Дышать полной грудью

      Утром Гермиона спустилась к завтраку в числе первых и заметила на своем месте сверток в оберточной бумаге, непроизвольно огляделась, точнее посмотрела именно туда, где обычно сидел Нотт, но в ту минуту его за слизеринским столом не оказалось.       Она сорвала упаковку, забежав в первый пустующий туалет, оставив ее прямо на подоконнике и замерев над стопкой из трех книг. Знакомые названия культовых произведений, громкие имена авторов.       Те самые книги, которые обязательно вспоминаешь в определенный момент и пишешь на корочке в ежедневнике, чтобы когда-нибудь прочитать, когда станет меньше дел, больше свободного времени. Или какие отговорки всегда ищет человек?       Почему-то она не испытала должного удивления от того, что книги были из ее мира, маггловского. Где-то страницы были помяты, на некоторых — следы от магнитной закладки. Значит, читал, значит, его зацепило, раз он одолжил эти книги ей.       Гермиона, отправляясь на первое занятие, почему-то загорелась желанием вернуть чужую собственность в руки Нотта, искусственно заставляя искать нелестные оправдания его временному подарку, его поведению.       Еще ночью, оказавшись за пологом своей кровати и уставившись в балдахин, она договорилась с собой, что не позволит себе никаких сожалений. Вспоминала каждую деталь их встречи, каждое слово и не находила объяснение своей откровенности в выпитом алкоголе.       Нет, она была трезва, утомлена, но не хотела отдавать отчет своим действиям. Зато неудержимо хотела поговорить с кем-то, кто не знал ее достаточно хорошо, с кем-то, кто не был так близко знаком с демонами, которые копошились в ее голове.       Она просто не хотела молчать, не тогда, когда изнутри что-то рвалось так яростно, что она теряла контроль над собой. Случается, когда всего тебя поражает внезапная абсурдная мысль о том, чтобы поделиться сокровенным.       Ты можешь быть среди людей, которым в лучшем случае все равно, а в худшем они используют твою боль против тебя. И как только слова срываются с языка, ты уже понимаешь, что совершаешь ошибку, но остановиться не в силах.       Гермиона сталкивалась с подобным не единожды и зарекалась говорить о личном с теми, в ком недостаточно уверена. Но в этот раз все ощущалось иначе. Она говорила и не чувствовала сопротивления собственного я, воспитанного опытом.       Нет, не жалела об этом разговоре, но сомневалась, что, вернувшись в тот час вновь, согласилась бы пойти с Ноттом на кухню. Двояко, лицемерно, непостоянно и опять лживо насквозь.       Что бы там ни было, оказавшись на древних рунах, Гермиона с пару минут просидела с книгами в руках, решаясь подойти к Малфою и попросить отдать их хозяину. Но в конце концов они осторожно легли в ее сумку между учебниками, утяжелив ее до ощутимо нывшего плеча.       В чем была суть ее порыва, не зашедшего дальше замысла? Все же она чувствовала себя уязвленной и ребячески хотела продемонстрировать, что ни в чем не нуждается в том числе и в очевидной попытке Нотта поддержать или помочь.       А он опять появлялся на занятиях через раз, вел себя, как прежде, исчезал из кабинетов так же быстро, как появлялся. Какой-то взволнованный больше обычного, но оживленный по сравнению с последним месяцем.       А Гермиона не знала, чего ей ожидать и что делать. Страницы книг, его книг, шуршали под пальцами, она пропадала из своей жизни, погружаясь в чужие, а потом выныривала и выхватывала с поверхности всплывшие следом за ней истины, которые подсознательно искала.       Она пряталась за библиотечными шкафами, уходила в безлюдные коридоры на длинных перерывах между уроками, открывала книгу в кровати под светом палочки, словно чтение стало каким-то таинством.       И в это время он незримо присутствовал с ней, он говорил с ней в книжных диалогах, вставая на противоположную сторону. Эта неделя целиком стала продолжением странной ночи, когда она едва не расплакалась из-за куска пирога.       Гермиона по-прежнему слишком много рефлексировала, но теперь как будто на более безопасной прочной почве, не страшась случайно шагнуть в трясину в своих рассуждениях. Внутренний диалог действительно превратился в диалог с ним. Может, это было глупостью.       Ей было любопытно, что последует, когда она дочитает все, когда придет к нему и протянет книги. Изменится ли что-то? Стоит ли надеяться, чтобы потом все равно разочароваться? Все зависело от того, что на самом деле ожидала Гермиона.       А за прошедшее время она остро ощутила, что хотела бы вновь сесть друг напротив друга и обсудить прочитанное, пофилософствовать, порассуждать, вступить в спор. Не вкладывать в это глубокий смысл, просто поговорить о книгах, это же так обыденно, так обыкновенно.       Гермиона все же последовала его совету, больше неосознанно, впитала его через кожу и пустила по венам, прислушиваясь к ощущениям. Чем дольше думала, чем чаще приходила к выводу, что жаждет простоты.       Той простоты, которая, однако, делает жизнь каждого человека особенной. Простота, в которой прячутся теплые разговоры у камина, неожиданные подарки, утренний кофе, улыбки, брошенные вслед незнакомцам.       Простота, состоящая из довольного отражения в зеркале, когда волосы, как обычно, лежат не слишком удачно, когда торопливо стираешь на щеке след от зубной пасты, а галстук на шее расслаблен и не вгрызается узлом в глотку.       Гермионе не хватало ощущения, самого ощущения довольствия жизнью. Она натыкалась на тысячу причин, которые препятствовали тому, чтобы ощущать радость хотя бы от мелочей.       От глобальных потрясений стоило прятаться в этих незначительных деталях, выставлять смех над старым анекдотом Симуса за завтраком против одного болезненного воспоминания, длинное письмо Гарри, перечитанное трижды, против другого.       Но существовала ли реальная возможность перенаправлять свои эмоции из разрушительного потока в животворящий. Гермионе казалось, что подобная сила духа постепенно атрофировалась.       Дело и вправду было не в том, что мир вокруг так отвратителен и плох, а в том, что ей не хватало смелости принять его таким. Она много раз слышала, что, если не можешь изменить ситуацию, следует изменить отношение к ней.       Гермиона пыталась распутать свои мысли, тянула нити, но с другой стороны завязывались узлы. Тяжело разобраться во всем, особенно, когда слишком сильно пытаешься. Она опять старалась структурировать и подогнать все под известные категории.       Раскрыть паруса и поддаться ветру. Если это и не было верным решением, то хотя бы альтернативным выбором, хоть еще одним вариантом, доказывающим, что ее положение не безысходно.       Тео возвращался в школу в самом приподнятом настроении. Все еще потряхивало где-то внутри, посылая подкашивающие импульсы по всему телу. Перед глазами — сгорающий после выполнения обязательств магический контракт.       Деньги оказались в руках у Долохова, Тео отправил отцу письмо через нелегальную гоблинскую контору в Лютном переулке. По лучшим прогнозам, он должен его получить уже через два дня, еще через сутки он будет далеко, а, значит, в безопасности.       Тео откупился во всех смыслах. От Долохова, от зова собственной совести, от Министерства, хотя там никогда не узнают о его причастности. Все это стоило метаний и трудов над Протеевыми чарами.       Золотые монеты в мешках, отданных Ноттом, были связаны с теми, что он отправил в Аврорат с анонимной запиской. Простой формулы заклинания будет достаточно, чтобы определить его местоположение по местам, где Долохов будет растрачивать галеоны.       Тео чувствовал себя освобожденным, шел, улыбаясь, по коридорам, выслушал сетования профессора Вектор насчет пропусков и обещал поправить успеваемость. В спальню в гостиной Слизерина он поднялся, когда там были оба его соседа. Под их изумленными взглядами он, не снимая пальто, упал на свою кровать, раскинув руки.       — Сияешь, как новенький галеон, это после купания в огромной куче денег за поместье? — усмехнувшись, спросил Блейз, подсевший к нему.       — И для чего интересно тебе понадобилась такая сумма да еще и так неожиданно? — подозрительно прищурившись, сказал Малфой, оторвавшийся от созерцания потолка, сидя в кресле.       — Решил выкупить Малфой-мэнор, ты же не против? — Тео не удержался от этой шпильки, но все же пожалел об остром языке, когда Драко смерил его презрительным взглядом и ощутимо напрягся.       — Я уж думал, решил избавиться от родового гнезда в знак поддержки, — съерничал он.       — Любовная лодка разбилась о быт, — хохотнул Блейз. — Прости, Драко, он сделал это не ради тебя.       — Сейчас расплачусь, — желчно проговорил Малфой, поднимаясь на ноги. — Пойду, прогуляюсь, здесь, кажется, повысилась концентрация идиотских шуточек.       Пока вдогонку не успели ударить новые колкости, он прошел к выходу из спальни, но, опомнившись в последнюю секунду, обернулся и нехотя сообщил:       — Грейнджер спрашивала о тебе.       Блейз красноречиво присвистнул.       — Интересовалась, когда ты появишься в школе. Кажется, хочет вернуть какие-то книжки, — небрежно прокрутил он кистью и хлопнул дверью.       Тео медленно повернул голову к широко улыбающемуся Забини, у которого в горле уже щекотались вопросы и предположения.       — Ты выглядишь, как маньяк.       — А мама говорит, что у меня очаровательная улыбка.       — Она не хочет тебя обидеть.       — Так мне ничего не спрашивать? — уточнил Блейз.       — Знаю, для тебя это непосильный труд, но постарайся, — ответил Тео, вставая с кровати и направляясь к выходу вслед за Малфоем.       — И вот прямо сейчас я не могу уточнить, к кому ты идешь? — зашагал он за Ноттом.       — Нет, мучайся в догадках, — и захлопнул дверь перед самым носом Забини.       Гермиона сидела в библиотеке, перебирая карточки для диктанта по нумерологическим формулам, мысленно проговаривала ответ, переворачивала картонку другой стороной, проверяла и откладывала на стол.       Параллельно она думала о том, что после повторения стоит перечитать выдержки, выписанные из журнала, присланного Андромедой, возможно, внести их в конспект, который вела для подготовки к ЖАБА.       Поглощенная делом Гермиона вздрогнула, услышав стук по дереву, и обернулась в сторону звука. Нотт в накинутом пальто криво улыбался, а она так и продолжала держать в ладони карточки, рассыпавшиеся веером.       — Собирайся, идем на улицу.       Гермиона изумленно изогнула бровь, потом нахмурилась.       — Мне есть, чем заняться, но спасибо за приглашение.       — Первый снег, мисс Грейнджер. Даже профессор Флитвик уже во дворе школы.       Он улыбнулся, развернулся на сто восемьдесят градусов и ушел, как всегда, оставив Гермиону наедине с замешательством. Что за невыносимый человек. Самоуверенный и заносчивый, раз решил, что она бросит все дела и решил провести с ним время.       С чего бы вдруг? Она хмыкнула, поджав губы, поправила карточки, складывая их в идеальную стопку, и приготовилась продолжить повторение материала. Через секунду скосила взгляд к окну.       А на оконное стекло налипали пушистые хлопья снега, клочки ватных облаков. И внизу, там, где вся земля была покрыта белым покрывалом, слышались радостные крики и веселый смех. Вот она, простота, перед самым носом.       И Гермиона поняла, что у нее не было шансов. Потому что все вещи оказались в сумке, потому что быстро шагала в сторону гриффиндорской спальни, а потом в теплом пальто, в шапке с помпоном и забавных варежках собственной вязки шла к выходу из школы.       Весь внутренний двор действительно был изрядно истоптан, младшекурсники носились друг за другом, кидались липким снегом, катали огромные шары, валялись на земле, рисуя ангелов.       И Гермиона сделала шаг к ним, к их беззаботному детству. И запоздало отшатнулась, когда в плечо ударил снежный снаряд, рассыпавшийся белой пудрой по кашемиру. Нотт замер у каменной изгороди, замахиваясь снова.       Она отскочила, уворачиваясь, наклонилась к земле, чтобы принять бой. Он ловко избегал всех ее ударов, отдаляясь все больше от школьного двора. Гермиона пригнулась так резко, что хрустнуло что-то в позвоночнике.       Снег все продолжал валить, застилая обзор и увеличивая сугробы под ногами. Двигаться было сложнее, плечо от постоянных замахов ныло, но достать отступающего Нотта никак не удавалось. Это уже становилось делом принципа, потому что сама она уже вся была изваляна в снегу.       Гермионе было нестерпимо жарко, дыхание срывалось паром с губ, щеки и нос алели, она догадывалась об этом, но не подозревала о том, как сильно блестели глаза кипучей живой энергией.       Она размахнулась изо всех сил, прицелившись, Нотт оступился на склоне, неловко осел и снежок прилетел точно в лоб. Он окончательно опустился на землю, а первоначальный восторг Гермионы погас, она с волнением подбежала к Теодору.       Он прикрывал лицо ладонью, потирая место, куда ударила девушка, но затем поднял на нее голову и улыбнулся, несмотря на розовый след, оставшийся на лице, и на россыпь снежинок в его кудрях. Гермиона сложила на груди руки, делая гордый вид.       — Как же много времени тебе потребовалось, чтобы взять реванш, — поднимаясь на ноги и отряхиваясь, сказал Нотт.       — Я всего лишь аккумулировала силы для точного, прицельного удара, — оправдалась Грейнджер. — А тебе следовало бы носить шапку. На улице холодно.       — Только если с таким же очаровательным помпоном, — хохотнул Тео.       — А что ты имеешь против помпонов и моей шапки? — сердито спросила Гермиона, двинувшись за ним вниз, к Черному озеру.       — Ничего. Говорю же, очаровательно, — поднял он руки, сдаваясь под ее прищуренным взглядом.       Она посмотрела на голые ладони с покрасневшими пальцами и тонкими рубцами порезов от крохотных льдинок. И не задумалась над тем, что он мог бы спрятать их в карманы своего пальто.       — Одноразовая акция, пробный период, — пояснила она, протягивая ему снятую с правой руки варежку.       На мокрой пряже прилипли комочки снега, а рисунок подарков кое-где сбивался из-за того, что она сместила ряды, когда вязала их, а переделывать не хотелось. В какой-то момент показалось, что Теодор не примет это странное проявление заботы.       Но вот его правая ладонь нырнула в оставшееся тепло, и Гермиона не сдержала улыбку от этой комичной картинки. Нотт, одетый во все черное, и красная варежка на руке. Но он, кажется, остался доволен.       — А мне идет, — проговорил он, поправив закутанной рукой волосы.       — Не льсти себе. Это всего лишь благодарность за книги.       Гермиона не знала, откуда в ней взялось столько смелости, говорить с ним именно так. Без смущения и неловкости, не подбирая слов, выражений и эмоций. Как будто действительно не было необходимости играть какую-то роль, а просто язвить ему в тон, отвечать на издевки и говорить о ерунде.       — Так ты прочитала их? — с серьезной заинтересованностью спросил он.       — Да.       — За неделю?       — Ничего нестрашно после того, как на пятом курсе Снейп задал за выходные прочитать семьсот страниц «Ядов и противоядий» и устроил по ним опрос.       — Ты, правда, это читала? — усмехнувшись, сказал Тео. — Не помню ни одного человека, кто бы предпочел не пойти в Хогсмид, а читать нудный учебник. Все верили в то, что это невозможно.       — От корки до корки, — ответила Гермиона. — И все равно он поставил мне «Выше ожидаемого».       — Зато Слизнорт тебя обожает, — заметил он. — Черт, он даже Малфою жаловался на то, что ты не присутствовала на его званом вечере в начале года.       — Я была не рада наряжаться в красивое платье и улыбаться в объектив приглашенного фотографа, параллельно ведя светские беседы. Все об одном и том же и все ни о чем, — она поморщилась, вспоминая все вечеринки Клуба слизней.       — Иногда там можно завести полезные знакомства, — пожал Нотт плечами. — Но неужели не льстит, что он отмечает твои высокие академические достижения? — спросил с иронией, но все равно ждал ответа.       — Очевидно, что дело не в талантах или способностях, он просто делает ставки, ожидая, что выиграет везде, высматривает тех, кто в перспективе окажется полезным. В общем-то, неудивительно, — хмыкнула она, взглянув на идущего рядом парня, — декан Слизерина.       — Из твоих уст это звучит так уничижительно, — улыбнулся он краем губ, продолжая смотреть перед собой. — А если бы я так отозвался о твоем декане?       — Я ко всем отношусь с должным уважением, — уязвленно оправилась Гермиона. — А у профессора Макгонагалл и вовсе нельзя найти недостатков.       — Слишком смелое заявление, но крыть мне нечем. Трансфигурация мне с трудом дается, но продолжаю посещать ее занятия, потому что она действительно может научить.       Гермионе вспомнился голый птенец на ладони у Нотта и стало интересно, что же он все-таки сделал с ним. Может быть, этот ворон летает теперь по округе, сидит на кривых голых ветвях и окидывает окрестности долгим взглядом.       — Так, какая книга понравилась больше всего? — вернулся Тео к прежней теме.       — «Над кукушкиным гнездом», — однозначный ответ, в котором была уверена. — Я не могу прекратить думать об этой истории. Иногда я чувствовала такое отчаянье, словно сама находилась за стенами лечебницы, где улица видна через окна в мелкую сетку. Но потом появлялось облегчение, я как будто чувствовала свободу на вкус, когда появлялся Макмерфи. Он ворвался в их замкнутый, безрадостный мир и показал, что границы можно стереть, что жизнь стоит того, чтобы попытаться и вырваться.       Гермиона смущенно поправила торчащие из-под шапки волосы.       — А любимая сцена? — опять спросил Нотт.       — Поездка на рыбалку, — теперь задумавшись ненадолго, ответила она. — Я не знаю, как через слова можно передать это ощущение, но оно опьяняло, понимаешь? Как будто я была на лодке вместе с ними, крепко держалась за удочку, щурилась под солнцем. Как будто сама вырвалась из заточения, как будто и мне стало хорошо и спокойно. Свободно.       — Для меня эта книга всегда останется первой и самой лучшей, — поделился Тео. — Благодаря ей понимаешь, за что стоит любить жизнь.       И Гермиона могла бы сказать, что не удивилась. Почему-то все испытанное ей во время прочтения крепко связывалось с ним, ассоциировалось. Она думала, что Нотт мог бы стать Макмерфи, заразительной энергией, заставляющей встрепенуться.       — Значит, я могу подкинуть тебе еще кое-что из внеклассного чтива? — спросил он и заметил ее кивок.       — Почему маггловская литература? — все-таки задала этот любопытный вопрос, не сдержаться.       — Книги волшебников никогда не могли впечатлить настолько. Может быть, мы слишком убеждены в своей уникальности и совершенности, что забываем о том, что мы по-прежнему люди и живем обычными человеческими жизнями. Поэтому не заглядываем вглубь вещей, считая, что знаем о себе достаточно.       — Но никого из нас, ни магглов, ни волшебников это не спасает от одних и тех же ошибок. Сколько бы мудрых книг ни было написано, мы все равно воюем, ненавидим, причиняем боль.       Они наконец остановились у берега озера.       — Это так же неизбежно, как объявлять перемирие, любить и поддерживать друг друга, — ответил Тео, посмотрев на нее. — Мир меняется, но мы продолжаем жить, как и раньше. А мудрые книги нужны, не чтобы перекроить ход вещей, а чтобы мы поняли, что не одни. Что кто-то до нас сталкивался с теми же страхами, думал о том же, мечтал. И после нас кто-то будет переживать это, до определенного момента полагая, что одинок в своих мыслях.       Все берега были скованы льдом, и только в центре небольшой зеркальной гладью оставался незамерзший участок воды. Скоро края сомкнутся, и все озеро будет спрятано под ледяной коркой, как под хрустальной крышкой.       В голове одна картинка вытесняла другую, но в итоге они совместились, и перед взглядом — водоем посреди огромных сосен, скрипящих старыми стволами. Папа затягивает шнурки на коньках, пока Гермиона греет руки, держа крышку термоса, в которой налит самый вкусный чай в ее жизни.       Влажный пар облизывает лицо на морозе, она прижимает край импровизированной чашки к губам, обжигается, но на языке переплетаются горечь и сладость. Папа держит за руки, пятясь, а Гермиона рисует фонарики лезвиями на тонком слое снега.       Этот скрежет коньков сопрягается с подбадривающими словами. Она старательно следует советам, крепко держится за теплые шершавые ладони и высовывает из-за усердия кончик языка.       Потом обязательно папа подхватывает ее на руки и кружит. И верхушки сосен превращаются в веселый калейдоскоп. Гермиона звонко смеется, машет маме, стоящей на берегу и перетаптывающейся с ноги на ногу.       Позже они выезжали лишь на городские катки, где толпы народа топтались у бортиков, делали фотографии рядом с развешенными желтыми огнями гирлянд. Чай в термосе заменился на глинтвейн в картонном стаканчике. Гермиона любила это время, но думала о том, что когда-нибудь хочет вновь покататься на пруду в том лесу.       — Ты умеешь кататься на коньках?       Тео повернулся к ней и проследил за ее взглядом, направленным куда-то вдаль, туда, где начиналась бесконечность.       — Нет, у нас это было как-то не принято.       — Ты представляешь, сколько упустил в этой жизни? — со смешком спросила Гермиона.       — У меня заработает шестое чувство, когда я встану на коньки?       — Не знаю, какое это чувство по счету, но оно потрясающее, — она улыбалась и смотрела на него. — Сейчас лед еще тонкий, но, может быть, в декабре можно попробовать.       — И сколько ты возьмешь, если я захочу пройти обучение?       — Баснословную сумму, ты не потянешь.       Они развернулись и медленно зашагали обратно к замку. Вечерело, и под мокрую одежду забирался холод и щекотал нервы.       — А я думал все гриффиндорцы — альтруисты, — деланно изумился Тео.       — Чудовищный стереотип.       — Неужели? — ухмыляясь, он покрутил кистью, на которой все еще была надета ее красная варежка.       — Не обольщайся такой добротой, — покачала Гермиона головой, и ей подумалось, что в эту секунду у нее в глазах тоже были смешинки. — Я в любой момент могу забрать свою собственность обратно.       И Тео тут же спрятал руку за спину и принялся рассматривать поле для квиддича в отдалении, там мелькали мантии Пуффендуя. Джинни, кажется, говорила, что капитан их команды пропустил собрание по согласованию расписания тренировок, и им досталось самое неудобное время.       Гермиона поежилась от мысли, какие ветры дуют на большой высоте и как пробирают морозом до костей. Она действительно нуждалась в тепле. Горячий душ, тяжелое одеяло, большая кружка с какао, и, возможно, она ляжет до полуночи, так и не закончив повторять нумерологические формулы.       В следующий раз они увиделись на зельеварении, обменялись короткими приветами. Нотт принял сверток и протянул взамен другой, который Гермиона поспешила спрятать в школьную сумку. Она заняла привычное место рядом с Терри Бутом.       Но на нумерологии во вторник она сдвигала свои вещи, позволяя Теодору сесть слева. Не то чтобы она была против, все произошло само собой, и уже к концу занятия они устроили соревнование, кто быстрее выполнит задание профессора Вектор.       Нотт, победно обмахиваясь листом со своей работой, шел по коридору, пока Гермиона нагоняла его, упрямо сжимая кулаки на ремешке сумки. Он нарочно шагал широко, словно не замечая свою преследовательницу.       — Это было нечестно, — сказала она. — У тебя две ошибки в расчетах, а у меня идеальная работа.       — Кто быстрее выполнит, тот и победитель, разве нет? — бесстыдно ухмыляясь, спросил Тео.       Гермиона прошептала что-то про змеиный характер, обогнула его, ускорив шаг и задрав нос, пока вслед ей доносился его забавляющийся смех. На ужине она демонстративно смотрела в противоположную от него сторону, даже когда прошли мимо друг друга плечо к плечу.       На астрономии в среду он придвинул к ней коробочку лимонных леденцов, а сам делал вид, что повторяет тему прошлого урока. Чего он не делал никогда, предпочитая в перерывах отдыхать. Гермиона косо взглянула на него, но все же положила сладости на свою половину парты.       Они перекатывали леденцы на языке и работали над построением траекторий планетарного движения, передавая друг другу чертежные инструменты. Оба получили свои «Превосходно», пока Ванити зло шептала ее фамилию, стирая ластиком кривые линии.       В четверг Гермиона сама нарушила его уединение в библиотеке. Нотт всегда выбирал стол в середине зала, не пытаясь, в отличие от нее, спрятаться в самую глубину. Она сама сомневалась в том, как будет воспринят подобный ее жест доброты.       Тео внимательно осмотрел книгу, легшую рядом с его конспектами, а потом перевел взгляд на неловко крутившую кольцо Гермиону. Она надеялась, что это не выглядело, как проявление ее высокомерия, поэтому поторопилась объяснить.       — Этот учебник в свое время очень помог мне с трансфигурацией, подумала, может быть, ты захочешь почитать.       Кивнула себе же, развернулась на каблуках и скрылась за ближайшим книжным шкафом, что просто исчезнуть из поля его зрения. Вдогонку прозвучало его «Спасибо!» и сердитое шиканье мадам Пинс, проходившей вдоль рядов.       В пятницу Джинни судорожно схватила ее за руку в людном коридоре и, игнорируя любые вопросы, потащила за собой. Когда дверь пустого кабинета захлопнулась за ними, Гермиона освободила ладонь.       Джинни развернулась к ней, прижимая к груди чье-то письмо, в глазах стояли слезы. И Грейнджер на пару секунд стало дурно, кинуло в жар, а потом подозрения растеклись липким холодом по коже. Неужели случилось что-то ужасное?       Но вот Уизли улыбнулась, слезы сорвались с ресниц, упали на дрожащие губы, Гермиона выхватила протянутое письмо и забегала глазами по строчкам, чтобы мысленно перечеркнуть самые страшные варианты новостей.       Она пыталась выцепить смысл в отрывочных фразах, потому что не могла, как следует, сосредоточиться на тексте. «Расположение Долохова обнаружено». «Завершена поисковая операция». «… у нас в руках». «… ждет суда под стражей в Азкабане».       — Рон написал, эта информация будет обнародована лишь завтра. Я посчитала, что ты тоже должна знать, — лепетала Джинни, всхлипывая. — Он пойман, Гермиона. Фред будет отомщен.       Гермиона крепко прижала к себе подругу, и она сцепила руки кольцом вокруг ее ребер. Обеим было тяжело дышать, перед глазами все плыло от слез, размывались стены кабинета, школьные парты, словно кто-то переборщил с водой на акварельном рисунке.       Какая-то тугая пружина внутри наконец-то расслабилась, но теперь щекотала сердце спиралями. До этого момента Гермиона не осознавала, что и для нее все происходящее представляло особую значимость.       Она так отрешилась от новостей о Долохове, как будто не имела права скорбеть и злиться так же, как и его семья. После яростной вспышки Рона она и вовсе запретила себе думать о Фреде, его смерти, стремлении отомстить. Как будто так было правильнее или проще.       Но теперь, обнимая Джинни и понимая, что виновник смерти Фреда теперь не избежит наказания, она могла бы признаться, что хотя бы от части могла оправдать Рона. Хотя бы, чтобы больше не злиться на него так сильно.       Она не знала, каково это похоронить брата, знать причину смерти, знать человека, который лишил его жизни и безысходно пытаться найти его. Да, Фреда это не вернет, да, это не отменяет того, что Рон вел себя эгоистично и по-детски.       Но сердце, уставшее от бесконечных разочарований, принимало мысль о том, что теперь, по крайней мере, будет восстановлена справедливость. В их мир вернется какой-то баланс, где за любым преступлением последует наказание.       И хотя зуб за зуб и око за око — совсем не тот случай. Потому что жизнь Фреда нельзя приравнять к жизни Долохова, потому что скорбь людей, знавших и любивших его, не будет смыта ненавистью по отношению к его убийце.       На Историю магии они пришли перед самым боем колокола, обе прятали заплаканные лица и покрасневшие глаза за волосами. Мокрые ресницы Джинни рисовали на веках тушью, и она старалась незаметно стереть следы.       Всю лекцию они провели в состоянии абсолютного бессилия, не было возможности думать, эмоции улеглись, оставив призрачную пустоту, почти спокойствие. Гермиона сжимала под партой холодную ладонь Джинни.       Потому что подруга нуждалась в этом, в напоминании, что не одинока в том, что испытывает. И сама Гермиона хотела показать, прочувствовать, что не отрезана от них всех, что она все еще часть семьи, что никто не станет им заменой.       На следующий день гудела вся школа. Газетные выпуски опять мигрировали из рук в руки. После битвы за Хогвартс и первых майских судебных процессов, эта новость вызвала не меньший триумф спустя долгое время затишья.       И только три человека старательно делали вид, что узнали о новостях впервые. Джинни отвечала на объятья друзей, кивая их словам поддержки. Гермиона сдержанно улыбалась, перечитывая газетный заголовок.       А Теодор отложил газету, как и все за слизеринским столом, так, будто их это не касалось. Но он смотрел на гриффиндорцев и чувствовал, что существует что-то, что он никогда не сможет понять со всей искренностью, как бы сильно ни стал пытаться.