про любовь

      Собираться у Бомгю дома, пока родителей нет, уже стало традицией. Читать книги вслух и драться — неотъемлемыми ритуалами. Странным образом чтение возбуждало в парнях соревновательный дух: один обязательно косился с особым интересом и азартным блеском в глазах, а другой срывался с места в ту же секунду, распуская кулаки.       Так, они могли кататься по полу, как сцепившиеся хорьки, дубасить друг друга подушками на кровати или падать с дивана в процессе ожесточённой битвы, когда на первом месте стоит честь, а уж потом мамин кофейный столик с сухоцветами в керамической вазе. Чаще всего победителем из таких сражений выходил Тэхён: в нём было больше энергии, больше прыти, больше ловкости. Бомгю на его фоне казался неповоротливым медвежонком (да, драки с братьями порядком закалили его, а природа не обделила силой рук и ног, однако для драк с Тэхёном просто физических способностей было недостаточно).       «Я выбью из тебя всё дерьмо!» — всегда кричал Гю, будучи в полной уверенности, что на этот раз одержит победу. А потом всегда проигрывал. Не успевал он и одуматься, как Тэ с ловкостью фокусника спускал его с небес на землю и гордо усаживался сверху.       Взъерошенный, красный и иногда даже взмокший, Бомгю сдавался и лежал почти неподвижно, уставившись снизу вверх на победителя. Грудь ходила ходуном, тело, наконец, спокойно обмякало, а лицо не выражало никаких эмоций, хотя внутри всё будто кипело. По полу стелился прохладный воздух, обдавая потное лицо и руки, а поверженный Гю про себя думал, что мог бы лежать так вечно.       Тэхён, наверное, тоже о чём-то думал, но Бомгю не размышлял об этом…       Когда наступала пора прощаться, внутри становилось как-то пусто. «Вот уж из кого выбили дурь», — думал Бомгю, закрывая за Тэхёном дверь. Стоило щёлкнуть замку, как пустоту занимало другое чувство — уже до боли знакомое, но всё такое же необъяснимое: странное…              Наверное, это чувство было мостом между миром идеальным и реальным. Иначе нельзя было объяснить, почему сразу за этим чувством все прошлые действия начинали казаться глупыми, бесполезными и даже постыдными (Бомгю! и стыдно!). Гю становился задумчивым и раздражительным. С особенным остервенением он перебирал в голове тэхёновы недостатки: вспоминал о том, что он регулярно нарушает школьный устав, что не учится как следует, что в наглую избегает наказаний, что слишком пофигистичный, что иногда говорит не к месту, что… в сущности и недостатками это всё назвать нельзя.       И тогда становилось ещё хуже. Чтобы не думать об этом дольше и секунды, Бомгю возвращался к учёбе. Учителя уже начинали накрапывать на мозги, упоминая о полугодовых контрольных и прочих зачётах. Гю забивал себе голову науками до тех пор, пока не начинало казаться, что серое вещество вот-вот начнёт фонтанировать из ушей. Затем ложился спать, утешая себя тем, что всё это непременно ему пригодится. Правда, верилось в это теперь с трудом.       С увеличением количества времени, проведённого с Тэхёном, время Бомгю на учёбу неумолимо сокращалось. Кроме того, он стал быстрее утомляться. А уставший Гю — это злобно-саркастичный Гю, полный ядовитого скептицизма. Именно в таком состоянии он читал ночами параграфы, писал конспекты и делал проекты. От усталости ему хотелось выбросить всю эту «прелесть» в окно, а информация казалась бесполезной и втискивалась в память, будто сороколетняя тётка в старое девичье платье. «Мыши плакали и кололись, но продолжали жрать кактус», — с тоской думал Бомгю, оглядываясь на часы, чья часовая стрелка близилась к двум, и отправлялся в постель.       Ему теперь редко что-то снилось. Иногда он просыпался и помнил только чёрный экран, иногда возникали обычные бредовые сны, полные знакомых образов, а иногда в них проникал Тэхён. И это было, наверное, самое худшее…              В такой атмосфере проходила неделя за неделей. Гю начинал терять счёт времени и умудрялся не путать дни недели только лишь из-за различий в расписании занятий. В остальном всё повторялось: голоса учителей были всё такими же нудными, уроки такими же утомительными, Тэхён был всё таким же красивым мерзавцем, а странное чувство всё таким же странным. Вкупе с регулярным недосыпом это выматывало порой так сильно, что Бомгю хотелось просто расплакаться.       Но и отказаться от своего образа жизни он не мог. Да и кто бы на его месте отказался? Впервые за долгое время происходило что-то действительно интересное, что заставляло его чувствовать себя живым. Смешно ему было не от собственного фарса и едкой иронии, а от чего-то действительно весёлого. Размышлял над чем-то он не потому, что того требовало чьё-то задание, а потому что ему хотелось размышлять. Он занимался чем-то не потому что нужно было забить время чем-то мнимо продуктивным, а потому что хотел этим заниматься.       И, как бы он ни старался, странное чувство и отторжение Тэхёна всегда сменялись желанием встречи. Поэтому Бомгю искал поводы. Лучшим, естественно, были книги.       По этой причине Бомгю стал бегать в библиотеку не реже заядлого читателя. Он хватал всё, что только могло его заинтересовать. Конечно, за мировую классику Бомгю браться не отважился: слишком уж внушительно выглядели тома приключенческих романов. А потому он откопал уже знакомого Мураками с «Охотой на овец». Читать её оказалось несколько сложнее, чем «Норвежский лес», поскольку на каждой строчке Тэхён спотыкался и смотрел на страницу — простите за каламбур, — как баран на новые ворота. «Почему его друга зовут Крыса?», «Почему эта овца так важна?», «Мёртвые уши? Что он подразумевал под этим?», «Вступил в связь с овцой?! А, не в этом смысле…», «Вообще, почему герой так спокоен? Каждый день едет на Хоккайдо искать овец?» — эти и многие другие вопросы задавал Тэхён во время прочтения. Однако дядюшка Мураками будто и не собирался на них отвечать, плавно развивая овечью философию, а за ней и сюжет. По прочтении никто ничего, конечно, не понял, но, как оказалось, смысл написанного не понимал и сам автор.       «Он что там тоже с Овцой связался?» — фыркнул Тэхён почти в возмущении, как только захлопнул книгу. Бомгю, казалось, было всё равно, о чём они только что читали — он лишь хихикнул, вспоминая корову, изголодавшуюся по плоскогубцам…       В тот же вечер, что они дочитали Мураками, Бомгю решил прогуляться. В небольшом букинистическом магазинчике он приобрёл потрёпанного «Великого Гэтсби» в мягкой обложке. Когда он вышел на улицу и приоткрыл книгу, одна из её страниц вспорхнула, словно бабочка, и чуть не скрылась из виду. Благо, погода в тот вечер была не сильно ветреная, а потому Гю успел поймать лист. «Гэтсби верил в зеленый огонек, в ослепительно сияющее будущее, что с каждым годом от нас все дальше и дальше. Вот оно вновь ускользнуло, но не беда — завтра ускорим бег, протянем руки чуть дальше… И в одно прекрасное утро…» — прочитал Гю, закусил изнутри щёку и пристроил страницу на место. Вернувшись домой, он щедро смазал её клеем и приделал к переплёту.       «Гэтсби?» — спросил Тэхён, изогнув бровь, когда Бомгю вручил ему книгу.       «Да. О нём упоминалось в «Норвежском лесе», я и подумал… А ты разве читал уже?»       «Нет. Думаешь, тебе понравится читать про богемную жизнь?» — на лице Тэхёна появилась полуухмылка.       «Делай свою работу», — прыснул Бомгю и ткнул друга в бок.       Они осилили «Великого Гэтсби» за два дня. Когда Тэхён закрыл книгу, на лице отражалось смятение и даже какая-то злость. Бомгю тоже охватило чувство тотальной несправедливости. Потом в полном единодушии друзья ещё долго сотрясали воздух, будто не главный герой наблюдал за легкомысленной Дейзи и бесконечно галантным и мечтательным мистером Гэтсби, а они сами.       Войдя в кураж, Бомгю в один день купил «Парфюмера» Патрика Зюскинда и «Над пропастью во ржи» Джерома Дэвида Сэлинджера. Решил начать со второго, с аргументом: «Прочитаем и убьём Джона Леннона». Как ни странно, книга не содержала призывов карать неправедных мужей и так себе отцов и даже истреблять людей, прикоснувшихся к гитарному грифу. Поначалу повесть казалась тяжёлым снобистским рассказом задравшего нос подростка. Но по мере развития сюжета прибавлялись новые подробности, сердце Гю смягчалось и презрение к Холдену Колфилду обратилось в жалость. Он не был циничным реалистом или суровым критиком: он был брошенным мальчиком, озлобленным на мир единственно лишь от одиночества.       «Давай убьём Джона Леннона?» — спросил Бомгю, чтобы хоть как-то развеять накатившую тоску. Даже воздух казался затхлым и спёртым, как в лечебнице.       Тэхён посмеялся.       Потом были Зюскинд, Агата Кристи, Ремарк, Стокер… С шелестом страниц незаметно пронёсся апрель, неслышно прошуршал май, начинался июнь…              Люди сняли пальто, куртки и неудобные пиджаки и затолкали в шкаф, забывая о них до следующих холодов. Прошли унылые дожди, уступая место солнцу и жаре. Любой другой порадовался бы возможности есть мороженое и пить прохладительные напитки себе в удовольствие, не боясь подхватить простуду или поймать на себе чужой взгляд, но только не Бомгю.       Сегодня он проспал, но не выспался. В жертву науке был принесён завтрак, так что живот заливался унылой китовьей песней. Учителя весь день гундели что-то про грядущее тестирование, разбирали темы и решения задачек, но в край уставшему Гю казалось, будто над ним издеваются: каждое слово из учительского рта словно дубасило его по голове, вбивая отнюдь не важную информацию, а самые настоящие гвозди. Как ещё можно было объяснить сегодняшнюю мигрень, Бомгю не знал.       Дурацкое солнце пекло невыносимо. По вискам тёк пот. Бредущий рядом Субин накинул Гю на голову свою смоченную под холодным душем футболку.       — Ты что творишь? — озадаченно спросил Гю.       — Если не прикроешь голову, то схватишь солнечный удар, — нравоучительно сказал Субин, поправляя за козырёк белую бейсболку. Бомгю сразу вспомнил картинку по правилам безопасности на солнце, которая висела напротив входа в их класс в начальной школе независимо от времени года: на нём недружелюбное солнышко колотило мальчика по голове здоровенной дубиной.       — Спасибо, дружище, — уныло отозвался Гю. Он слишком устал для острот и шуток. Только Субин, как назло, был спокоен как удав, ни о чём не тревожился и ни на что не жаловался. Даже скучно.       — Я хочу мороженое, — проговорил Субин, оборачиваясь в сторону пройденного магазина. Бомгю вздохнул.       — Тебе взять что-нибудь?       — Пока что я хочу только того, чтобы бог забрал мою грешную душу, — какие-то силы на остроты всё-таки остались.       — А я за эскимо душу продам, — хмыкнул Субин и исчез за дверью.       Бомгю застыл в ожидании, чувствуя, как холодная вода медленно стекает по волосам, шее и впитывается в ненавистную рубашку. Голову стали посещать мысли о целесообразности школьной системы, тленности бытия и благословенной живительной силе влажного и прохладного куска ткани. Ещё он невольно задумался, какой чёрт его дёрнул пойти за книгами именно сегодня. Но ответ оказался прост даже для сваренного вкрутую мозга: он хотел порадовать себя новой покупкой.       Субин вернулся с двумя эскимо в руках, довольный как слон. Одно вручил Бомгю, другое распечатал сам и сразу принялся облизывать.       — Поторопись, а то растает, — ободряюще сказал он и, заметив потёкшую по запястью каплю, тут же слизал её.       — Похоже, погодка наверху прохладнее, раз ты так весел, — проворчал Гю, вскрывая и свою упаковку.       — Побурчи ещё тут. Не хочешь — я съем это мороженое за тебя.       — Не, теперь тебе придётся продать мне душу, — со зловещей улыбкой ответил Гю. — Как там на любовном фронте? Стрелы Амура пронзили сердце врага? Или его лучше назвать стратегической целью? — спросил он от нечего делать. Субин только пожал плечами.       — У Ёнджуна сегодня тренировка. Думаю, успею ли я добежать до школы после нашего с тобой похода…       — Вот так и рушится дружба…       — Я же только думаю!       — Знаешь, кто ещё думал? Брут! А потом ударил Цезаря ножом.       — Блистай своими знаниями на экзамене по истории, — фыркнул Субин. — Так о чём я? А, точно, ещё Ёнджун хочет, чтобы мы как-нибудь затусили все вместе. А то так врозь по парочкам. — Сказав слово парочки, Субин ухмыльнулся самому себе так, будто знал что-то и был этим чрезвычайно доволен.       — Больно надо мне тусить с баскетболистами. Что мне, шары с ним обсуждать?       — Шары в боулинге.       — Блистай своими знаниями где-нибудь на уроке физкультуры.       — Один-один.       — Э, там соотношение должно быть уже тысяча к одному. Если бы мне платили за каждый подъёб по пять вон, я бы был самым юным миллиардером.       — Если бы платили за стоящие подъёбы, ты бы спал под мостом.       Бомгю попытался придумать ещё одну остроту, но голова совершенно отказывалась думать, а потому тема зависла.       — А ты как, сам хочешь общаться с его друзьями? — поинтересовался Гю чуть погодя.       — Ну, если бы были баскетболисты, то я бы попытался отвертеться, — признался Субин.       — Ёнджун тоже баскетболист, — вставил Бомгю хмуро.       — Это другое.       — Ага, он особенный, понял.       — Может и так, — сказал Субин, пожимая плечами, и надкусил мороженое. — Я к тому, что спортсмены довольно агрессивные… Может, и не специально, но это часто можно заметить. А у меня слишком тонкая душевная организация для таких взаимоотношений.       — Так Ёнджун же нормальный. С чего другим быть агрессивными? Ты слишком предвзято относишься к его команде.       — Гю, давай начистоту: такие криворучки как я вряд ли понравятся спортсменам, которые всю жизнь кладут на алтарь спортивных достижений.       — Подумаешь, криворучка, — фыркнул Гю. — Если ты считаешь это большим минусом, то спешу тебя обрадовать, вы с Ёнджуном образуете чудесный союз калек: слепой и криворукий!       Бомгю получил локтем под ребро.       — Да ты сам тот ещё агрессор! — воскликнул Гю, чуть не выронивший мороженое.       — Больше не буду кормить тебя мороженым, — пробормотал Субин, дуя губы.       — Нет, мам, только не мороженое! — наигранно слезливым тоном запричитал Бомгю и рассмеялся. Субин закатил глаза.       — А вообще, есть разные спортсмены, — продолжил тему Бомгю. — Вот Тэхён, например, занимался боксом. И ничего он не агрессивный, и жизнь свою на алтарь спорта не кладёт. В нём, конечно, иногда и сейчас просыпается соревновательный дух, но только от забавы. Он очень дисциплинирован в плане эмоций — в том смысле, что не истерит… Вот, — убого добавил Гю, поняв, что уже сказал более чем достаточно, и вернулся к мороженому.       — Похоже, тебе с ним интересно, — сказал Субин.       — Да, он прикольный. — Бомгю старался отвечать короче и суше.       — Прикольный… — вздохнул Субин. — Думаешь, я смогу с ним найти общий язык?       — Конечно. Он даже со мной нашёл! А ты помнишь, как я был настроен к нему…       — О да, ты был образцом члена ученического совета: на второй встрече завёл дружбу с «разгильдяем», — с иронией парировал Субин, за что получил щелчок по носу. — Ай! А в чём я не прав?       — Решения действующего правителя оспаривать не разрешалось, — сказал Гю нравоучительно. — А вообще, честно, Тэхён — хороший парень. Знаешь, не «хороший парень» вроде тебя, а просто хороший парень.       — Спасибо, удружил, — саркастично отозвался Субин. — Я просто не думаю, что мы сможем найти точки соприкосновения. Но, в принципе, я же могу использовать тебя как козырь в рукаве.       — Всегда к вашим услугам.       — А ещё я побаиваюсь Хюнинкая…       — Слон испугался мышки, — усмехнулся Гю. — Чего его бояться?       — Не знаю, он какой-то… нереальный будто.       — В плане?       — Знаешь, он не уродливый. Наоборот, очень красивый. Но эта красота пугает. Он, ну, как инопланетянин какой-то или эльф… И ещё я будто всегда в поле его зрения: он меня замечает, даже когда я этого не хочу. И смотрит так… никак, впрочем: ни злости, ни приветливости. Просто смотрит.       — Слушай, может, у тебя паранойя?       — Ну нет! — возмутился Субин. — Ты вообще меня слушаешь?       — Слушаю, и пока что слышу только ничем не оправданную панику. Первое впечатление может быть обманчиво, чел.       — Я понимаю. И я слышал, что он, вроде, нормальный парень. Просто ничего не могу поделать с внутренним ощущением.       — Ты ничего не узнаешь, пока не пообщаешься с ним поближе, — гнул свою линию Гю. — Так что дерзай, раз Ёнджун действительно хочет сделать тебя ещё более значительной частью своей жизни.       Услышав последние слова Гю, Субин распахнул глаза в удивлении, прикрыв рот. Уголки губ задёргались, расплываясь в улыбке. Очередь Бомгю закатывать глаза: его друг всё ещё крайне сентиментален.              Доев мороженое, парни вошли в давно знакомый Гю старый книжный магазин, где согбенный старик продавал подержанные книги. Их здесь было великое множество: они стояли в стеллажах и на полках, на шатких табуретках и треногих стульчиках — стопками, высота которых иной раз достигала субиновой груди, вдоль стен и просто рядом, напоминая макеты небоскрёбов какого-то очень уж творческого архитектора. Пахло чердачной затхлостью, старой бумагой и чёрствым печеньем. В углу вентилятор, щёлкая и скрипя при повороте, разгонял пыль и даровал немного живительной прохлады.       Бомгю к этой картине уже привык, поэтому, почтительно поздоровавшись с дедушкой, сидящим с калькулятором и старенькой деревянной плошкой для сбора денег, он сразу же нырнул в книжный лабиринт, ища что-нибудь интересное. Субин был здесь впервые, а потому оглядывался вокруг с восхищением и даже разговорился со старичком.       — Эй, Гю, ты где? — послышался голос Субина, когда Бомгю вертел в руках тяжеленный талмуд, чтобы потом сразу поставить его на место.       Гю молча сделал два шага назад и наклонился, глядя в пролёт. Субин, увидев друга, тут же подбежал.       — Тут столько книг! Не верится! — поделился он тихо, но в голосе слышался восторг.       — Это была библиотека его жены, — между прочим вставил Гю. — Конечно, не все книги здесь, но довольно большая часть. Она собирала старые ненужные никому издания и хранила. А пару лет назад она умерла, и теперь этот дедушка распродаёт её книги. Как видишь, торговля идёт не ахти, а коллекция только пополняется: люди приносят своё старьё, и он его забирает.       Субин смотрел на Бомгю так, будто он заговорил на другом языке.       — Ты это сейчас придумал, чтобы разыграть меня? — настороженно спросил он.       — Нет, я серьёзно, — настоял Гю. — Я говорил с этим дедушкой. На той неделе мы с Тёном приносили ему обед. Ты что, серьёзно такого плохого мнения обо мне?       — Нет, — покачал головой Субин. Бомгю снова стал вытаскивать книги, разглядывать обложки, листать… Субин стоял рядом, сунув руки в карманы и сгорбившись.       — Получается, он пытается избавиться от воспоминаний о ней? — спросил он, перейдя на полушёпот.       — С чего бы? — вскинул голову Гю. — Наоборот, распространяет память. Продолжает её дело, дарит другим людям частичку воспоминаний о ней, пусть даже они того и не осознают. Быть может, у меня в комнате тоже частичка её души прямо сейчас стоит на полке.       Бомгю подумал над своими словами с секунду и прыснул смешком.       — Ладно, думать, что у тебя на полке кусочек старушки не так уж и поэтично, — подшутил он и вернулся к книгам.       — Думаешь, это любовь? — отчего-то не унимался Субин.       — Конечно, — ответил Гю, не раздумывая.       Они снова замолчали. Бомгю рылся в книгах, иногда утирая потный лоб тыльной стороной ладони. Субин держался чуть поодаль, с интересом разглядывая книжные корешки: с обложкой и без, в мягком сморщенном переплёте и в твёрдом с побитыми и облезлыми краешками, растрёпанные и в неплохом состоянии, с чётко выведенным названием и с неясными очертаниями букв… Бомгю будто погрузился в транс, а потому в голове было пусто.       — Слушай, Гю, что происходит с тобой в последнее время? — выпалил вдруг Субин так, будто всё это время решался задать этот вопрос. Бомгю вертел в руках очередную книгу.       — А что-то происходит? — спросил он.       — Я раньше не видел тебя таким.       — Каким «таким»?       — Не знаю даже, как описать… Несобранным, что ли? Как ни посмотрю на тебя, ты всё время сонный или уставший, или раздражённый. На уроках чуть ли ни носом клюёшь. Конечно, и раньше бывало, что ты не высыпался, но сейчас я тебя вижу таким всё чаще.       Бомгю потупил взгляд.       — Ещё не помню, чтобы ты читал так много книг. Зачем они тебе?       — Для равновесия Вселенной, — сухо ответил Гю и положил книгу обратно на полку, не рассмотрев.       — А если честно? — Субин не настаивал. Спрашивал совершенно простодушно, но Бомгю чувствовал себя загнанным в угол.       — Если честно, я их не читаю. Сам не читаю, в смысле. Я прошу Тёна зачитать вслух. — Последние слова получились у него несколько тише. И пусть Гю сохранял то же выражение лица, но в голосе зазвучала неловкость. Субин — умная голова — заметил это.       — О, это в корне меняет дело, — сказал он с довольной улыбкой.       — У тебя сейчас щёки лопнут, Шерлок, — угрюмо заявил Гю, к лицу прилила кровь. — Оставь свои догадки при себе. Придумал тут!       Бомгю продолжил рыться в книгах, но теперь не обращал никакого внимания ни на названия, ни на авторов.       — А мне кажется, что я прав, — сказал Субин, будто бы невзначай. Бомгю завис с очередной книжкой в руках. Повесив нос он уставился в пол, размышляя, есть ли смысл и дальше стоять на своём. Тешить себя обманом было, безусловно, просто, но вот Субину что-то теперь доказывать бесполезно.       — А если и так? — уныло спросил Гю, поднимая на друга виноватый взгляд. Но Субин оставался всё так же весел и лёгок. Он выглядел даже гордо: то ли от триумфа, что смог разоблачить Бомгю, то ли за самого Гю, нашедшего в себе силы признаться.       — Если так, то, во-первых, я был прав, — сказал Субин, и его улыбка стала шире. — А, во-вторых, в этом нет ничего, чего бы стоило стыдиться.       Бомгю смотрел недоверчиво.       — Глупости всё это, — бросил он, крепко сжимая книгу.       — Да ну! — возмутился Субин. — Кто вообще научил тебя этой фразе?       — Что значит «научил»? — Бомгю окончательно смутился. Субин не выглядел угрожающе, но его оживлённая реакция настораживала не меньше, чем если бы он начал попрекать Гю чем-то.       — То и значит! Она неестественная, ты выдаёшь её «на автомате». Отгораживаешься ей постоянно. Может, ты этого не замечаешь, но всякий раз, когда речь заходит о твоих чувствах, ты пресекаешь разговор этой фразой. Но это не ты.       — Почему не я?       — Ну… Потому что ты не такой! — воскликнул Субин с несвойственным ему воодушевлением. — Ты романтик, Гю, у тебя романтическая натура. И не пытайся меня обмануть, потому что я знаю тебя уже слишком долго. А ещё я знаю, что твой любимый фильм — «Август Раш». Он про то, как мальчик искал своих разлучённых родителей-музыкантов. Ещё знаю, что ты любишь весну, потому что в это время года ты родился, а ещё потому что тогда наступает самая красивая пора, когда всё вокруг расцветает. Тебе нравится рок, но любимыми твоими песнями из альбомов всегда становятся лирические баллады. Ты обожаешь чужие истории любви и каждую запоминаешь так, будто сам был свидетелем тех событий. И ты пытаешься убедить меня, что считаешь любовь «глупостями»?       Бомгю задумался.       — Я могу думать что угодно, — сказал он спокойно. — И даже если я испытываю что-то, это не значит, что я должен слепо идти на поводу у сердца. Я должен думать о будущем.       — Каком, например? — скептически отозвался Субин.       — Светлом нефильтрованном, как пиво, — угрюмо подшутил Бомгю, но никто не рассмеялся. Вздохнув, он продолжил: — Я должен думать о поступлении, о будущей карьере — не о чувствах.       — О, и кем же ты будешь?       — Юристом… Если придётся, то…       — «Если придётся», — назидательно повторил Субин. Бомгю закапывал сам себя и прекрасно понимал это. Его давно вычислили, а он почему-то продолжал извиваться как уж на сковородке.       — Скажи, это правда твоя мечта? Ты хотел быть юристом?       — Субин, есть желания и возможности, и они не всегда…       — Я просто спрашиваю о твоей мечте, — перебил Субин. — Я понимаю, что если мы будем развивать эту тему, то придётся столкнуться с горькой правдой, что после школы нас не ждёт ничего лучше белого воротничка и почётного звания офисного планктона.       Бомгю обречённо вздохнул.       — Не хочу я быть никаким юристом. Я вообще не знаю, чего я хочу, — признался он.       — Тогда к чему это самоистязание?       — Какое ещё самоистязание?       — Бомгю, ты не высыпаешься! Ты мало спишь, ты мало ешь… Может, отдыхаешь ты теперь больше, но какой от этого отдыха толк, если потом ты всё забиваешь работой, ещё и в ущерб сну?       — Чел, чего ты добиваешься? — спросил Бомгю более раздражённо, разведя руками.       — Я хочу, чтобы ты научился прислушиваться к себе. Чтобы работал не только твой хвалёный интеллект, но и сердце. Пока ты прячешь свои желания в дальний ящик, пока отвергаешь сигналы своего подсознания, ты отказываешься от самого себя! А себя нужно любить.       Бомгю молчал в нерешительности. Субин не сводил с друга глаз, ожидая чего-то.       — Гю, скажи, почему чувства твоих родителей — это любовь, чувства этих стариков-книжников — это любовь, моя симпатия к Ёнджуну — это любовь, а твои чувства — «глупость»? - спросил Субин, но Гю не знал, что ответить.       Не так давно ему приснилась пропасть. В неё сыпались разные вещи. Проснувшись, Бомгю был отчасти рад, что на этот раз его дурное подсознание не подкинуло очередную влажную фантазию. Затем стал раздумывать о значении сна. Он предположил, что, возможно, слишком жаден. После слов Субина догадка казалась бессмысленной: за вещами в пропасть падал сам Бомгю.       Он взглянул на книгу, которую взял в руки, только чтобы что-нибудь держать. Книга была на английском и, по-видимому, какая-то поэзия. «Сойдёт», — подумал Гю.       — Давай купим книгу? Продолжим потом, — сказал он тихо.       — Угу, — промычал Субин и кивнул с понимающим видом. Он явно не отстанет от Бомгю, пока не выведает всё до самого конца. Нет на свете силы хуже мягкой.