Дышать полной грудью

      Гермиона была в числе свидетелей по делу Долохова, одной из многих, кто оказался в роковой день недалеко от места гибели Фреда. Одной из многих, чьи сведения не несли никакой ценности, лишь еще одни записи на столе протоколиста на суде.       Еще в мае она давала показания насчет всего, что видела, чтобы защитить кого-то от неоправданных обвинений и забить гвоздь в крышку гроба тех, кто того заслуживал. Тогда она чувствовала, что идет путем справедливости, следуя за голосом совести.       Но теперь раздражение покалывало в пальцах, которые обхватывали края стойки у постамента, где она отвечала на вопросы. Гермиона ратовала за честный подход в системе правосудия, за то, что даже самый опасный преступник не может быть отправлен на самосуд, что существует закон, которому надо следовать.       И она не отказывалась от своих убеждений, но и с чувствами ничего не могла поделать. Ведь все было очевидно, Долохов виновен, известный и уже подтвержденный факт, но вновь приходилось доказывать, что он заслуживает наказания.       Доказывать будто бы не Визенгамоту в полном составе, а самому Пожирателю. Гермиона смотрела на него, вальяжно развалившегося на стуле, словно тяжелые цепи на нем были аксессуаром, а не мерой пресечения.       Он отрицал все, насмехался, ерничал, доводил до исступления всех присутствующих. Для него суд — последнее развлечение перед долгим путешествием в Азкабан. Гермиона надеялась, что оно окажется пожизненным. Уизли единогласно желали поцелуя дементора, забывая о том, что ни одного в тюрьме не осталось.       В день окончательного вердикта Гермиона не присутствовала в министерстве, нервно расхаживала по спальне, пыталась отвлечься на книги, но все думала и думала, стараясь усмирить тревогу и волнение.       Когда краски на вечернем небе стали сгущаться, вдалеке замаячил силуэт растрепанной сипухи с красным конвертом экспресс-почты. Гермиона так торопилась распечатать письмо, что разорвала обертку, даже не пытаясь быть аккуратной, в напряжении замерла над своим именем в начале, написанном с тремя восклицательными знаками.       Через три минуты она уже стояла в ванной комнате, закрывшись на замок, и пыталась успокоить себя ледяной водой, но слезы катились-катились, рыдания вырывались тихим воем изнутри. Захлестнула первородная грусть.       Так бывает. Это просто чувствуешь, это не объяснить, не найти слов и объяснений, это искренностью вырывается, выплескивается, заставляя пережить что-то настолько настоящее и глубокое, что пугаешься.       Гермиона шептала себе, убеждала, взывала к разуму и рациональности. «Ну же, нет причин для этих слез, Долохов получил свое, та самая справедливость восторжествовала. Надо радоваться, надо улыбаться, смеяться».       Но она вспоминала Фреда, рыжие волосы в переливах взрывающихся фейерверков, его звонкий смех. Детали расплывались, беспощадно уничтожались памятью, но осколки-улыбки, осколки-шутки оставались, шевелились внутри, тревожа недавние военные раны.       Она по-прежнему не могла смириться, что кого-то так легко может не стать, что кому-то так легко отобрать чужую жизнь, а ты вынужден лишь принять это, не в силах что-то исправить. Человеческая жизнь такая же хрупкая, как крылья бабочек, как сухие скелеты осенних листьев.       Выпотрошив себя до сосущей пустоты, Гермиона забралась под одеяло, задернула наглухо полог и взялась за начатую книгу, чтобы наполнить сердце вновь, эмоцией, чувством, надеждой. Чтение действительно помогало, отвлекало, исцеляло и дарило утешение.       В субботу был запланирован матч по квиддичу между командами Гриффиндора и Когтеврана, Гарри, Рон и Фред собирались приехать в Хогвартс и поболеть за родной факультет и капитана Джинни Уизли.       Джинни же, румяная и счастливая, с самого утра носилась по спальне ураганом, потом таким же вихрем спустилась на завтрак и уже окончательно заряженная с горящими глазами собирала свою команду, чтобы отправиться к раздевалкам на поле.       Гермиона не стала ждать остальных и тоже поднялась из-за стола, чтобы в спокойствии занять место на стадионе, а не толкаться в толпе. Пока шла по коридору, успела натянуть на руки перчатки потеплее и застегнуть пальто, подняла голову, оторвав взгляд от пуговиц, и улыбнулась. Наверное, глупо и пришибленно.       — Доброе утро, — Тео тоже улыбался, тепло и приветливо, как будто совсем по-дружески. — Идешь на квиддич?       — Да, стараюсь не отрываться от коллектива, — неловко усмехнулась Гермиона. — Вообще-то я не фанатка. А во время длительного полета на метле, наверное, поседею.       — Черт, теперь, мне кажется, мой боггарт примет вид седого меня на метле, — он поморщился, скривившись, и вновь широко улыбнулся. — Я тоже не жалую квиддич, а полеты — это же банально не удобно — обнимать ногами палку диаметром пять сантиметров. Для любителей острых ощущений.       — Это точно, — усмехнулась Грейнджер.       На пару секунду замолчали, Тео внимательно смотрел, Гермиона задумчиво улыбалась состоявшемуся разговору.       — Не буду отвлекать. Надеюсь, тебе все же удастся хорошо провести время.       Они непринужденно махнули друг другу, как бы говоря: не прощаемся, до встречи. И Гермиона, оживившись, поспешила на игру. У игровых колец она увидела знакомые лица и, пропустив один сердечный удар, направилась туда.       Гарри привычно крепко стиснул в своих объятьях, от него пахло морозом и крепким кофе, в детстве это всегда была зубная паста и карамель из вафельных трубочек, которые он любил брать на завтраке. Но объятья — они всегда были такими.       Фред потрепал по голове и прижал к боку, устало рассмеявшись, Гермионе оставлось лишь неловко ухватиться за него одной рукой, задрать голову и встретить взгляд между выбившимися из-за чужой рукиэ кудрявыми прядками. Измотанный, но умиротворенный.       Рон замер в метре от них, спрятал неловкость вместе с руками в карманах министерской мантии, вместе со взглядом в примятой, сухой траве между тусклыми крохотными барханами песчинок. Оступился, став чуть ближе, замер, повел плечами.       И Гермиону потянуло за нити от самой груди, привязанные к ребрам, дернуло и кинуло на чужую грудь. Словно давно уже проглотила наживу, не заметив крючка, а за леску дернули только сейчас. Теплые ладони легли ей на поясницу, тихий вздох запутался в ее волосах.       Облегчение она чувствовала через его расслабившиеся плечи, но сама извелась короткой судорогой, отстранилась и вгляделась в лицо напротив. Рон улыбался, смотрел виновато, такая знакомая картина, после такого она не могла злиться слишком долго. Но теперь не ощутила ничего, кроме утомления.       Пролетающие мячи во время игры мельтешили короткими вспышками, мантии игроков — помехи на старых лентах кинофильмов. Гермиона хлопала в ладоши следом за всеми, поддерживала кричалки, глохла от шума и под конец радостно трясла плакатом с гербом Гриффиндора вместе с Невиллом.       И смущенно отвела взгляд, улыбаясь, когда к Джинни, смеявшейся среди команды и принимавшей поздравления, подошел Гарри и поцеловал на глазах у всех. От задорного свиста зазвенело в ушах, а раскрасневшаяся Джинни засияла еще ярче.       — Не слишком? — спрашивал потом Гарри, когда они прогуливались у трибун, пока капитан Уизли прощалась с командой.       — Мне кажется, для любви и счастья не существует «слишком», — успокоила Гермиона, наблюдая его нервозность. — В конце концов, квиддич и поцелуи — для вас не впервой.       — Да уж, — растрепал он волосы на затылке, усмехаясь и вспоминая свой шестой курс. — Просто это было так красиво, ее волосы, улыбка… Ну, знаешь.       — Знаю, — кивнула Гермиона, и оба рассмеялись.       — Что-то Рон задерживается. А обещал, что пиво не успеет остыть до того, как он его принесет, — Гарри посмотрел в сторону Хогсмида, но на горизонте не было видно рыжей макушки. — Думал, ты пойдешь с ним, вы вроде бы помирились.       Она хмыкнула, качнув головой.       — Наше привычное состояние — вроде бы помирились. Не знаю, Гарри, не знаю. И не хочу сейчас об этом думать и говорить.       Он нахмурился и кивнул, не решившись продолжить эту тему.       — Может быть, выберемся куда-нибудь на Рождество? Слетаем на горнолыжный курорт или к морю, сменим обстановку, отдохнем?       — Звучит заманчиво, но слишком нереально, — откликнулась Гермиона, обогнав его на пару шагов. — Хотя я бы хотела к морю, чтобы зарыться в горячий песок и наконец-то согреться.       — Я бы спал до обеда, потом наедался на шведском столе и качался бы на волнах на матрасе в виде огромной утки.       — Утки?       — Да, желтой.       — Рита Скитер сделала бы из этого сенсацию, — усмехнулась Гермиона.       — Это точно, уже вижу эти заголовки.       Утро воскресенья она встретила у берега Черного озера, хотя еще сутки назад собиралась проспать до обеда, а потом просидеть в библиотеке за домашними заданиями. Но все планы изменил все тот же человек, что делал это весь последний месяц.       Они встретились вечером в день квиддича, ни о чем не договаривались, просто Гермиона пришла в библиотеку, заметила его с книгой за одним из столов и села неподалеку, у самого окна, раскрыв свою. Так они просидели почти час, в тишине, под шуршание листов и тихое потрескивание дерева где-то в глубинах книжных стеллажей.       Потом разговорились о трансфигурации, Тео задавал ей вопросы о том, что не понял в отданной книге. Гермиона с радостью объясняла, ей нравилось, что он не смущался того, что что-то не знал, что в чем-то не мог разобраться.       Она бы тоже так хотела, не бояться того, что что-то ей неизвестно, не бояться, что кто-то может осудить за незнание. Так легко и так правильно — говорить от души, не корить себя, а просто принимать себя и мир вокруг со своими преимуществами и недостатками.       И Гермиона действительно гордилась собой, когда призналась, что с зельеварением в этом году совсем не клеится, даже старые зелья выходят с большим трудом. Призналась не столько Тео, сколько себе. Он же осторожно намекнул, что всегда рад помочь в благодарность за лекцию по трансфигурации.       Вскоре мадам Пинс настойчиво попросила покинуть помещение библиотеки, и никакие увещевания Нотта не сработали, под строгим женским взглядом пришлось покинуть теплое обиталище.       Вместе они дошли до лестниц, спорили о том, что нужно наливать сначала: чай в молоко, или молокой в чай, но сошлись на том, что лучше глинтвейна человечество напитка не изобрело. Гермиона опять вспомнила о картонных стаканчиках на городском катке, Черном озере, тонких лезвиях коньков.       Поэтому в восемь утра они с Ноттом зашнуровывали сделанные усилиями Гермионы сапоги с прикрепленными к подошвам полозьями. Оставалось надеяться, что они не развалятся в первые десять минут, и позволят хотя бы ненадолго насладиться катанием.       От короткого взмаха палочки, снег мягкими волнами отхлынул от берега, оголив прозрачный лед, испещренный трещинами, как кружевным узором. Гермиона ступила на озеро первой, толкнулась пару раз и ощутила совершенно детский восторг. Тео опасливо топтался в сугробах у берега, поглядывая на свою новую обувь.       — Обещаю, оно того стоит, — с запалом проговорила она, подъехав к нему и протянув руки.       Когда Гермиона поймала его ладони, то крепче обхватила за запястья и потянула за собой, рисуя лезвиями фонарик, а Тео сделал пару неровных шагов по ледяной поверхности, стараясь управиться с разъезжающимися в разные стороны конечностями.       — Поставь ноги ближе и толкайся. Вот так, — она воодушевленно давала советы и подбадривала, пока Нотт про себя клял свою раскоординированность.       Спустя пару минут Гермиона осторожно отняла от чужих рук ладони, Тео, продолжая катиться вперед, сделал пару самостоятельных шагов, толчков, чувствуя равновесие, чувствуя инерцию непривычного движения. Добавил уверенности и прокатился на лезвии конька пару долгих секунд.       — У тебя талант!       — Не издевайся, — с улыбкой поморщился Тео, взглянув на нее исподлобья, потому что старался смотреть себе под ноги, чтобы не растянуться на льду во весь рост.       Но получалось действительно лучше и лучше, хотя порой он терял равновесие. А, окончательно расхрабрившись и поспешив за уезжающей с удивительной прытью девушкой, он все-таки упал, пребольно ударившись коленкой. Гермиона в тот же миг обернулась и встревоженно прикатилась обратно.       — Все в порядке, не смотри на меня так, — уже поднявшись и отряхнувшись, сказал Тео, когда Грейнджер, заломив руки, начала придирчивый осмотр и уже набрала в легкие воздух, чтобы разразиться тысячей вопросов о том, как он себя чувствует.       — Не сильно ушибся? — все-таки спросила тихо, виновато взглянув из-под ресниц.       — Не сильно.       — Честно? — с некоторым облегчением переспросила Гермиона.       — Хочешь клятву на крови или непреложный обет? — усмехнулся Тео.       — Чувство юмора на месте, значит, точно все в порядке, — она смущенно поправила шапку, натянув ее пониже.       — А кто-то слишком мнителен, — они поехали рука об руку к центру озера, Гермиона продолжала очищать им путь заклинанием. — Иногда мне кажется, что ты волнуешься вообще обо всем. И как тебе хватает душевных сил?       — Не хватает, — призналась она и тяжело выдохнула теплое облако пара, рассеявшееся в морозном воздухе.       — Тогда зачем?       — Это не то, что ты можешь выбрать. Я бы очень хотела не тревожиться по каждому незначительному поводу, но такой уж я человек.       Гермиона искоса взглянула на Нотта, который задумался над ее ответом и всматривался в снежные вершины скалистых гряд, окружавших озеро.       — Всегда такой была?       — Да, наверное, — ответила и с сомнением добавила: — Не знаю. Я с детства люблю держать все под контролем, а когда теряю его, то начинаю беспокоиться.       — Но ведь не все зависит от нас и не все нам подвластно. Хотя я понимаю, о чем ты. Правда, — он перехватил ее взгляд и улыбнулся.       — О чем ты мечтал в детстве? — вдруг оживленно спросила Гермиона, в глазах загорелось любопытство.       — Путешествовать по всему миру, изучать магическую культуру разных древних племен, но моя тетушка Луиза всегда громко фыркала в ответ на мои вдохновленные речи и говорила, что загар будет мне не к лицу, руки огрубеют, я подхвачу малярию или трипаносомоз и умру в горячке где-то в песках, если, конечно, меня не прикончит племя людоедов. Мама всегда была за любую мою авантюру, даже помогала собирать провиант для экспедиции по саду. Я помню ее всегда энергичной и деятельной, она была выдумщицей, широко смотрела на вещи и любила мир во всех его проявлениях.       — Видимо, она действительно была чудесной, раз оставила о себе такую память, — улыбнулась Гермиона, в груди потеплело, что Тео поделился с ней чем-то личным, порой он выглядел открытым во всем, но ей казалось, что внутри прятался чувствительный человек со своей болью, со своими тайнами. — Моя мама, наоборот, очень спокойная и рассудительная, за дебош в семье всегда отвечал папа, у него цель жизни — заставить ее смеяться. Они так и познакомились. Мама сидела за анатомическим атласом в библиотеке, а папа подсел к ней с каким-то ужасно забавным анекдотом.       — Они?.. — осторожно начал Тео.       — Они живы, — выдохнула Гермиона. — И в порядке, надеюсь. Я просто очень давно с ними не виделась. Так как тебе коньки?       Он поддержал ее в идее перевести разговор в иное русло, самому вспоминать о матери было горько, но в голосе Гермионы слышалась трагедия. Не та, что волной накрывает города, а та, что случается в одном доме при свете ночника и раздается плачем, который никто не услышит.       — Ты была права, это того стоило, хотя мне определенно надо еще тренироваться, чтобы достичь твоего уровня.       — Мой уровень — результат многолетнего труда, — горделиво заметила Гермиона, приосанившись и очаровательно улыбнувшись.       — Вот так легко растоптать все надежды на успешное спортивное будущее… А, может, ты просто боишься, что я стану лучше? — прищурился Тео.       — Еще чего!       — Или боишься соперничества?       — Провокация! — подавив смешок, возмутилась Гермиона.       — Именно. Так, боишься? — Тео широко улыбался, что ужасно ему шло, улыбка вообще любого человека делала красивым, но его превращала в какого-то принца из старых мультипликационных работ.       — До той старой ивы. Кто первый — тот олимпийская надежда этого сезона.       — Идет, — согласился он, и оба скрежетнули полозьями и сорвались с места.       В замок они возвращались румяные, уставшие и счастливые. Тео рассказывал неловкие истории из жизни, а Гермиона заливалась смехом. Это было звонко, искристо, красиво. Ему нравилось слышать ее смех, улыбку можно подделать, можно спрятать грустный взгляд под опущенными ресницами, но смех — индикатор искренности.       — Придешь в библиотеку? — спросил Нотт, когда они остановились на развилке коридоров в замке.       — Да, хочу расписать вопросы к зачету по истории магии.       Тео скривился и закрыл лицо ладонью, сквозь пальцы жалостливо посмотрел на девушку.       — Может быть, займемся нумерологией?       — Нет, сначала надо сделать то, что меньше всего хочется, а потом сесть за то, что приносит удовольствие.       — И кто выдумал это правило? — со вздохом спросил Нотт.       — Я. Так что не ищи лазеек. Обещаю принести чай в термосе, чтобы поднять боевой дух, — усмехнулась Гермиона.       — Это то самое устройство, которое сохраняет тепло? — уточнил Тео.       — Да, но вообще-то не только. Между двумя сосудами, вставленными друг в друга есть прослойка воздуха, а воздух обладает плохой теплопроводностью, поэтому в термосе горячее остается горячим, а холодное — холодным, — она договорила и добавила, смутившись: — Прости. Физика.       — Что бы это ни значило, звучит интересно. Тогда еще увидимся.       Гермиона кивнула и поспешила по лестнице вверх, на новом пролете остановилась, обернувшись, махнула рукой, а Тео ответил тем же. Это уже стало доброй традицией. Наполненная свежестью сил и разума Гермиона почти летела по коридорам, проскользнула в гостиную, где уже понемногу просыпались гриффиндорцы.       В комнате на удивление никого не оказалось, и она с удовольствием сняла промокшую одежду и заперлась в ванной, выкрутив вентиль с горячей водой почти на максимум. В душе просыпалось что-то очень приятное, светлое, яркое. Предчувствие. Надежда. Детский трепет в ожидании праздника.       В голове играли рождественские песенки, и Гермиона подпевала им, закручивая волосы в полотенце. В спальню зашла в окружении душистого облака пара, прошла к своей кровати и упала на нее, раскинув руки. Не думала ни о чем, просто ненадолго чувствовала, что все не сотрясается и не проходит трещинами по сердцу. Спокойно и радостно.       Дверь открылась, и на пороге показалась Джинни. Гермиона тут же приподнялась на локтях и встретила ее улыбкой, но порезалась об острый, неприязненный взгляд. Полотенце с волос оказалось сжатым в ладонях, она выпрямилась, делая вдох и всматриваясь в рваные движения подруги.       — Что-то случилось?       — Как прогулялась? — отрывисто спросила Джинни, и Гермиона все поняла и прикрыла глаза. — Я оставила в раздевалке форму после вчерашнего матча, решила забрать сегодня утром. Знаешь, Гермиона, это мог быть кто угодно. Но, черт возьми, не Нотт!       — Он не заслужил такого отношения.       — Я ведь думала, вы с Роном помирились. Он так думает, а ты на следующий же день мило катаешься на коньках с Ноттом. Ты хоть понимаешь, как это выглядит? — Джинни заходила по комнате, распаляясь все больше и больше. — Я знаю, мой брат не подарок, но он точно не заслужил, чтобы им так пользовались.       Гермиона ошеломленно подняла на нее взгляд, под ребрами кольнуло.       — Все совсем не так. У нас с Ноттом, — с короткой заминкой исправилась, — у меня с ним ничего нет. Мы просто хорошо общаемся.       — А если Рон сейчас так же с кем-то хорошо общается? — раздраженно спросила Уизли. — Представь, и, может, осознаешь, насколько все это выглядит неправильно и гадко. Нотт — явно не лучшая компания для тебя.       — Хватит, Джинни, — дрогнувшим голосом прервала Гермиона, поднявшись на ноги. — Мне жаль, что ты узнала так о нашей дружбе, но я понимала, что другой реакции и не увижу. В последнее время общение с ним помогает мне чувствовать себя лучше. А то, что между мной и Роном, касается только нас двоих, ни ты, ни Тео к этому не имеют никакого отношения.       — Тео, — скривившись, повторила она. — Если это только между тобой и Роном, может, ему стоит знать о тебе чуть больше. Я ничего никому не скажу. Но не строй из себя святую простоту, Гермиона.       Она покачала головой и вышла из комнаты, хлопнув дверью напоследок.       Гермиона растерянно огляделась, дыхание спирало от частых вдохов и выдохов. Обида, злость и вина. Все смешалось и обжигало. Лгала ли она другим, лгала ли себе? В который раз ее вынуждали думать над этим, вешать ярлыки, выбирать удобную для всех правду, которой не существовало.       «Гарри. Помнишь, говорили об отпуске, об отеле с сервисом «все включено», море, песчаных пляжах? Я бы правда хотела оказаться там, чтобы счастье было таким же безграничным, как водная гладь, сливающаяся на горизонте с небом. Чтобы делать забавные фотографии тебя на надувном утенке, чтобы мазать друг другу спины солнцезащитным кремом, стрелять из водяных пистолетов.       Я бы лежала под зонтиком с очередной книгой, пила коктейли через соломинку, ворошила ей лед, чтобы он бился о стенки стеклянного стакана. Мы бы строили из мокрого песка черепах, дельфинов, русалок, строили бы замки, города и цивилизации, они высохнут на солнце, разгладятся ветром, или смоются от оголодавшего прилива.       Мы перепробуем все виды десертов на шведском столе, будем нырять в бассейне, пока не заболит голова и не заложит уши. Впитаем в кожу морской бриз и солнце, будем любоваться закатами, собирать ракушки на берегу, чтобы потом спорить, у кого красивее. Обязательно найдется раковина с аккуратным отверстием, как украшение водной нимфы.       По вечерам в баре будет играть музыка, мы будем заводить короткие знакомства, танцевать и петь в караоке, под утро возвращаться в убранный номер, под прохладу кондиционера. Но я все равно раньше всех приду на пляж, на мне будет широкополая шляпа и замотанное парео, забавные шлепанцы на босых ногах.       Мне кажется, мне это не надоест. Я всегда буду радоваться песчаным замкам, щекочущим ноги волнам, горячим лучам на моем теле. Но, мне кажется, что ты быстро заскучаешь. Однажды соберешь чемодан, покажешь билет на обратный рейс, потому что «там работа, Гермиона, там Джинни, там…».       Я знаю, ты не выбирал себе судьбу, но свою жизнь не променял бы ни на что, ты имеешь свое место в сердцах людей, в их воспоминаниях, в прошлом, настоящем и будущем. Ты по-прежнему смущаешься, когда к тебе подходят за автографами, и это мне в тебе нравится.       Ты нужен этим мальчишкам, которые рисуют шрамы фломастером на лбу, нужен женщинам, крепко обнимающим тебя, но оплакивающим свою потерю, нужен тем, кто никогда не видел и не испытывал того, что пришлось тебе, нужен, чтобы рассказать, чтобы не забыли.       Наши имена забудут, могилы тех, кого мы оплакиваем сейчас, зарастут через много лет, в учебнике останутся сухие факты, печальные цифры, которые не значат ровным счетом ничего. Но тебя не забудут, тебя будут помнить. Я знала Гарри, который радовался первому пойманному снитчу, знала Гарри, с которым отправилась на поиски крестражей.       Но после? Буду ли я иметь какой-то смысл для тебя после?       Я останусь на том берегу, Гарри, чтобы встретить закат и перекатывать в пальцах украшение водной нимфы. Останусь той смелой гриффиндоркой, которая верила в то, что крепкая дружба и мудрая книга помогут преодолеть все на свете. Пусть меня помнят такой, потому что сейчас гордиться собой совсем не за что».       «Мама и папа. Я очень сильно скучаю. И очень сильно люблю вас. Папа, как там твоя поясница? Ты пользуешься мазью, которую я подарила? Мам, не забываешь поливать фикус на подоконнике? Ты часто путаешь дни поливки, и он начинает чахнуть, ты расстраиваешься и ругаешь себя. Но я шепчу пару слов, когда не видишь, и он оживает.       Я так давно не писала вам, я так давно не видела вас, не обнимала. Больше года, целую вечность. Как вы обосновались в Австралии? Как выглядит ваш дом, ваша новая машина, к кому из соседей вы ходите на барбекю? Вспоминаете ли вы о Лондоне, о нашей тихой улочке?       Я очень скучаю по нашему дому, по нашему большому дивану и просмотру фильмов вечером субботы. А вы? Может быть, что-то тянет вас обратно, может быть, наливая утром чай, вы хмуритесь, как будто забыли о чем-то очень важном? Вспыхивают ли в голове те же воспоминания, что и у меня?       Помните ли вы отзвуки моего голоса, помните ли кудрявую девочку, вашу дочь? Вы не помните. Потому что я отобрала эти образы у вас, стерла их. Без человека, для которого они несли ценность, они просто пыль, которая растворится во времени. Не слишком ли поздно будет тогда, когда будет найден способ вернуть вам украденное?       Я не горжусь тем, что сделала. Я очень виновата. Простите меня. Но в тот момент иначе я поступить не могла, потому что люблю вас, потому что очень хотела уберечь. Магия помогла мне и в этот раз, но все больше я задумываюсь над тем, чего она лишила меня.       Мне страшно, что вы не вспомните, что я навсегда останусь для вас незнакомкой. Что мне не будет места в ваших жизнях, что то, что мы делили на троих, останется лишь у меня, все шутки, семейные поездки, все разговоры останутся живы лишь в моей голове. Я долгое время думала, что это мой главный кошмар.       Но сейчас еще больше меня пугает, что вы вспомните, но не захотите знать. Не сможете увидеть во мне свою дочь, не сможете примириться с тем, как я поступила. Вы будете хранить воспоминания о той Гермионе, я все равно останусь незнакомкой. Я сломала что-то очень крепкое, но в то же время хрупкое.       Я буду помнить за вас и любить за вас. И больше всего мечтаю, чтобы вы обняли меня так крепко, чтобы вытеснить воздух из груди, чтобы поняли и попытались простить. Чтобы вы по-прежнему видели во мне свою Гермиону.       Заплети мне косу, мам, можно я полежу с тобой рядом немного? Папа, включи фильм своей молодости, закинь руку на плечи и поцелуй в лоб. Это все, что мне нужно. Это все, чего я хочу.       P.S. Мам, сегодня воскресенье. Не забудь полить фикус.»       «Рон. Мне грустно и больно, когда я думаю о том, что происходит с нами. Я люблю тебя полжизни, кажется, тогда, когда ты был забавным первокурсником с жвачкой трубблз в руках, когда ты был бойцом, испачканным в грязи и крови. Я помню, как дулась на тебя, ревновала и радовалась твоим нечаянным комплиментам.       Ты знаешь, мне было действительно плохо, когда ты ушел той зимой. Я бежала за тобой, звала, но ты не откликнулся, трансгрессировал, бросив посреди леса. Я тогда ощутила себя бесполезной и брошенной, жалкой и не имеющей никакой значимости для тебя. Я ощущала это и боялась за тебя, волновалась каждую секунду дня и ночи, думала о тебе на каждом дежурстве, на каждом новом месте.       Тебе пришлось нелегко, я понимаю, ты извинился после тысячу раз, и я тысячу раз простила. Но все равно, вспоминая те ночи, я все так же тревожусь и так же боюсь, что однажды ты просто оставишь меня, что поступишь так снова.       Мне стыдно признаться в этом, мне не нравится думать так, но это есть в моих мыслях с той самой минуты, как ты не отозвался на мои просьбы остаться, когда грубо откинул мои руки, тянувшиеся, чтобы снять медальон, и исчез на долгие месяцы. Это иррационально и глупо, но я ничего не могу с собой сделать.       Ты помнишь третье июля? Я запомнила эту дату очень хорошо. Мы поехали в открытый кинотеатр в парке, там показывали "Джеймса Бонда", ты держал меня за руку и рисовал нашу новую жизнь. Я слушала тебя, положив голову на грудь. Мне было так поразительно хорошо, что я впечатала в себя это ощущение, эту картинку, каждую деталь.       Деревья над нами шумели листьями в свете фонарей, свет от большого экрана пускал длинные тени по влажной траве от фонарных столбов. Твое сердце стучало так ровно и спокойно, что я не могла наслушаться. Я знала, что не ошибалась, я знала, что чувствую. Но что происходит теперь? Похоже ли это на то, что мы рисовали?       Ты как-то сказал, что часто не нарочно причиняешь боль тем, кого больше всего любишь. Теперь я понимаю, я — тоже. Мы оба раним друг друга по очереди, потом дуем на раны, наклеиваем пластырь и ждем, когда заживет. Я вижу: не заживает, мы устаем ждать, а когда-нибудь уколем сильнее обычного и оставим. Кто из нас?       Мне тяжело об этом думать, поэтому я убегаю, поэтому легче притвориться, что все хорошо и промолчать. Это моя защитная реакция, рефлекс, от которого сложно избавиться.       Когда-нибудь мы сядем друга напротив друга и поговорим. Мы все поймем, простим друг другу и сможем двигаться дальше. Но все больше мне кажется, что это станет финалом для нас. Мы останемся в жизнях друг друга, но только ностальгической теплотой, засевшей в груди.       И это пугает меня так сильно, что мне хочется разучиться думать вовсе. Ты всегда находил неординарные решения даже в самых сложных ситуациях, где-то внутри я надеюсь, что сможешь и в этот раз.       Все ведь еще может измениться, так часто судьба сводит и разводит людей, так много тех, кто сталкивается с трудностями и преодолевает их. У каждого счастливого финала есть печальная предыстория. Мы привыкли бороться. Может быть, стоит и теперь?»       Гермиона отложила перо, аккуратно сложила листы вдвое и убрала в конверт, конверт к другим двум в шкатулку на дне тумбочки. За окнами начинало темнеть. На столе дрожал огонек зажженной свечи. Желтое пламя, пятна теней на стенах.       От короткого выдоха все погасло, дым тонкой струей взвился вверх. Гермиона приложила холодные пальцы к заплаканным глазам, поднялась из-за стола, накинула на плечо сумку и покрепче закрутила крышку термоса, выходя из спальни.