про любовь

      Ёнджун не был фанатом пьяных разговоров. Бывало, он доходил до той кондиции, когда мог поболтать о чём-то незначительном или рассказать пару историй, но эта стадия проходила очень быстро (всё благодаря стараниям Ёнджуна и возможностям его печени). Нередко напивался так, что лыка не вязал. В таком состоянии был робок, детски беззащитен и крайне любвеобилен. Его начинали посещать странные мечты: обнять весь мир, вернуться не в такие уж и далёкие времена, когда он ещё учился в средней школе, и хорошенько отвиснуть с друзьями, позвонить родителям и напомнить, как он их любит, а если они не возьмут трубку, то оставить несуразное сообщение на автоответчике и расплакаться от бесконечного чувства неприкаянности, чтобы через пару минут забыть обо всём и снова веселиться как ни в чём не бывало. Ёнджун с внимательностью, на которую ещё оставался способен разжиженный алкоголем мозг, слушал чужие истории, улыбался людям, их рассказывающим, но, отведя взгляд, уносился куда-то в дремучий лес собственных мыслей.       Но в эту ночь всё было иначе. То, что казалось простым, стало сложным. То, что было так близко — недостижимо. Порядок вещей изменил Субин. Ёнджун не мог этого предвидеть.       Субин выглядел испуганным. Тот страх, гнев и грусть на его лице Ёнджун больше никогда не хотел бы видеть. Быть причиной этих чувств — ещё больше.       Не помня себя, он вернулся в дом, взобрался на второй этаж и вышел на опустевший балкон. В самом углу у перил, на которых балансировала увесистая стеклянная пепельница, стояла Сохён. На ней было всё то же голубое платье и мужская джинсовая куртка. Ёнджун был пьян, а потому не чувствовал холода.       Сохён оглянулась, качнув длинными локонами, и выдохнула сизый дым.       — Что случилось? Игра наскучила? — спросил Ёнджун больше от отчаяния, чем из личного интереса.       Сохён безучастно оглядела его с ног до головы. Ёнджун еле прошаркал и опёрся о перила, глядя на задний двор Исыль и крыши других коттеджей. Когда-то он выходил сюда с братом Исыль и они общались так, как общаются обычные друзья. Ёнджуну казалось, что нет между ними недомолвок, — есть только разрядка по пятницам и тусовки раз в месяц. Казалось, что всё так и должно быть.       — Ты не разбил мне сердце, если ты так думал, — сказала Сохён спустя некоторое время, проведённое в молчании. Наверное, это эгоистично, но Ёнджуну было всё равно, задел ли он её чувства. Он всегда думал, что у этой ледяной леди их нет. — Может, ты мне вообще не нравишься. Мне просто грустно.       — Почему? — снова спросил Ёнджун, приподняв бровь. От количества спиртного мимика была несколько заторможенной, поэтому сразу после этого жеста Ёнджун потёр лицо ладонью и, как смог, сконцентрировал внимание на Сохён.       — Мой мудак меня бросил, — поведала она. — Я решила за него тест, но не раздвинула ноги — вот в чём моя проблема, — добавила ровным тоном и стряхнула пепел в пепельницу. Её девичий нежный голос плохо вязался с тем, что она говорила и чем занималась.       — Почему он тогда «твой»?       — Потому что я всё равно по нему скучаю, — ответила Сохён холодно. — Это его куртка.       Ёнджун не стал спрашивать, знает ли Тэхён: однозначно, не знает. Брат с сестрой редко проявляли интерес к жизни друг друга. Иногда Ёнджуну казалось, что если бы Тэхён сломал себе что-нибудь, то Сохён узнала бы об этом в последнюю очередь и то лишь потому, что на кухне стало на одного повара меньше. Впрочем, поменяй имена брата и сестры местами в этой гипотетической ситуации, и результат останется тот же.       — Я скучаю по старым временам, — сказала вдруг Сохён. — Когда мы были не скучными.       — А сейчас мы скучные?       — Кажется да. Я уже точно не та. Гимназия сосёт.       — М-м…       — Ты не лучше. Вцепился в этого… Зачем он тебе?       Ёнджун пожал плечами.       — Он мне нужен.       Они помолчали. Сохён затягивалась и выдыхала дым, иногда стряхивая пепел методичным постукиванием пальца.       — Целуешься ты плохо, — зачем-то добавила она.       — Потому что не по моей воле. Без обид, но я уже сказал, что мне трудно воспринимать тебя как…       — Как девушку? — усмехнулась Сохён.       — Угу.       — Ты влюблён в кого-то?       — Угу, — снова промычал Ёнджун, кивая. — Есть один человек.       — Я думала, ты нормальный… — вздохнула Сохён.       — Что вдруг сделало меня ненормальным?       — Если парень говорит, что ему нравится «человек», значит, ему нравится другой парень. Ты бы ещё сказал «личность».       Ёнджун снова промычал что-то невнятное и потёр лицо.       — У вас с Тэхёном больше общего, чем вы думаете. Не только внешность, — сказал он с обречённой улыбкой.       — Тебе нравится Тэхён?       — Так ему и передай, — саркастически сказал Ёнджун. — Скажи, что смачно целую его в хребет.       — Значит, тот парнишка… — ухмыльнулась Сохён. — Почему он?       «Да что понимаешь?» — хотелось воскликнуть Ёнджуну. Но имело ли смысл бежать от правды, особенно сейчас, когда его, по сути, прижали к стенке? А ведь он обещал себе больше не попадать в неловкое положение…       — Потому что… — Ёнджун задумался на секунду. — Он чистый… Не в том плане, что не грязнуля, а в плане… склада характера что ли… Он честный. Он добрый, в конце концов… Да, он задумчивый и иногда слишком тревожный, но в нём просыпается временами такая… — Ёнджун замолчал на пару секунд, подбирая слова, — милая непосредственность.       Ёнджун запнулся, но Сохён не спешила перебивать его.       — Я думаю, он меня понимает. Он всех в состоянии понять, даже если люди этого не заслуживают.       — Откуда тебе знать? — подала-таки голос Сохён.       — Забудь, ничего я не знаю. — Ёнджун тяжело вздохнул и с досадой прошептал: — Я всё упустил…       Сохён ничего не ответила. Похоже, эта информация была ей так же безразлична, как и Ёнджуну сведения о том, разбил ли он ей сердце.              Утро началось в двенадцать. Разлепив веки, Ёнджун увидел вечно захламлённый кофейный столик и своё призрачное отражение в экране телевизора. Вчера по возвращении домой он не дошёл до своей кровати, упал прямо на диван лицом вниз и отключился. Всё тело затекло, спина болела, на руке и щеке остался отпечаток пыльной подушки.       Не нашёл в себе сил даже встать. Жалостливо проскулив под нос, просто перекатился на пол, ударившись лопаткой о треклятый столик. Прошипев от боли, на четвереньках прополз в кухню, налил стакан воды и осушил тот в три крупных глотка. Голова неприятно гудела, да и общее состояние было паршивое.       Схватив графин, Ёнджун отпил и из него, по неосторожности облившись. Впрочем, ему было плевать.       Поставив графин на пол, Ёнджун сел рядом по-турецки и минут пять смотрел в пол. Он был в квартире один, и никто не мог отвлечь его от этого увлекательнейшего занятия. Разве что мерное тиканье часов скрашивало унылый досуг.       — Ну почему я всё порчу? — вздохнул он, приложившись лбом к холодному кафелю.       

***

      Кто бы что ни говорил, а просыпаться в последний день учебы перед каникулами всегда особенно приятно. Наступает день, предвещающий освобождение раба умственного труда и открывающий бескрайний мир возможностей для развлечений ближайшие три-четыре недели. В этом году Совет ещё и озаботился тем, чтобы последний день не превращался в унылое тягло, мало интересующее как учеников, так и учителей, так что всё указывало на то, что день будет хорошим.       У Субина были и свои причины так считать. Вчера они с Ёнджуном провели весь вечер вместе: они целовались, обменивались нежностями, говорили ни о чём и снова целовались. Ёнджун даже предложил остаться у него на ночь, и Субин бы согласился, если бы не осторожность: он любил Ёнджуна, но всё-таки ему казалось, что всё может зайти слишком далеко, да и в животе появилось ощущение, предвещавшее то, к чему Субин пока не был готов.       У Ёнджуна не было повода провожать Субина до дома, — сам Субин отказывался, рассыпаясь в благодарностях, — однако он всё-таки проводил.       — Помнишь тот вечер после кино? — спросил Ёнджун, пока они шагали из одной лужицы желтоватого света фонаря в другую.       — Конечно, — кивнул Субин.       — Я бы тебя ещё пофотографировал, — сказал Ёнджун, будто невзначай взяв Субина за руку. В ладони Субина его ладонь казалась маленькой и, заметив это, Субин невольно улыбнулся.       — Ты красивый, знаешь? — продолжил Ёнджун. — Тебе кто-нибудь говорил об этом?       — Да, мама и все её подружки, — рассмеялся Субин, морща нос и стараясь не смотреть на Ёнджуна. Всё-таки перевести всё в шутку было легче, чем принимать комплименты.       — Нет, ты не слушаешь меня, — запричитал Ёнджун. — А я хочу, чтобы ты знал, какой ты красивый. Я жалею, что в тот вечер не сфоткал твоё лицо на закате — ты тогда был просто сногсшибателен.       Застенчивая улыбка на лице Субина стала шире. Он ответил:       — Я так же думаю каждый раз, когда тебя вижу…       И он мог бы спросить, с чего началась симпатия Ёнджуна. С того вечера? Или он осознал чувства позже? Однако Субин был слишком окрылён тем, что происходило между ними сейчас. Поцелуи, комплименты, вечерние прогулки — ведь так всё должно быть у настоящих парочек?..       Когда юноши дошли до дома Субина, стало слишком поздно и темно, чтобы кто-то мог их увидеть. Но стоило им остановиться и лицу Ёнджуна оказаться ближе, как Субин занервничал.       — Давай поцелуемся? На прощание, — предложил Ёнджун тихо.       — Я… Я не знаю. Это небезопасно, — пробормотал Субин.       — Всё будет в порядке. Один поцелуй, — условился Ёнджун, глядя в глаза. Субин собрал всю волю в кулак и торопливо сомкнул их губы. По телу растёкся холодный страх, но тепло ёнджуновых губ убаюкивало даже его. Поцелуй оказался чувственным, ощущения — яркими. Когда они отстранились друг от друга, губы слегка покалывало, они были влажными. Субин чуть не утёр рот по привычке, но остановился, пытаясь осознать чувство, что полнилось внутри каждый раз, стоило им с Ёнджуном поцеловаться.       — Увидимся в школе, — сказал Ёнджун с лёгкой и как всегда обворожительной улыбкой.       — Да… Увидимся… — кивнул Субин и юркнул за дверь.       Он вернулся приятно уставшим и рассеянным. Вполуха слушал родителей, вполглаза смотрел на отчего-то далёкие стены родного дома. Даже не написал Бомгю о том, что случилось: слишком сильны оказались впечатления.              Утро Субин начал с просмотра социальных сетей. В выходные дни он мог зависнуть в телефоне за скроллингом на лишний десяток минут, а то и дольше. Первым делом инстаграм оповестил его, что загадочный пользователь @yeonjjunnie сделал новую публикацию «впервые за долгое время». Недолго думая Субин открыл пост с интригующей подписью: «первые полгода за плечами💪😎».       К посту были прикреплены фотографии с матча. Одну из них Субин видел в школьной газете (на ней Ёнджун только вышел на поле и смотрел куда-то в сторону), другие две выкладывали на сайте школы (на первом кадре был запечатлён прыжок, принёсший их команде победу, на другом — удивлённый своими же способностями Ёнджун, блестящий от пота, стоял в окружении ребят и улыбался во все тридцать два зуба). Было селфи, на котором Ёнджун лежал на столе и усталыми посеревшими глазами смотрел на банку энергетика. Нашлись даже снимки с вечеринки, вот только Субин не понимал, откуда им взяться, если он не видел, чтобы кто-то снимал.       Впрочем, учитывая социальную паутину, в которой находился Ёнджун, ему наверняка было нетрудно связаться с теми, кто мог бы предоставить любые фотографии в любое время дня и ночи. Подумав об этом чуть дольше, Субин почувствовал себя отчасти обделённым.       Он снова прокрутил карусель до фотографии Ёнджуна с командой. Ёнджун выглядел счастливым. Победа в матче стала моментом его триумфа и вызвала всеобщую эйфорию. Ёнджун был в центре внимания, вся школа узнала его имя, и он мог просто купаться в народной любви. Субин таким похвастаться не мог…       На него накатило жгучее и обидное ощущение обманчивости происходящего. Разве так бывает? Разве так может быть? Испуганный этими размышлениями, Субин опять столкнулся с чувством собственной ничтожности и стал противен даже сам себе. Противен, потому что слишком мягкий, слишком тревожный, слишком осторожный, слишком пугливый, слишком закрытый, слишком нерешительный, слишком ограниченный, слишком нервный, слишком… слишком неподходящий для Ёнджуна.       Он перелистнул к посту, в котором были их фотографии с совместного похода в кино. Субин смотрел на своё лицо, затем на лицо Ёнджуна. Выключил экран, отложил мобильный в сторону. Подумал: «Может, я и не был готов?»              После утренних самокопаний всё пошло наперекосяк. По крайней мере, Субину так казалось. Он стал каким-то уставшим и раздражительным, не хотел видеть Ёнджуна, чтобы чувство вины опять не душило и не возникало желания провалиться под землю.       Бомгю написал ещё за полчаса до пробуждения Субина, что наравне с другими участниками Совета будет заниматься организацией и оформлением дня самоуправления и что сегодня другу придётся обойтись без него какое-то время и, по возможности, не сойти с ума. Субин подумал, что второй пункт плана он уже провалил.       Гю был нужен как никогда, потому что именно Гю всегда мог нивелировать его тревожное состояние. Бомгю всегда был голосом реального мира: он умело указывал на ошибки в грандиозных теориях Субина, низводя его величайшие непреодолимые проблемы до мелких проблемок, которые можно было решить простым усилием воли (на которое Субин, к счастью, ещё был способен). Делал Бомгю это непосредственно, но с пониманием дела: на интуитивном уровне знал, что стоит сказать и как преподнести мысль, чтобы Субин не закопался в себе ещё глубже, а вылез из своей норы в реальный мир. Умел разъяснить всё так, чтобы Субин сказал: «Да, именно этого я и хотел». Умел направить друга на правильное решение, просто дав подтверждение тому, что имело отношение к реальности, а не к страшной фантазии.       Но Бомгю рядом не было.              На обеде Субин уныло пережёвывал почти пресный бурый рис, уставившись в стол. На своё счастье (или ещё большее несчастье) с Ёнджуном он сегодня не виделся. Уроки проходили уныло и не отвлекали от внезапной хандры: казалось, будто старшеклассники боятся других ребят, настолько нерешительно звучали их вопросы и настолько жалки были попытки выдавить из голов сверстников хоть капельку знаний. Впрочем, Субин не был на их месте: может быть, он не смог бы выговорить и слова, если бы на него одновременно смотрела пара десятков глаз.       Он оглядел столовую с долей надежды на то, что в ней появится Гю. Но тот, конечно же, не появился. Зато Субин увидел другое знакомое лицо: Хюка с подносом еды исследовал взглядом зал на предмет свободных мест. Субин поднял руку, привлекая внимание. Кай, похоже, слегка удивился, но направился к столу и сел рядом.       — Привет. Тоже один? — сказал Субин непринуждённо.       — Угу. Ребята решили попробовать себя в педагогической практике, — подшутил Хюка. Субин не стал уточнять, точно ли он говорит о Ёнджуне и Тэхёне.       — Как тебе день самоуправления?       — Тэхён раздал по лбу линейкой всем, кто использовал неправильную временную форму в предложении, а ты ещё и спрашиваешь.       — О, так он ведёт английский?       — Уже закончил. По идее, он должен вернуться на уроки, но он сказал, что лучше умрёт, чем будет учиться в последний день. Подозреваю, что он уже предпринимает все меры, чтобы благополучно сбежать отсюда.       — Очень в этом сомневаюсь, — вздохнул Субин.       — Почему? Думаешь, в нашей школе кто-то крутит романы на рабочем месте? — саркастически сказал Хюка.        — Типа того.              Тэхён держал Бомгю за плечи, прижимая спиной к двери и напористо целуя. Бомгю держал ключ, проворачивая тот в замке до щелчка. Жалюзи в классе были закрыты, свет выключен, а потому лучи летнего солнца лишь короткими вспышками показывались из-за покачивающихся полосок ткани. Было тихо, слышались шелест крон деревьев за окном, гудение кондиционера в другом конце класса и тихий звук их поцелуев.       Закрыв дверь, Бомгю обнял Тэхёна за шею, чувствуя, как руки ложатся на талию. Ухмыльнулся уголком губ: ему нравилось чувство, которое появлялось внутри каждый раз, когда они целовались. Оно вспыхивало и, будто искры, рассыпалось по телу мириадами мурашек. Тэхён оказывался везде: в его вмиг опустевшей голове, на его губах, в его руках и в самом сердце.       Отстранившись, Бомгю ещё какое-то время витал в облаках. Тэхён тоже ничего не говорил, продолжая обнимать расслабленного в его руках Гю, пока тот, тяжело вздохнув, не выдал вдруг:       — Что бы ты взял с собой на необитаемый остров?       — Необитаемый остров… — задумчиво повторил Тэхён. Бомгю нравилась и эта черта: Тэ охотно принимал любые условия и давал волю фантазии. — А при каких обстоятельствах я бы туда попал? И что был бы за остров?       Бомгю привалился макушкой к двери, раскидывая мозгами.       — Представь голый песчаный бугорок с одной пальмой посередине.       — Какой-то скудный пейзаж.       — В кустах может быть всякая живность, а я ненавижу жуков, — фыркнул Гю. — Или, предположим, дикие животные? Змеи и пауки? Они опасны.       — А если кокос прилетит прямо по темени? — усмехнулся Тэхён.       — В таком случае, это финиковая пальма.       — Хорошо. Так как бы я туда попал?       — Всё-то тебе нужно знать! — всплеснул руками Гю и вывернулся из чужих объятий. Пройдя пару шагов, охотно плюхнулся в учительское кресло. Взяв маркер, принялся рисовать на доске первое, что приходило в голову.       — Представь, что ты просто очнулся на острове. Всё. У тебя амнезия. Что бы взял?       Тэхён сел на стол, свесив ноги в новеньких летних брюках.       — Но если бы у меня был шанс что-то взять, значит, я готовился к этой поездке, — рассуждал он. — Поэтому обстоятельства важны. Я мог устать от общества и захотеть уехать на пару дней: пожевать финики, почитать книгу и вернуться. А могло случиться что-то другое.       Бомгю закатил глаза, откинувшись на спинку кресла. Бросил свой рисунок и принялся за новый.       — Ночь. Шторм. Каюта качается, и у тебя шанс схватить с собой одну любую вещь. Как поступишь в таких обстоятельствах?       Тэхён ухмыльнулся даже самодовольно.       — В таком случае, лучше вообще ничего не брать, а бежать в шлюпку. Я бы, по крайней мере, поступил так.       — Молодец. Доказал, что умная голова, — сказал Бомгю, сосредоточенный на рисовании перевёрнутого штормом корабля.       — А ты бы как поступил, более умная голова? — с тем же весёлым лукавством поинтересовался Тэхён.       — Я бы хотел остаться с тобой на необитаемом острове, — сказал Гю. Оторвавшись от рисунка, взглянул на Тэхёна и добавил: — И целоваться до тех пор, пока голод не разлучил бы нас.       — Ты бы почил первым, — проговорил Тэхён как ни в чём не бывало.       — С чего ты взял? — нахмурился Бомгю.       — Я сильнее и выносливее, чем ты. И если бы я захотел, я мог бы убить и съесть тебя.       На некоторое время воцарилось молчание.       — Ты думаешь, ты мог бы меня съесть? — спросил Гю с нервным смешком. Он начал этот разговор только для того, чтобы сказать Тэхёну, как его будоражит от их наивных подростковых заигрываний, но теперь беседа стала куда занимательнее.       — Да, я бы нафаршировал тебя финиками для вкуса. Плюс, я слышал, что у современных людей из-за потребления соли мясо само по себе солёное, так что мне не пригодились бы даже специи. — Тэхён пожал плечами.       — Во время зомби-апокалипсиса, когда я буду разлагающимся страшилищем, я найду тебя в первую очередь, — сощурившись, проговорил Бомгю.       — Хочешь проучить меня?       — Ага.       — То есть ты даже не предполагаешь, что выживешь, раз сразу мыслишь о себе как о страшилище?       — Выживу я только в том случае, если усну где-нибудь в безопасном месте и проснусь, когда кто-то уже спасёт мир.       Тэхён рассмеялся. Бомгю тоже.       — Ах, и зачем та обезьяна взяла в руки палку? — сказал Гю чуть погодя, крутясь на учительском кресле.       — Ты о той, от которой произошёл человек?       Сегодня был день странных разговоров, не иначе.       — Да. Одна мохнатая дура взяла в руки палку, чтобы через миллионы лет куча ей подобных приматов построили сверхнавороченную общественную систему с тысячами подсистем внутри. И чтобы мы скакали не с лианы на лиану, а из одной системы в другую. И чтобы сопровождалось это таким стрессом, будто ты спасаешься от доисторического хищника.       — Долго придумывал? — спросил Тэхён, выдержав паузу.       — Ты меня не понимаешь, — вздохнул Бомгю с деланной снисходительностью и чуть ухмыльнулся.       — Что-то случилось?       — Я просто устал, — ответил Бомгю. — Уже почти каникулы, но все почему-то решили, что мне нельзя расслабляться.       Тэхён молчал, ожидая продолжения. Похоже, он понимал, что Бомгю хотелось выговориться.       — Недавно я поздно от тебя вернулся… Мог бы сесть делать проект в ночи, но решил позаботиться о себе в кое-то веки. Выходные я тоже захотел провести, как мне хочется, поэтому за проект так и не сел. Что по итогу? По итогу меня оставили после урока и отчитали.       — Тебя? — недоверчиво осведомился Тэхён.       — Меня! — хихикнул Бомгю. — «В последнее время вы ведёте себя очень безответственно. Не стоит поддаваться общей апатии по отношению к учёбе — от этого ведь зависит ваше будущее», — с заумным видом процитировал Гю. — Хорошо, что он не решил рассказать об этом родителям…       — Безответственно? — эхом отозвался Тэ.       — Да. — Бомгю хлопнул в ладоши. Он был явно раздражён. — Никто не думает о том, как ты себя чувствуешь, когда ты для них удобен. Я же самый ответственный, верно? — сказал Гю с желчной усмешкой. — Значит, меня можно, даже нужно запрягать! Бомгю сделает все уроки, напишет все проекты, подготовит все доклады, запишет все имена в списке и ни одного не забудет. Бомгю будет таскать скамейки, стулья, Бомгю будет рисовать для вас плакаты и вывешивать стенгазеты, Бомгю до поздней ночи будет вырезать валентинки и подписывать их красивым почерком, Бомгю напишет все экзамены на «отлично» и даже не сойдёт с ума, представьте себе! Потому что Бомгю вот такой вот ответственный!       Гю выдохнул: он слишком распалился и, кажется, наговорил лишнего. Ему стало немного стыдно перед Тэхёном, но эту тему он начал только потому, что хотел быть услышанным. Никто не слушал его так внимательно, как это делали Тэхён и Субин, и за это Бомгю был благодарен.       — Наверное, только ты от меня ничего не требуешь, — сказал Бомгю, смягчившись. — Это мне нравится.       Тэхён кивнул.       — Но ведь в твоей жизни есть и плюсы, — возразил он спустя некоторое время. — Всё-таки у тебя есть статус: волей-неволей, но многим приходится с тобой считаться. И у учителей ты на хорошем счету. Ты сам мне почти то же самое говорил, когда мы только познакомились.       — Говорил, — согласился Бомгю, разглядывая свои руки. — Вот только в последнее время я всё чаще думаю, что лучше бы я был одним из «разгильдяев», чем тем, кто я есть сейчас.       — Вроде меня? — уточнил Тэхён.       — Может, и вроде тебя.       Тэхён посмеялся.       — Я понимаю, что у соседей трава зеленее, но всё-таки я бы не желал себе жизни другого человека, насколько бы заманчивой она ни казалась, — поделился он.       — Я не хочу твою жизнь, — покачал головой Гю. — Возможно, я просто хочу больше свободы.       — Считаешь, она у меня есть?       — Да. А ещё рядом с тобой я чувствую себя свободнее. С тобой проще… — Бомгю снова посмотрел на руки в лёгком замешательстве.       — То, что я свободнее, не значит, что на мне меньше ответственности, — нравоучительно сказал Тэхён. — Это значит только то, что груз ответственности за себя и свои поступки я готов нести в полной мере. Свобода — это про выбор. Выбор — про последствия. Последствия — про ответственность.       Бомгю встретился с ним взглядами.       — Я свободен решать, прилагать мне усилия к домашке или нет, готовиться к экзамену или читать книжки, потратить карманные на ужин или подкопить на новый скейт, работать в июле или отдыхать. Безусловно, многие из этих вопросов не касаются других людей напрямую, но, в любом случае, влияние на них оказывается. И тогда приходится терпеть претензии, но они — тоже часть ответственности.       — Эти люди не навязывают тебе ответственность, — парировал Бомгю. — Не ждут её от тебя априори.       — Они и тебе её не навязывают, — сказал Тэхён. — Если ты взглянешь под другим углом.       — Под каким? В сто восемьдесят градусов?       — Нет, не с точки зрения других людей, а со своей собственной, — объяснил Тэхён. — В этом проблема альтруизма: ты смотришь с точки зрения блага для других людей. Но ты не чистый альтруист, Гю, поэтому так злишься. Прими здравый эгоизм в себе — и жить станет легче. Подумай не о том, что кто-то расстроится, если ты этого не сделаешь, а о том, что случится с тобой, если ты этого не сделаешь. Понимаешь, о чём я?       — Заботиться в первую очередь о себе, — кивая, пробормотал Гю.       — Да.       — Наверное, за такое меня четвертуют.       — Конечно, — согласился Тэхён. — Будут возмущаться, сетовать на то, каким ты стал плохим и каким хорошим был раньше, будут портиться отношения… Те, кто будет готов принять тебя, привыкнут, а те, кто не будет, махнут на тебя рукой и, вероятно, в скором времени ретируются.       — Это совсем неудобно, — вздохнул Гю. — Но и прогибаться всю жизнь я не хочу… Тупые взаимоотношения в тупом социуме!       — Скажи спасибо своей любимой обезьяне, — усмехнулся Тэхён, спрыгивая со стола.       Поставив руки на подлокотники, он навис над Бомгю. Улыбнувшись, Гю клюнул его поцелуем в губы.       — Знаешь, день самоуправления — не такая уж и плохая затея, — переменил тему Тэхён.       — Любишь ролевые игры? — пошутил Гю.       — Конечно, заместитель директора по воспитательной работе, — бодро отозвался Тэхён.       — Жаль, я не увидел гения преподавания английского в действии. Хотелось бы оценить качество вашей работы.       — А вашей домашки недостаточно?       — Не выходи из образа!              Субину было бы приятно и интересно поболтать с Хюкой, вот только тот отвлёкся на телефон, и Субин решил не навязываться. Они продолжили есть в молчаливой компании друг друга. Вернее, ел только Кай, увлечённый чем-то на сенсорном экранчике, а Субин чем дольше смотрел на ростки фасоли у себя в тарелке, тем больше терял аппетит.       — Не вкусно? — спросил Хюка спустя некоторое время. Он успел схомячить всё на своём подносе, включая тройную порцию яичного рулета, и теперь потягивал йогурт.       — Да нет, всё как обычно, — отмахнулся Субин, ожидая, что разговор на этом кончится. Но Хюка отложил телефон.       — Выглядишь нерадостно. Не говори, что уже скучаешь по этой атмосфере.       — Пф, никогда, — фыркнул Субин.       — Что-то случилось?       Субин поднял на Кая озадаченный взгляд.       — Зачем ты спрашиваешь?       — Просто интерес, — пожал плечами Хюка. — Если хочешь, я могу продолжить молчать или типа того.       Субин подумал с пару секунд. Кай был не последним для Ёнджуна человеком… очень даже близким, если быть точнее. Да и Гю вряд ли объявится…       — Я просто… — начал Субин и замолчал в нерешительности, проверяя, слышат ли его. Кай приготовился слушать, потягивая йогурт уже из второй бутылочки. — Я боюсь, что я слишком серый… Что со мной может быть скучно.       — А почему ты стал вдруг об этом задумываться? — рассудительно поинтересовался Кай.       — Ну… Мне стало казаться, что я не подхожу к некоторому социальному кругу. — В попытках объяснить свою мысль Субин невольно стал жестикулировать руками.       Он взглянул на Хюку оконфуженно. Ему ли объяснять Каю — этому одинокому полукровке со странными, будто инопланетными глазами, — что такое не подходить к чьему-то социальному кругу?       Но Хюка даже не усмехнулся. Только спросил:       — Ты опять о Ёнджуне?       — Ну да, — стыдливо признался Субин. Почувствовал, как часто навешивает на других свои проблемы, и стало ещё более неловко.       — Не волнуйся, Ёнджуну плевать на твой социальный статус в школьной иерархии, — отмахнулся Кай. — Он и сам ошибался достаточно, чтобы в любой момент оказаться внизу этой пирамиды. Не говоря о том, что школьный статус мало что решает в будущем.       — Дело не в статусе, — покачал головой Субин. — Дело во мне в принципе.       — Нет ничего плохого в том, чтобы быть серостью, — легко проговорил Кай. — Если так подумать: в этом смысле я тоже серость. Чувствую ли я себя плохо? Абсолютно нет. Потому что серостью быть спокойнее.       Кай отхлебнул йогурта между высказываниями.       — Если послушать всех этих любителей потусоваться и взглянуть на их истории объективно, то их жизнь кажется куда трагичнее. Типа… Я бы не хотел, чтобы мне в пьяном состоянии приходилось отбиваться от такого же пьяного тела, которое решило, что хочет со мной поразвлечься. — Кай снисходительно вскинул брови. — Я бы не хотел, чтобы ко мне домой завалились люди, которых я не знаю и которых я не был бы в состоянии выгнать, потому что блюю уже как половину вечера. Я бы не хотел ловить кого-то, чтобы тот не выпал из окна… или сам стать этим человеком.       — И это всё..?       — Нет, это не про Ёнджуна, — успокоил Хюка. — Просто несколько историй. Оставим их анонимными.       Субин кивнул.       — В общем, беситься из-за того, что злодей прессует главного героя аниме, куда лучше, чем находиться во всей той вакханалии, в которой находятся многие наши ровесники ежедневно.       Субин вдруг вспомнил вечер на заднем дворике Исыль, содовую и аниме. Вспомнил жука, который безуспешно колотился в светильник…       — Иногда моя жизнь напоминает мне жизнь насекомого, — поделился Субин. — Ощущение, будто в любой момент меня могут раздавить, будто я настолько незначителен, что тот факт, что меня размазали по асфальту, не принесёт миру ни вреда, ни пользы. — Субин коротко вздохнул. — Я чувствую, что многое упускаю из-за такой жизни — просто потому что боюсь быть раздавленным. И выходит, что я просто ползу по заданному мне отрезку времени, минуя чужие ботинки, чтобы выжить, пока однажды я не заползу куда-нибудь к себе в нору и тихо там не умру…       Кай потупил взгляд, задумчиво сложив губы.       — Тоже любишь метафоры? — спросил он так, будто не наблюдал перед собой внезапного душеизлияния. — Ладно, так подумать, меня тоже можно причислить к насекомым. Только я всё ещё не вижу в этом чего-то плохого. К этому можно прийти даже с твоей нынешней точки зрения, если просто продолжить рассуждение.       Субин взглянул с любопытством.       — Да, жуки в основном маленькие, но они манёвристые: как раз для того, чтобы выжить. У многих жуков есть хитиновый панцирь для тех же целей — они крепкие. Жуки могут поднимать вещи, превышающие их в весе в несколько раз: значит, и ты, раз уж ты жук, способен многое преодолеть и выстоять. У многих жуков есть крылья. Я думаю, то, что ты ползёшь по заданному тебе отрезку, а не пролетаешь его, — из-за личного выбора, а не из-за отсутствия крыльев.       — А ты летаешь? — спросил Субин между делом.       — Нет. Но я просто не хочу. Мне так спокойнее. Ну а тебя же это гложет, вот я и говорю…       Спрашивать человека, самостоятельно сложившего крылья, как их раскрыть, было бы бессмысленно, поэтому Субин лишь покачал головой.       — Вы с Тэхёном странные, — сказал он. — Мыслите по-другому.       — Зато интересно, — пожал плечами Хюка.       — Конечно… Прости за бестактность, но у тебя много друзей?       Глаза Хюки как-то потухли, но он не стал холоден.       — Не много.       — Странно, не вижу объективных причин.       — Моё лицо — уже причина, — коротко ответил Кай и улыбнулся. Субин не стал дальше мучить его расспросами.       Распахнулись двери кафетерия и в них оказался Бомгю в объёмном коричневом костюме. То ли из-за летней тёплой погоды и пиджака у него на плечах, то ли по другой причине, имя которой было и Субину, и Хюке хорошо известно, но высоту скул хорошо подчёркивал румянец. Недолго думая Гю подошёл к их столу.       — Приветствую, бестолочи, — беспечно заговорил он. — Надеюсь, никто из вас не прогуливал уроки?       — Сам бестолочь, — сходу отозвался Субин.       — Новый костюм? — поинтересовался Хюка.       — Ага, — Гю предпочёл ответить Каю и сразу сел рядом с ним. — Надеюсь, наш нежный Субинни не успел войти в экзистенциальный кризис?       — Уже всё в порядке, — сказал Субин, но отчасти солгал. — Где твой рыцарь с линейкой?       — Злостно прогуливает. Я пытался остановить его, как мог!       — Фу, — в унисон ответили Субин и Хюка.       — Проявите уважение к работнику школы! — возмутился Гю, стукнув кулаком по столу.       Вдруг он сощурил глаза, глядя на Субина, и расплылся в зловещей улыбке.       — Кстати, тебе ли говорить? Тебя тоже сюрприз поджидает.       О. Нет.       Всё встало на свои места: Субин не видел Ёнджуна, потому что тот что-то замещал. Вариантов, какой предмет мог «преподавать» уверенный троечник, было довольно мало, так что у Субина появился ещё один повод понервничать.       — Он что, тоже во всём этом? — спросил Субин, готовый принять удар.       — Ну типа, — пожал плечами Бомгю.       — Это ужасно, — обречённо сказал Субин, закрыв лицо руками. Бомгю смутился.       — Почему? Вы поссорились?       — Нет! — воскликнул Субин чересчур резко и сразу извинился. Взглянув на свой поднос, положил палочки: аппетит совсем пропал.       — Тогда я не понимаю, в чём беда, — продолжил Бомгю. Складывалось ощущение, что они с Хюкой сговорились. Впрочем, они хотели как лучше и не желали Субину зла, так что он не хотел злиться.       — В том, что я в очередной раз опозорюсь у него на глазах.       — Ты уже позорился, — заявил Бомгю. — Ничего страшного не случилось, даже наоборот.       — Ему не с кем было меня сравнить в реальном времени, — фыркнул Субин, вспоминая, как продул в совместной игре с Тэхёном и Хюкой. Чувство неловкости и безнадёги напомнило о себе виноватой усмешкой на лице.       — О да, сейчас он увидит, как ты плох, и выкинет из своей жизни, — саркастически заявил Гю.       Субин понял, что грузить кого-то своими внутренними заморочками бесполезно. Никто не сможет решить за него все вопросы, если он сам не приложит к этому усилий.       — Сегодня нет ничего серьёзного, — напомнил Хюка, молчавший во время непродолжительного диалога лучших друзей.       — Вот, тебе не о чем волноваться, — поддержал Бомгю. — Наслаждайся видом и отдыхай — последний день каторги!       — Угу… — без особого энтузиазма отозвался Субин, но больше тему поднимать не стал.