ответить, потому что все еще удивленно вслушивалась в отзвуки затихнувшего смеха. Звонко и чисто. Она бы никогда не подумала, что он умеет так смеяться, что он вообще может быть так приветлив.       — Постой, — прошептала Гермиона. — А откуда тебе известно о моем учебном плане? — она пронзительно взглянула на него, и у него даже хватило совести смущенно опустить ресницы.       — Бумаги лежали на столе, а мне было жутко скучно до твоего появления здесь, — признался Нотт и поправил волнистую прядь, упавшую на глаза, как будто на одну секунду пытался закрыться от нее и спрятаться за новой беззаботной маской.       — Чудно, — прокомментировала Грейнджер, сложив на груди руки.       — Сделай поблажку на врожденное любопытство, я не мог удержаться, — хитро прошептал он, чуть наклонившись вперед, ближе к ней.       Гермиона расправила ладонь, разминая пальцы и подалась назад, чтобы опереться на мягкую спинку кресла. Она вздохнула, как няня, утомленная выходками непослушного ребенка, но отчего-то улыбнулась, поддавшись его легкомысленному настроению.       — Между прочим, если было так уж скучно, вы, мистер Нотт, могли бы почтить своим присутствием Большой Зал. На праздник были приглашены все, кто участвовал в восстановлении Хогвартса.       Он усмехнулся в ответ на ее наивное заявление.       — С уверенностью утверждаю, мисс Грейнджер, — в тон ей заговорил он, — что меня там явно будут не рады видеть.       Еще в июне Гарри с удивлением поймал ее за локоть и указал в сторону моста, где обоюдными усилиями Слизнорт и Нотт перемещали тяжелое тело распластавшегося великана. Тогда короткое удивление быстро погасло, мысли и чувства были заняты совсем другим. Затем в процессе восстановления замка она часто видела его снова, он не отлынивал ни от грязной, ни от тяжелой работы. Иногда рядом с ним мелькали физиономии Забини и Малфоя.       Но воспринимала она это почти с равнодушием, могла бы даже не замечать их и вовсе, если бы не Симус, то и дело порывавшийся почесать кулаки об их холеные рожи, как говорил он сам. Но слизеринцы вели себя тише болотных огней, Джинни зло шептала, что таким образом они лишь пытаются загладить прошлые ошибки. Но Гермиона придерживалась мнения, что им абсолютно плевать на то, что о них думают и какие оправдания находят их присутствию в       разрушенной школе.       — Прошу прощения, мистер Нотт, ах, мисс Грейнджер, вы тоже уже здесь, — влетев в кабинет, быстро проговорила Макгонагалл. — Надеюсь, вы не успели заскучать.       — Что вы, профессор, как можно в такой компании, — всплеснул он руками и весело стрельнул глазами в сторону девушки.       Минерва выдала каждому стопку документов на подпись, несколько соглашений, заявление на сдачу экзаменов, табель выбранных для изучения дисциплин, его Гермиона отложила на край стола. Перо быстро выводило ее данные, расставляло подписи, но каждый раз испуганно замирало на графе: официальные представители, опекуны.       Только спустя секунду она ставила прочерк. Она была совершеннолетней волшебницей, одобрение родителей ни по одному из вопросов теперь не требовалось, но это косая линия вместо имен ложилась шрамом на сердце. Как будто ее затаенный страх приобрел физическое воплощение.       Гермиона поспешила поскорее отложить этот лист, чтобы не видеть, и придвинула ближе список с выбранными курсами, перечитала, тот же нескромный набор для углубленного изучения. Она уже была готова сложить все в стопку и отдать профессору, но тут она взглянула в окно, на ночное небо, где теперь уж точно где-то над горизонтом должен засиять Поллукс. И, почти не глядя, вывела в последней строке: астрономия.       Нотт уже поднялся на ноги и отдал свои документы, теперь щепетильно расправляя образовавшиеся на черной рубашке складочки. Макгонагалл проверила правильность заполнения и кивнула, принимая бумаги и у Гермионы. Грейнджер краем глаза наблюдала, как Нотт накидывает на плечи мантию и берет в руки палочку, перекатывая ее между пальцами.       — Хорошего вечера, госпожа директор, — галантно склонился он. — Гермиона, — кивнул он ей, — спасибо за приятную беседу.       В несколько шагов он дошел до двери и покинул кабинет. Гермиона вскинула брови, поражаясь этому незатейливому фиглярству. Профессор устало сняла очки, положив их в футляр, и отложила бумаги к остальной документации, после чего заботливо оглядела ученицу.       — Как вы, мисс Грейнджер? — тихо спросила она.       Гермиона повела плечом, как будто пыталась уклониться от этого набившего оскомину вопроса. На душе сразу стало паршиво, когда этот вопрос проник в самую ее суть и стал расшатывать стенки ее изношенных сосудов. Соберись же! Она улыбнулась.       — Немного устала, — спокойно ответила девушка, — только и всего.       Минерва несколько раз кивнула то ли ее словам, то ли своим мыслям.       — Постарайтесь набраться сил перед учебой, встретьтесь с друзьями, выспитесь, прогуляйтесь на свежем воздухе. Воспользуйтесь моим камином, не хочу отпускать вас в Хогсмид по темноте.       Гермиона благодарно улыбнулась и кивнула. Через минуту она уже стояла у барной стойки Розмерты и ждала свой заказ — две бутылочки сливочного пива, одна с любимым имбирем, а вторая — для воплощения отсутствия одиночества этой августовской ночью.       С Роном они договорились встретиться послезавтра, когда он сдаст последний экзамен — ненавистную для него травологию. А Гарри, если и не штудировал учебники, то вполне мог проводить время с Джинни, так что идея спонтанно заявиться на его порог быстро пропала вместе с лопавшимися пузырями белой пенки сливок. — Пожалуйста, мисс Грейнджер. Для особых посетителей особые скидки, — подмигнула она. — Больше половины не возьму.       И после этого попробуй доказать какому-нибудь Теодору Нотту, что она не пользуется никакими преференциями. Бутылочки приятно звякнули в сумке, и Гермиона, попрощавшись с улыбчивой женщиной, прошла к точке трансгрессии, расположенной рядом с камином.       Аппарировала она намеренно за квартал от своего дома, профессор пыталась уберечь от сомнительных прогулок по Хогсмиду, а Гермиона решила легкомысленно потратить одну из девяти жизней на ночной променад по улицам сомнительного района Лондона. Рядом был парк, а там подвесные качели, и эта заманчивая идея показалась куда привлекательнее, чем возвращаться в пустую квартиру.       Вскоре Гермиона уже тихо покачивалась, одной рукой держась за цепь, а другой — за откупоренную бутылку сливочного пива. Храни бог Розмерту. Это было потрясающе вкусно, Тонкс как-то сказала, что душу продаст за стаканчик с шапкой аппетитной пенки. Тонкс… Гермиона зажмурилась, как будто ее по груди полоснуло болью.       Когда же это пройдет?