Глава 2
22 июня 2023 г., 00:12
В кухне воздух дышал жаром, от кастрюли на плите валил пар, от которого волосы Гермионы приходили в окончательный беспорядок. Но виновницей отчаянного бедствия была отнюдь не она. На Гриммо хозяйничал исключительно Гарри, желавший научиться самостоятельной взрослой жизни.
Гермиона сидела на табурете, прислонившись спиной к кухонному шкафу, согнув одну ногу, на колене которой так удобно было располагать тяжелую кружку с крепким черным чаем. Гермиона вдыхала горьковатый запах бергамота и улыбалась, наблюдая за Гарри. А он не собирался сдаваться в борьбе с кухонной утварью.
В духовке скукоживались и пригорали шоколадные маффины, а на плите пузыри закипающей воды опасно приближались к пространству, оставленному сдвинутой крышкой. Но в это время Гарри экстренно отмывал тарелки, накопившиеся в раковине.
— Я помогу, — не выдерживая, воскликнула Гермиона, пытаясь подняться со стула.
— Не с места! — друг угрожающе развернулся, направив в ее сторону половник в мыльной пене, и девушка медленно опустилась на место. — Я обещал тебе безоблачную субботу и обслуживание, как в отелях ол инклюзив. Вот черт!
Гарри потянул воздух носом и отбросил половник, хватая полотенце и кидаясь к духовке. Дым ударил ему в лицо, и он закашлялся, отмахиваясь. Противень звякнул, ударившись о стол, и Гермиона, прищурившись, рассмотрела его содержимое. В это время вода в кастрюле окончательно взбунтовалась, Гарри с шипением подхватил ее, снимая с огня.
Извиняющийся измученный взгляд обратился к Гермионе, которая оглядывала наведенный кавардак. Вот тебе и кухня благородного дома Блэков. Горячая кастрюля наверняка оставит на деревянной поверхности столешницы выжженный круг, а бедные кексы еще стремительнее сжимались, черные, как угольки.
А покрасневший от смущения Гарри неловко взъерошил волосы, потирая ладонь, которой неловко зацепился за дверцу распахнутой духовки. Гермиона снова отпила чай, улыбнувшись, и притянула к себе вторую ногу.
— Прости, кажется, магия вышибла из меня всю нормальность, привитую Дурслями, — сказал Гарри, усмехнувшись. — Даже в одиннадцать я справлялся с работой по дому лучше. Хочешь, закажем пиццу?
— Ага, — кивнула Гермиона. — Добавьте соус сальса к заказу и оставьте все на крыльце несуществующего на этой улице дома для героя магической Британии.
— Рядом есть кофейня, — озарился парень. — Ну, в трех кварталах отсюда.
— Нет уж, Гарри Поттер, — возмутилась она, — сегодня ты не вытащишь меня из дома. И ни за что не поверю, что у тебя закончились подарочные заказы, отправленные из «Сладкого Королевства».
Хитрый прищур расколол нарочито непонятливый вид.
— Дочка дантиста будет есть вредные, — понизил он голос, — сладости?!
— Это явно будет менее вредно, чем шоколадные сухари, — кивнула она в сторону остывающего противня. — Эмаль не скажет мне спасибо.
— Все не так уж плохо, — наигранно насупился Гарри, сложив на груди руки. — Уверен, маффины вполне сносные.
— Если ты брал уроки кулинарного искусства у Хагрида, — рассмеялась Гермиона, со вздохом поднимаясь на ноги. — Я здесь приберусь, а ты сбегаешь за ведерком острых крылышек, — закинув руку ему на плечи, предложила она.
— По рукам!
Через сорок минут они сидели на диване под теплым красным пледом с нелепыми белыми оленями и дергали по очереди картонную емкость. Все шедевры, приготовленные другом, Гермиона без зазрений совести отправила в мусорное ведро и теперь с удовольствием обкусывала куриные косточки. В какой-то момент нёбо так обожгло, что она замотала ладонью перед лицом и из глаз брызнули слезы.
— Смотри, не подпали плед, хвосторога, — хохотнул Гарри и едва увернулся от подушки.
— Какой ужас, — пробормотала Гермиона, потирая веки и откладывая недоеденное крылышко.
— Пока ты не до конца пришла в себя, задам все вопросы, за которые во вменяемом состоянии мне не поздоровится, — с улыбкой сказал он. — Что у вас с Роном?
Она, кажется, мгновенно пришла в себя, откидываясь назад и отводя взгляд, как назло, перед глазами бликовала лаковая крышка фортепиано, на котором когда-то она учила его играть Бетховена.
— Уже третий день не разговаривает со мной, — неохотно призналась Гермиона. — Злится, что я до последнего не рассказывала ему о решении вернуться в Хогвартс.
Она поморщилась, вспоминая недавний разговор, их первую ссору за последние три месяца. Это случилось сразу после празднования успешной сдачи экзаменов у Гарри и Рона и их официального принятия на стажировку. В «Дырявом котле» собрались самые близкие, шумная компания, несколько откупоренных бутылок медовухи и прекрасное настроение.
Тогда Гермиона подумала, что подходящий момент настал и объявила всем о своем намерении. Ребята удивились, но Невилл тут же радостно предложил новый тост. И только Рон вмиг как будто бы покрылся липкой гадостной пленкой из злости, обиды и непринятия, и спустя минуту осушил стакан и вышел на улицу.
Да, она была неправа, утаивая правду, но она боялась, что его реакция будет именно такой, оттягивание момента откровения не было лучшей тактикой. Рон был комком эмоций и воплощением импульсивности, и теперь придется проявить терпение, дожидаясь, когда все уляжется. Жаль только, что отъезд в Хогвартс уже послезавтра.
Он считал ее желание вернуться к учебе на целый год величайшей и неоправданной глупостью. Еще один человек, который говорил ей: зачем, если перспективы и так словно блинчики, намазанные медом, уже поднесли к самому носу. Он надеялся, что они съедутся, она отправится в Министерство, они вместе будут ходить в кафетерий на обед, а потом вдвоем возвращаться в их квартиру.
Он говорил, что теперь у них совершенно не будет времени друг на друга. Он был действительно расстроен, и, когда Гермиона попыталась взять его за руку, он выдернул ее и в тот же момент трансгрессировал. Она чувствовала себя виноватой, но ей было слишком обидно, что именно Рон не поддержал ее решение, которое и так далось ей с трудом.
По прошествии трех дней она не прекращала думать над сложившейся ситуацией и со стыдом признала, что, наверное, повела себя жутко эгоистично. Его сильно задело, что, несмотря на их близкие отношения, он узнал новости вместе со всеми как бы между прочим. Стоило сразу же обсудить все с Роном, но она так привыкла решать проблемы самостоятельно, что эта мудрая мысль опоздала к ней на несколько недель.
Под влиянием момента Рон наговорил еще много обидного, но Гарри это даже не приходилось объяснять, он со вздохом криво улыбнулся и протянул ей оставшиеся крылышки с таким видом, будто вручал второй орден Мерлина.
— А что с Хогвартсом? Чемодан уже собран, а ты выучила всю программу на год? Все-таки даже второгодницам нельзя ударить в грязь лицом, — рассмеялся он, немного приводя Гермиону в чувства.
— Если честно, последнюю неделю даже не бралась за книги, — призналась она, поддевая ногтем ослабший шов на углу пледа. — И чем ближе день отъезда, тем меньше мое желание возвращаться в школу. Я боюсь, что теперь все будет совсем не так, без тебя и Рона. А еще мне ужасно будет не хватать наших приключений, — усмехнулась она, качая головой, и взглянула на Гарри. — Это какая-то болезнь, да?
— Да, называется гриффиндорец до мозга костей, — весело согласился Гарри. — Но я понимаю, о чем ты. Тем более после всего, что было… Честно говоря, я не хочу, чтобы мои детские воспоминания о Хогвартсе совсем исчезли, а, оказавшись там сейчас, я буду лишь замечать, где раньше были следы от ударивших заклинаний и лежали тела, — он нахмурился, задумываясь об этом. — Считай, что я испуганно уношу ноги от этих проблем, только чтобы не сталкиваться с реальностью. А ты у нас храброе сердце!
— Да уж, — фыркнула Гермиона.
— В любом случае, я уверен, что не пройдет и месяца, как ты забудешь о своих беспокойствах. Все-таки это Хогвартс, а Хогвартс — наш дом, — с теплотой произнес он. — Не засиживайся в библиотеке, пиши почаще, а каждые выходные будем видеться в Хогсмиде!
— На счет первого пункта не обещаю, — ответила Гермиона, — но ради такого друга сделаю все от меня зависящее.
Она снова улыбнулась. Здесь, в темной гостиной на Гриммо, ей было слишком хорошо, но стоит лишь выйти за дверь, как контрасты разрушат даже самое теплое чувство. И все-таки она не знала, что делала бы без Гарри Поттера. Она вновь посмотрела на него и мысленно пообещала сделать все, чтобы не расстраивать его ворохом собственных проблем.
***
Старый-добрый Кингс-Кросс обрушился на нее лавиной звуков. Гомон бегающих по перрону детей, потоки наказов от беспокоящихся родителей, крики сов, крутящих головами в тесных клетках. Тележки с чемоданами проезжали, не останавливаясь, приходилось искусно лавировать между ними, чтобы не распластаться на грязных плитах. Она высматривала в толпе знакомые лица, по привычке ища две взъерошенные макушки. Но у молодых стажеров был первый день работы в Аврорате, Гарри извинился лично раз десять так точно, а сегодня утром отправил и письмо, в нем она насчитала ровно четыре «прости». С Роном она так и не помирилась, время шло, а он, кажется, так и не мог побороть собственное упрямство и обсудить с ней все еще раз. Гермиона даже порывалась написать ему и извиниться хотя бы так, в надежде, что его сердце оттает. И еще немного, только краешком нывшего сердца, она надеялась, что он придет проводить ее, несмотря ни на что. Если бы он махнул ей сейчас рукой, широко улыбнувшись, а потом донес чемодан до купе. Она бы крепко обняла его на прощание, а он напоследок поцеловал, тогда бы он снял с нее тяжелейшую гирю, которую она таскала за собой все эти дни. Но она привыкла, что желаемое случается нечасто, поэтому вяло поправила висевшую на плече бисерную сумку и направилась к открытым дверям вагона. До утра она опять не могла уснуть и ненадолго затерялась в бессознательности, лишь когда в окнах забрезжил свет. В виски стучало от того, что из-за последних переживаний она так и не смогла расслабиться и хоть немного передохнуть. Гермиона не отказалась бы от одиночного купе, в котором просто-напросто была бы идеальная тишина и возможность проспать часы до приезда в Хогвартс. В узком проходе галдели младшекурсники, перекрикивая друг друга звонкими голосами, Гермиона пробиралась между ними и с неудовольствием замечала, как они замирают, как стекленеют их удивленные глаза, и они неотрывно наблюдают, как она переходит в следующий вагон, провожая ее восхищенными возгласами. Теперь она как никогда понимала Гарри. Она увидела высунувшуюся из дальнего купе макушку Джинни с забранными в хвост волосами, призывно махнувшую руку и приветливую улыбку. Почти с облегчением Гермиона зашагала в направлении друзей и наконец попала в крепкие объятья Уизли. Ее всегда удивляла беспристрастность Джинни в отношении собственного брата, можно было бы подумать, что она тоже в качестве поддержки осудит за решение вернуться в Хогвартс, но девушка похлопала ее по спине и совершенно искренне сказала: — Без тебя наша старая школа не простоит и трех дней, — отстранилась и подмигнула, пропуская внутрь, где уже сидели Полумна и Невилл. Первые полчаса прошли в оживленных разговорах о предстоящей учебе, все были взбудоражены возвращением в школу, как будто выиграли первый лотерейный билет после тысяч неудачных попыток. И все же каждому было не по себе, и спустя истекшие тридцать минут, как по установленному таймеру, повисло тяжелое молчание. Гермиона достала книгу из сумки, Полумна утащила Невилла раздавать новый выпуск Придиры, оставив один экземпляр и для Грейнджер, а Джинни отправилась на собрание старостата в первом вагоне. В этом году в Хогвартсе придется потесниться, даже несмотря на то, что не все так скоро захотели вернуть детей в школу. Седьмой курс состоял из тех, кто перешел на него по программе, тех, кто захотел пройти его еще раз и тех, кто не имел возможности учиться совсем. Многие первокурсники так же собирались пройти программу снова. Множество проблем с нарушенной магией старинного замка, изменившиеся устои, необходимость мира и баланса во взаимоотношениях. Накануне перед отъездом у Гермионы состоялся откровенный разговор с директором, которая предложила должность старосты факультета ей. Она смотрела с сожалением и приносила свои извинения за то, что собирается взвалить на ее плечи эти непростые обязанности. Гермиона не хотела брать на себя эту ответственность, кажется, впервые в жизни, не потому что боялась не справиться или убегала от проблем, а потому что действительно устала, потому что знала, что теперь эти хлопоты не принесут ни грамма удовольствия. Она теребила рукав темной мантии, покусывая губы в тяжелых раздумьях, взглянула на изможденное, постаревшее лицо своего декана и ощутила жгучий стыд. Опустила глаза, почувствовала, как к лицу прилила кровь, и уже раскрыла было рот, чтобы ответить согласием и изобразить благодарность и радость от этого предложения. Все-таки она не могла подвести Макгонагалл, должна была забыть о своей несвоевременной привередливости и упрямстве. Но вдруг ощутила теплую сухую ладонь на своих, уже крепко сцепленных в замок. — Не нужно соглашаться, если не хочешь этого, Гермиона, — с теплой улыбкой сказала она. — Ты и так сделала очень многое за эти годы и за последнее лето. Это было нечестно с моей стороны ставить тебя в такое положение, особенно зная, что ты способна наступить себе же на горло и пойти вразрез со своими желаниями только бы никого не подвести. Она словно прочла все ее мысли, или они слишком явно читались полосками морщин на обеспокоенном лице. В конце концов Гермиона набрала в легкие побольше воздуха и отказалась от должности, все равно чувствуя себя ужасно виноватой. И сидя в пустом купе, как и хотела, она к тому же ощутила ревностное ворчание уязвленной гордости, или гордыни, как посмотреть. Взятая с собой книга о политических преступлениях магического мира в двадцатом веке совсем ее не занимала, строки проплывали перед глазами, но не отпечатывались пониманием в голове. Вскоре Гермиона с раздражением захлопнула ее и откинула на подушки перед собой, пусто уставившись в проносящиеся за окном виды. Вересковые пустоши сменялись полями, уходили за горизонт, мелькающие островки растущих деревьев, синеющие холмы, размывающиеся в сизое тяжелое небо. Тихий стук колес, который медленно укачивал, и Гермиона закрыла глаза, погружаясь в такое теплое, спрятанное в неровном сердцебиении воспоминание. Ей исполнилось восемь, она уютно устроилась на заднем сидении папиного темно-зеленого форда, а рядом с ней — плюшевый кролик Роберт с голубым атласным бантом на шее, который она старательно завязывала перед отъездом. На соседнем месте — энциклопедия с яркой обложкой, на которой разевал пасть огромный тираннозавр. А Гермиона жадно вглядывалась в придорожные виды, ловила взглядом летящие желтые листья и щурилась от осеннего теплого солнца. Сверкающие лучи путались в ее кудрях, по случаю праздника собранных в красивую прическу, щекотали веснушки и подсвечивали янтарем глаза. Она тоже становилась осенью. Через чуть опущенное окно проникнувшие потоки воздуха приносили с собой запах леса, прелой земли, и девочка счастливо улыбалась. Папа провернул колесико магнитолы, и новая песня заиграла чуть громче, а мама с шутливым недовольством покачала головой. Так уж повелось: в одну дорогу играет папина музыка, «Роллинг Стоунз», «Блэк саббат», а в другую — мамина, и тут уж приходилось слушать французские напевы Мари Лафоре. Гермиона поймала взгляд отца в зеркале заднего вида, и тот весело подмигнул, как будто поделился каким-то секретом, не говоря ни слова. Справа показались знакомые дорожные знаки, и сердце внутри нетерпеливо забилось. Впереди целые выходные в палаточном лагере. Там пахнуло соснами так, что не мог надышаться, земля и воздух еще не успели остыть перед надвигающейся зимой, в двух милях от кемпинга крутые утесы, где ветер подхватывал тебя под руки и пытался оторвать от уставшей, пожухлой травы. И ты бежал вниз по склону, сильный порыв бил в спину, и казалось, что вот сейчас ты взлетишь или скатишься кубарем сбитый с ног. Там они с мамой собирали сосновые шишки, с папой складывали в плетеные сумки поганки и непременно получали нагоняй. Смех лился откуда-то из груди, неконтролируемо, и кто-то однажды сказал, что так смеется душа. Гермиона лежала на животе, выглядывая из палатки, с Робертом под рукой и листала книжку, впереди папа грел ладони у разведенного костра, и мама рядом вдыхала с улыбкой аромат от приготовленного в котелке супа. И Гермионе так хорошо, что она даже подумать не могла, что существует это «плохо», какая ерунда, когда есть день рождения, такие выходные и родители рядом. Они ужинали, и папа доставал из рюкзака губную гармошку, он ужасно играл, и все это знали, но громко хлопали в ладоши и подпевали, и мама почему-то смахивала слезы пальцем и прижимала Гермиону ближе к себе, под плед. А потом, когда ночная темнота сгоняла закатную дымку с неба, начиналось волшебство. Звезды загораются одна за другой, ты чувствуешь мурашками по коже, как преумножается их свет, как они рисуют на собственном полотне, преображают его холодными красками. Небо такое тяжелое и низкое, и кажется, что млечный путь проложен именно к тебе. И вот, мерцающие метеоры начинают мелькать все чаще, на каждый не хватает желания, и Гермиона просто считает. Сколько бы раз она не наблюдала за сентябрьским небом, ее чувства не притуплялись. Дыхание перехватывало каждый раз, как в первый, и Гермиона почему-то тоже ощущала скатывающиеся ледяные слезы. Папа ловил их теплыми шершавыми пальцами и говорил, что они из звездной пыли. Она открыла глаза и увидела свое отражение в оконном стекле поезда, губы подрагивали в улыбке, пальцы провели по мокрым щекам, и Гермиона опустила взгляд на влажные ладони, теперь ей не казалось, что на них крошечные осколки сгорающих метеорных хвостов. До прибытия в Хогвартс было еще много времени, но уже начинало темнеть и в купе зажглись желтые лампы. Грейнджер посильнее закуталась в накинутый шерстяной кардиган и потянулась к бисерной сумочке, с которой так и не смогла расстаться после войны. Спустя пятнадцать минут уставшая рука нащупала наконец нужный корешок и вытащила учебник по астрономии за седьмой курс. И впервые за долгое время Гермиона с трепетом взялась за чтение, погрязнув между строчками, как когда-то, когда бок грел плюшевый кролик с атласным бантом. Она ощущала себя на удивление легко, рассмеялась шутке Симуса, подавшего ей руку, когда она спускалась по ступеням на платформу Хогсмида, махнула басившему вдалеке Хагриду и подхваченная ураганом Джинни сквозь толпу пробралась к черным повозками и тогда впервые увидела их. Фестралы лениво били копытами притоптанную землю, шумно выдыхали через раздувающиеся ноздри. Ужасающе прекрасные, они одновременно вызывали восхищение и отвращение. Все остальные тоже притихли, и тишина показалась слишком давящей и слишком тягучей, хотелось взять ножницы и раскромсать ее на лоскуты. Не отрывая взглядов от костлявых темных животных, они по очереди забрались в коляску, и она медленно двинулась в сторону школы. — Не по себе от них, да? — сморщившись, спросила побледневшая Джинни. — А, по-моему, они довольно милые, — задумчиво ответила Полумна, перебирая бусины браслета на руке и не замечая, как остальные недоуменно взглянули на нее. — Слышали, что сегодня будет выступать министр и приедут какие-то важные шишки из министерства? — прокашлявшись, спросил Симус. — Надеюсь, речь они будут толкать уже после ужина. — Если что, твой желудок прервет их на первом же слове, — ухмыльнулся Дин, и все немного оттаяли, подыграв прозвучавшей шутке. Несмотря на то, что каждый бывал в Хогвартсе летом и участвовал в реконструкции замка и прилежащих территорий, проехать по привычному пути и взглянуть на него издалека было по-прежнему необыденно. Те же каменные стены, башни, скаты крыш, высокие шпили, горящие окна как сотни распахнутых приветливо глаз. Казалось, что он был таким всегда, надежным, нерушимым, домом, местом, где ничего не грозит, местом, где они под защитой. Но прошлый год сломал детские наивные надежды, и Хогвартс на самом деле не был прежней надежной крепостью из старой сказки, где великий мудрый волшебник с лукавой улыбкой мог побороть любого злодея. Но увидеть его вновь целым, восстановленным, поднявшимся из руин — это ощутить надежду на исцеление. Хогвартс ожил и задышал сквозняками в длинных коридорах, значит, и все они, пережившие войну, смогут залатать душевные раны и назло разрушителям и истязателям продемонстрировать, что однажды сломленный станет еще сильнее. Гермиона ухватилась за это чувство и прижала его ладонью к груди, чтобы впитать и запомнить, и дышала реже, чтобы оно не покинуло ее с неожиданно глубоким выдохом. Малыши-первокурсники в это время восхищенно оглядывались вокруг, сидя в лодках. Гермиона помнила и свои эмоции от удивительного прибытия в школу. В книгах она о таком не читала и была поражена не меньше, чем остальные, все, о чем думала: это волшебство, самая настоящая магия. Когда тебе одиннадцать лет, мир слишком добр к тебе, он старается прятать свои страшные, истерзанные грани, он приукрашен фантазией ребенка, он страшится своего скрытого уродства. И никто не был готов к тому, что магия — это не только парящие перья и полеты на метлах, это необъятная сила, разрушительная в руках беспощадного человека, а мир может испытывать тебя, причинять боль, обжигать несправедливостями и понемногу убивать того маленького ребенка, который так его любил. Гермиона вдруг враз осознала, что эта война была не напрасна, что ночь второго мая не должна забыться, и каждая жизнь была отдана неспроста, если эти первокурсники увидят сегодня Хогвартс впервые и таким он запомнится навсегда, если магия для них останется чудом и вдохновением, если они никогда не увидят крылатых коней, запряженных в повозки. Все слухи подтвердились, на празднование начала учебного года действительно прибыл Кингсли и начальник отдела магического правопорядка. Министр удостоился чести надевать распределяющую шляпу на прибывших испуганных учеников, которые от встречи с ним еще больше оробели. Все факультеты бесновались, свистели, кричали и хлопали в ладоши так, что они немели от излишнего усердия. Дети разбегались к столам, пожимали руки обретенным товарищам и наконец лучезарно улыбались. Гермиона облокотилась на стол и положила подбородок на руку, наблюдая за ними, и ловила такие же ностальгические счастливые взгляды друзей. Жаль только, что рядом не было Гарри и Рона. Когда процедура распределения закончилась, прозвучала краткая речь Кингсли, он сумел выдержать золотую середину между скорбью по погибшим и недавними тяжелыми событиями и искренними поздравлениями школы с началом работы, прозвучали благодарности тем, кто приложил руку к ее восстановлению. Затем выступила директор Макгонагалл, и сказанные ею слова удивительно тонко тронули многих, даже у Джинни, крепко удерживающей себя от уныния, глаза были на мокром месте. В конце представили нового преподавателя защиты от темных искусств, а министерский чиновник к постаменту не вышел. Тогда, к счастью Симуса и его пустого желудка, объявили начало праздничного ужина. Гермиона почувствовала накатившую усталость, даже вилка в руке ворочалась как-то вяло, она подавила зевок и постаралась сосредоточиться на беседе, развернувшейся рядом. Увидев ее непонятливое выражение лица, Невилл поторопился объяснить суть обсуждения: — В Слизерине в этом году самое маленькое количество первокурсников, никогда такого не было. — Я не вижу ничего удивительного, — фыркнул Макмиллан, сидевший неподалеку. — Готов поспорить, многие упрашивали шляпу не отправлять их на факультет преступников и убийц. Лицо его в этот момент бы еще более самодовольно, чем обычно, он явно ждал одобрения со стороны однокурсников, но услышал осуждающий вздох Грейнджер. — Именно такие предрассудки становятся причиной нетерпимости, именно из-за таких громких заявлений пострадали сотни людей. Война позади, виноватые понесли наказание, а здесь нет своих и чужих. — Так что, теперь сделаешь Малфоя закадычным другом? — ухмыльнулся он. — Он и его отец были Пожирателями, а мать на стол Лорду накрывала, все они должны были оказаться в Азкабане. И, кстати, не в их ли особняке тебя пытали Круциатусом? Гермиона дрогнула, все, кто был рядом, зло обернулись в сторону Макмиллана, но он почти не растерял спеси. — Тебя это не касается, — серьезно ответил Невилл, губы его побелели. — Малфоев судили, — спокойно возразила она, придя в себя через пару секунд. — И Визенгамот вынес соответствующее решение, не нам с ним спорить. Да, дружба с Малфоем мне не нужна, но и продолжать взращивать ненависть я не собираюсь, даже если у меня есть на это тысяча причин. И отвернулась, отпивая пунш и не чувствуя его вкуса. Джинни утешающе погладила по спине, продолжая прожигать взглядом недалекого Макмиллана. С одной стороны, Гермиона понимала, что таких высказываний не избежать, что слизеринцы действительно станут отщепенцами, какая-то ее часть даже злорадствовала по этому поводу, но с другой, ей хотелось покоя, чтобы мир изменился, а не перевернулся вверх дном, оставшись тем же. Невольно она посмотрела на дальний стол. Они действительно держались особняком, как будто даже эмоционально оградились и выставили шипы, готовясь кинуться прежде, чем на них нападут. Малфой, похудевший и еще более бледный, молча слушал болтавшего без умолку Блейза, которому, видимо, ничто и никогда не портило настроения. Паркинсон кривила накрашенные губы и презрительно рассматривала большой зал, но словно не нарочно, а по привычке. И тут взгляд остановился на Нотте. Он не выглядел заинтересованным в разговоре, и вообще смотрел куда-то мимо людей, Гермиона проследила за взглядом — там заканчивался зачарованный потолок и на ясное ночное небо набегали стайками тучи. Нотт хмурился, неужели беспокоился, что не видно звезд из-за портящейся погоды? Эта мысль вызвала непроизвольную улыбку. Гермиона знала о нем немногое, и то лишь слухи, но он никогда не высказывался о чистоте ее крови, не участвовал в травле и почти всегда вел себя интеллигентно и сдержанно, по крайней мере, на публике держался именно так. Лишь образ, а что там в душе — неизвестность. Но он не носил метки, не был Пожирателем и не было других причин назвать его негодяем, ни одной за все семь лет. И хотя бы из-за Теодора Нотта нельзя окрестить весь факультет пристанищем зла. Он наконец-то оторвался от разглядывания потолка, и Гермиона поспешила опустить голову, чтобы не попасться на таком неприличном рассматривании. Пробираясь через толпы учеников, она торопилась оказаться в родной гостиной, добраться до своей комнаты и упасть на мягкую кровать. Топот ног, шелест чистеньких мантий, шумные разговоры и выкрики, голова начинала гудеть от шума, тело сковывало усталостью, наконец впереди показалась последняя лестница. Полная дама была воодушевлена как никогда, приветливо здоровалась с каждым и пропускала внутрь без пароля. А там, внутри, все было как прежде, ничего не изменилось. В такие моменты какие-то шестеренки вылетали из пазов, механизм начинал барахлить, высекать искры и чихать дымом. В такие моменты начинаешь сомневаться, что страшное прошлое не было жутким ночным кошмаром, фантазией впечатлительного ума, и иногда было страшно смириться с произошедшим. Гермиону так и кидало от смирения и принятия до внутреннего отчаянного протеста. Комнату отвели на троих: она должна была жить с Джинни и Парвати. Когда Грейнджер вошла туда, Патил уже раскладывала вещи из чемодана на полки платяного шкафа, тускло улыбнулась на ее приветствие. Гермиона знала, что Лаванда не смогла вернуться к учебе и почти не выходила на связь, это сильно расстраивало ее подругу. Ужасные подозрения пробирались в голову все время после битвы за Хогвартс, когда она увидела Фенрира, прижавшего ее хрупкое тело к грязному каменному полу. Гермиона лишь молча надеялась, что подоспела вовремя, и не решалась спросить напрямую, подозревала, что правда раздерет швы на рваных ранах. Спустя полчаса в спальню ворвалась Джинни, пожаловавшаяся на утомленность, но энергии у нее ничуть не убавилось. Гермиона сидела на кровати, раздраженно морщилась, расчесывая волосы, и с улыбкой выслушивала ее жалобы, которые затем перетекли в рассказ о планах празднования по случаю возвращения в школу. — Послезавтра перед первым походом в Хогсмид устроим самую шумную вечеринку, — с запалом громко шептала Уизли, то и дела от эмоций повышая громкость звонкого голоса. — Будет много алкоголя, музыки, зажигательных танцев. Вот увидишь, это всех взбодрит, будет весело. — Поверю тебе на слово. — Нет уж, ты лично проинспектируешь наш званый вечер, — пригрозила она зубной щеткой. — Я не позволю тебе весь год дышать книжной пылью. И я совсем не против, если ты поможешь с украшением гостиной к празднику. — Значит, я приглашена исключительно из корысти? — деланно возмутилась Гермиона. — Я поражена до глубины души. Шумно вздохнула и задернула ткань полога, забираясь под одеяло. Как только голова коснулась подушки, Джинни пробралась на ее кровать и сложила руки в умоляющем жесте. — Без тебя не справимся. — Так уж быть, не откажу в помощи. — И на вечеринку ты тоже пойдешь, — безапелляционно заявила она. — Я обещала приглядывать за тобой. Если пропустишь праздник, Гарри мне голову оторвет. И спрыгнула на пол, оставив щель в пологе, но у Гермионы даже не осталось силы, чтобы его поправить, и она просто закрыла глаза, чувствуя, что впервые за несколько месяцев ей так приятно засыпать.***
Она точно знала, что это день будет замечательным, или убедила себя в этом так сильно, что ожидания стали претворяться в жизнь. Утром ее разбудил шум в ванной, и она провалялась в постели еще пятнадцать минут, желая растянуть удовольствие, которого давно не получала от хорошего сна. К завтраку все спустились шумной гурьбой, ощущая себя детьми на еще один год, беззаботными и счастливыми. От корреспонденции Гермиона не ждала плохих новостей, но коричневая сипуха даже порадовала принесенным письмом. Улыбку нельзя было сдержать, гирю с шеи наконец-то сняли, облегчение ложилось вуалью. Рон исписал пергамент с двух сторон и почти пропитал его сожалением. Сообщал, что опомнился еще вчера и даже отпросился ненадолго, чтобы добраться на вокзал, но опоздал. Он извинился даже больше раз, чем Гарри, и просил встретиться в субботу в «Розы Ли» и поговорить. Гермионе показалось, что, прочитав это письмо, она расцвела, потеряла десяток фунтов за несколько минут, настолько невесомой чувствовала себя. Наверное, в такие моменты она была похожа на героинь романтических бульварных романов, которые презрительно обходила стороной в книжных магазинах. На вопросы Невилла она пролепетала что-то невразумительное и поспешила допить заваренный чай, чтобы успеть написать ответ. Гермиона до сих пор удивлялась, на какие чудеса способна влюбленность, она преображала, и уже не казалось, что все вокруг такое нестерпимо тяжкое. Наркоз от душевной боли. В этом тумане взыгравших чувств она провела всю травологию, почти не отдавая отчета своим действиям. Если бы темой урока были дьявольские силки, то она бы давно лежала у грядок, синюшная от удушения. На истории магии к ней подсела Джинни и успешно отвлекала от лекции, фонтанируя идеями о том, чем можно заняться в грядущую пятницу. Так что только к трансфигурации Гермиона смогла настроиться на учебный лад и сосредоточиться на впитывании материала. Оставляя записи в тетради и внимательно вслушиваясь в голос профессора Макгонагалл, которая не решилась бросить преподавание, Гермиона смогла поверить, что вернуться в Хогвартс не было такой уж плохой мыслью. Ходить на лекции, писать несколько свитков с эссе за один вечер, обсуждать нелепые глупости, снова побыть школьницей. Надо лишь сделать усилие над собой, вырвать с корнем всю заразу, засевшую в голове и отравляющую мысли и мечты. И все обязательно наладится. Новый профессор защиты произвел на нее хорошее впечатление, бывший мракоборец мистер Рочестер, знающий свое дело, в меру строгий, но не упускающий возможности отпустить уместную шутку. Он всем пришелся по душе, но, можно было понять, что он всерьез воспринимает байку о проклятой должности и вряд ли останется в школе больше, чем на год. После последнего занятия Гермиона планировала отправиться прямиком в библиотеку, выполнить домашнее задание и подготовиться к завтрашней лекции по астрономии. На шестом курсе она не выбрала ее для углубленного изучения, а на пятом куда больше времени уделяла предметам, сдаваемым на СОВ. Можно было представить уровень, на котором преподает предмет профессор Синистра на выпускном курсе, поэтому Гермиона испытывала несвойственную тревогу на счет своей неподготовленности. За год ей предстояло освоить программу двух курсов. Как тут не волноваться, особенно когда не привыкла работать вполсилы? Но планы были нарушены, потому что у большого зала ее поймала обеспокоенная Полумна. Так Гермиона оказалась у Черного озера, где залечивала ожоги от гриндилоу на ногах Невилла, а он стоически терпел боль и оправдывался тем, что надеялся найти уникальный вид глубоководных бурых водорослей. — Они уже почти были у меня в руках, — безутешно вздохнул он и покрепче перехватил накинутое одеяло, найденное в сумке Гермионы. — А я боялась, что год выдастся скучным, — улыбнулась она, залечивая последний шрам, о последствиях встречи с морскими тварями напоминала лишь покрасневшая кожа. — Каким угодно, но не скучным, — весело заявил Невилл и опустил порванные штанины брюк. — Спасибо, Гермиона! Полумна опустилась рядом с ними на землю и протянула по яблоку: обед они благополучно пропустили. Солнце было еще довольно высоко над горизонтом и грело не меньше, чем в июльский знойный день, играло бликами в озерной воде. Гермиона вытянула ноги, закрыла глаза и подставила лицо его лучам. За разговорами пролетел еще час, она была официально принята в клуб эзотерики, и Полумна надела ей на палец обещанное украшение. Это было чудеснейшее кольцо с тонким ободком и лунным камнем. — Этот минерал связывают с энергией Луны. Он притягивает к владельцу любовь и пробуждает ответную любовь взамен, влияет на судьбу человека, — поясняла девушка. А Гермиона думала, что любовь и небесные светила — это определенно то, что ей нужно.
