про любовь

      Чем ближе был «сюрприз», тем сильнее Субину хотелось исчезнуть из школы. Его беда, что он не Кан Тэхён: тот смылся ещё на обеде и вряд ли волновался по этому поводу. Гю тоже подкачал — просто позволил своему ненаглядному сбежать! Что за день метаморфоз?       Как назло, Бомгю и на физкультуру не явился, сославшись на свои крайне важные самоуправленческие дела. Казалось, ничто не могло сделать ситуацию ещё хуже. Конечно, Бомгю нередко стебался над Субином по поводу его способностей в спорте: называл его «Субин Руки-Макаронины», наигранно громко аплодировал, когда Субин отжимался от пола больше одного раза и не растекался сразу после этого, улюлюкал даже в том случае, когда мяч приземлялся аккурат рядом с Субином, принося другой команде очередное очко. Но с ним Субин всё-таки понимал, что всё это в шутку, и Гю на самом деле не считает его хуже других просто потому, что вместо атлетических способностей кто-то свыше одарил его чрезмерной неуклюжестью и застенчивостью.       В раздевалке Субин всерьёз задумался над тем, чтобы не идти в зал вовсе и оставаться тут до тех пор, пока кто-нибудь не спохватится. Но мысль перекрыл исчерпывающий аргумент: Субин не очень-то знал своих одноклассников, чтобы быть уверенным, что они не посчитают его трусливым дураком или вовсе «предателем», если он захочет так нелепо прогулять урок. Пришлось переодеваться и делать вид, что всё хорошо, хотя ничего подобного не было и в помине.       Тревога давала о себе знать: Субин чувствовал себя неестественно в одежде, будто та вызывала чесотку. Он изгрыз изнутри щёку так, что она распухла, а теперь не мог перестать кусать губы. И чем больше он уверял себя, что, в сущности, его волнение не имеет никакого логического обоснования, тем сильнее начинал тревожиться, а значит больше кусать губы, острее ощущать каждое прикосновение, сильнее горбиться и сжиматься.              Прозвенел звонок, и толпа старшеклассников вошла в спортивный зал. Вообще, летом старались чаще проводить уроки на свежем воздухе, но в день самоуправления было решено проводить занятия в зале, поскольку недобросовестные школьники могли смыться под шумок, а в зале за ними было легче уследить.       «Как на ладони», — угрюмо думал Субин, понимая, насколько будет уязвим, как хорошо будет видно его позор.       «Ты уже позорился. Ничего страшного не случилось, даже наоборот», — напоминал голос Бомгю. Вот только позориться перед Ёнджуном лично — перед Ёнджуном, который не стремился пристыдить и раскритиковать его, старался быть мягче, — не всё равно что позориться перед Ёнджуном и одноклассниками. Для них спорт был увлечением, стилем жизни, закалкой характера — для Субина это был лишний час унижения и напоминание, насколько он беспомощный и неумелый. Это он повторял себе, когда в очередной раз упускал мяч, или неуклюже растягивался на полу, или трусливо уворачивался (или не успевал увернуться и разбивал нос). Это он иногда слышал от остальных — после уроков, в раздевалке. Должно быть, ребята не задумывались, какой эффект имели их слова и полные разочарования взгляды, и забывали о них сразу как выходили за пределы школы, но Субина их действия всегда ранили. Он не мог перестать думать об этом, не мог перестать вспоминать, и тревога глубже пускала корни в тело, разрасталась до тех пор, пока в одночасье не выливалась в срыв. Тем не менее, ребят Субин ни в чём не винил: это он слишком эмоциональный и ранимый, никому не должна быть интересна его слабость и уязвимость.       Начался урок, ребята выстроились в линию. Ёнджун, артистично нахмурив брови и сжимая свисток между губ, важно прошагал вдоль шеренги. Кто-то захихикал, кто-то спросил, отпустят ли их сегодня пораньше в честь последнего дня перед окончанием семестра, очевидно, надеясь на ученическую солидарность, но Ёнджун оставил все вопросы без ответов, отыгрывая крутого и строгого учителя.       Субин стоял в самом конце шеренги, сжимая за спиной запястье. Ёнджун, встретившись с ним взглядами, бегло улыбнулся, похоже, пытаясь как-то приободрить. Субин кивнул в ответ, скривив рот в подобии улыбки, но легче не стало. Не хотелось видеть Ёнджуна сейчас, не хотелось, чтобы он смотрел на его слабость рядом с теми, кто явно превосходил его.       Урок проходил как обычно: бег, динамичная разминка, обычная разминка. Субин выбился из сил уже на шестом круге по залу. Сегодня было даже тяжелее двигаться, ноги и руки деревенели помимо его воли. Субин смотрел в пол, на свои кроссовки, пытаясь избавиться от ощущения, что Ёнджун за ним наблюдает. Он и не поднимал головы по той же причине: не видеть его, отключиться от происходящего.       Динамичная разминка заставила попотеть. После неё Субин дышал затравленно и ему физически становилось хуже. Нервная дрожь прошла по рукам, но он постарался не подавать виду — плевать, стань незаметным.       Вторую разминку проводил Ёнджун. Его голос в наставительном тоне раздавался на весь спортивный зал: «Раз, два, три, четыре!..» Ребята охотно выполняли всё, не стесняясь переговариваться друг с другом и иногда — с «учителем». Субин успешно провалил любые попытки отключиться, когда Ёнджун подбадривающим тоном попросил его поторопиться. По рукам снова прошла нервная дрожь, в горле встал ком. Ну зачем, зачем он к нему обратился?..       — Что насчёт баскетбола? — спросил Ёнджун, будто от скуки, и ударил мяч об пол. Одноклассники были не против, некоторые очень даже «за», вспоминая ёнджунов «подвиг» на недавних соревнованиях. Субин не мог возразить.       Так начался очередной круг ада для малоподвижного существа вроде Субина — тренировка с мячом. Ёнджун решил начать с простенького и предложил всем просто отбивать мяч от стены. Это должно было как-то помочь при передаче или броске мяча — Субин толком не понял. Вот что ему удалось понять, так это то, насколько у него слабые руки: пока остальные яростно отталкивали мяч от груди, ловко хватали его и снова отталкивали, наполняя зал ритмичным стуком, Субин неуклюже отталкивал мяч и так же неуклюже пытался ловить. Стоило ему приложить силу, как мяч отскакивал слишком быстро и сильно, и он рефлекторно уворачивался или попадал себе же в живот или в грудь. У него затекали руки и начинали болеть локти, и боль не приносила радости осознания, что он хоть как-то развивает мускулатуру, а скорее ещё больше угнетала — другие же ни на что не жаловались.       Вот и Субин не жаловался, обливаясь потом и терпя боль в руках.       Затем были задания на ведение в парах, и с одной стороны, Субин надеялся, что ему никто не достанется, потому что он привык быть отдельно от всех и тихо позориться в стороне. С другой же — боялся, что Ёнджун захочет составить ему компанию. И пока все произвольно разбредались по парам — кто к друзьям, кто к подругам, кто к просто хорошим спортивным ребятам, — он стоял в стороне, — как подшутил бы Гю, — «прикинувшись ветошью». В конце концов к нему прибился какой-то парень и явно остался не очень доволен доставшимся партнёром. Субин сохранил отрешённый вид и в течение всего задания старался держать себя в руках. Он волновался и лажал, волновался ещё сильнее и ещё сильнее лажал. Было неудобно перед этим парнем и стыдно за себя, но он продолжал перешагивать через подкатывающие эмоции, даже когда напарник стал откровенно подкатывать глаза и раздражённо щёлкать языком.       «Могу…» — бормотал Субин, передавая мяч.       Энергия Субина была на исходе, но до конца оставалось ещё пятнадцать минут, в которые укладывалась короткая игра. Ученики снова выстроились в шеренгу, Ёнджун выдернул пару знакомых (Субин только осознал, что он и вправду был знаком с другими ребятами из его класса) и велел разбирать команды. Странно, Субин думал, что ничего унизительнее в жизни быть не может, но судьба в очередной раз сыграла с ним злую шутку.       Все в классе знали об убогих способностях Субина, терпеть которые мог только Бомгю. Никто не знал его самого, чтобы как-то заботиться о чувствах и не высказывать в лицо, какой же он мазила и размазня, чтобы сводить неуспехи в безобидную шутку, а не предъявлять претензии в лицо… В общем, все понимали, что с Субином нечего ловить. Он и сам это прекрасно осознавал, но всё-таки каждый раз, когда в выборе команд оставался последним и примыкал к той, что не успела забрать все «лакомые кусочки», — просто так, в довесок, — для него это было сравни публичной порке: видеть, как в глазах членов команды мелькает что-то среднее между презрением и разочарованием, чувствовать скорый неминуемый провал и готовиться принять ушат обвинений. В такие моменты он думал, как хорошо бы было быть жуком в спичечном коробке — в маленьком пространстве для маленького существа, которое полностью безопасно всё время, что задвинута крышка.       Но, к сожалению, жуком он был только душой. Физически пришлось столкнуться с очередным оглашением его никчёмности.              Только когда урок закончился, Субин смог выдохнуть. О покое не шло и речи, но окончание часа унижения и страданий души и тела принесло некоторое облегчение.       Одноклассники резво разбежались по раздевалкам, Субин побрёл за ними, желая как можно скорее смыть пот, а вместе с ним и липкое чувство позора. Затем он бы вернулся домой, зарылся лицом в подушку и, крепко зажмурившись, хотя бы на пару секунд отвлёкся от мысли, что же он всё-таки натворил и как выйти из сложившейся ситуации.       Субин не успел дойти до раздевалки: кто-то схватил его за руку у самого выхода и дверь закрылась перед его лицом. Ребята помчали в раздевалку, и Субин слышал их удаляющиеся голоса и смех. Он не сразу понял, почему они были как-то особенно рады окончанию занятий, а потом вспомнил, что накрывшая с головой тревога заставила вовсе забыть, что сегодня за день.       Обернувшись, увидел Ёнджуна. Тот был как всегда бодр и беспечен, приветливо улыбался ему. У Субина ёкнуло сердце, и по телу пронеслось странное щекотное чувство, будто присутствие Ёнджуна сняло какое-то заклятие.       — Привет, — сказал Субин, стараясь сделать вид как ни в чём не бывало.       — Здоровались уже, — хмыкнул Ёнджун. — У тебя что-то случилось? — спросил сразу после.       — О чём ты? Всё в порядке, — пробормотал Субин, разведя руками и нахмурив брови так, как если бы действительно не понимал, о чём Ёнджун толкует. Должно быть, именно в этот момент он совершил ошибку: всё ещё переигрывал, когда лгал.       — Ты не писал мне сегодня, — сказал Ёнджун. Он уже что-то заподозрил, но Субин пока не хотел сдаваться и сохранял немного отстранённое выражение лица. — Не потерял меня? Вообще, ты будто меня избегаешь.       Субин поджал губы.       — Что-то не так? — откровенно спросил Ёнджун. — Ты не рад, что я провёл у вас урок?       — Всё в порядке, — повторил Субин, и голос в конце слегка сорвался. Ну что за дилетант!       Осознав ошибку, Субин сдался:       — Отчасти да, я не рад этому, — устало сказал он. — Но есть ещё много причин. Я просто… не знаю. Я устал за время учёбы и хочу отдохнуть.       — Тогда прости, — легко сказал Ёнджун. — Я думал, будет весело.       Субин потупил взгляд и виновато улыбнулся: это он слишком никчёмный для идей Ёнджуна, а не наоборот. Кроме того, Ёнджун хотел как лучше…       — Тебе не нужно извиняться, — сказал Субин. — Это всё опять я…       — Прекращай, — фыркнул Ёнджун, мягко толкнув его в плечо. — Ты слишком устал, чтобы провести время вместе после уроков?       Ёнджун надеялся провести с ним время. Ёнджун был готов мириться с желаниями Субина. Ах, Субин его не заслуживал!..       Эта мысль пронеслась бы в голове как и сотни других, если бы Субин не был так измотан обострением тревоги. Почему-то мысль впилась в мозг, как паразит, управляющий носителем, и он сказал:       — На самом деле, я бы хотел поговорить с тобой. Обсудить… всё.       Ёнджун помрачнел. Должно быть, в субиновом тоне мелькнуло что-то предвещающее беду.       — Пойдём куда-то или..?       — Пойдём ко мне, — сказал Субин. — Так будет проще.       — Хорошо, — кивнул Ёнджун, но будто пытался скрыть беспокойство.              Субину по-прежнему было непривычно видеть Ёнджуна гостем в своём доме. Ёнджун же, напротив, перестал испытывать былую неловкость: больше не стоял в углу, беспомощно пялясь на Субина в ожидании указаний или разрешения пройти, прикоснуться к чему-либо, а с удовольствием изучал пространство вокруг.       Субин пригласил Ёнджуна в свою комнату немного стыдливо. Ёнджун был здесь впервые, поскольку в первый раз юноши провели всё время на кухне. Теперь он мог в деталях разглядеть унылую комнату в серо-голубых тонах, заставленную старой потёртой и изрисованной детскими восковыми мелками мебелью (эта настенная живопись принадлежала не только руке Субина, но и рукам брата и сестры), встречающийся то тут, то там мелкий беспорядок, которого поначалу нет и в помине, а потом тот появляется и лежит до тех пор, пока руки не доходят узнать, что же там в этой стопке бумаг? Есть ли чистые футболки в той горе одежды? Не затесалась ли какая безделушка среди других вещиц?       — Мило, — сказал Ёнджун, и Субин удивился: он всегда считал, что комната была отражением его унылости. Ёнджун прошагал в её центр и взглянул на зеркало, несуразно висящее на стене.       — Ты так думаешь? — переспросил Субин снисходительно.       — Угу.       Субин предложил напитки, пусть сейчас это подобие гостеприимства и выглядело несуразно. Ёнджун отказался. Субин понимающе покачал головой и сел на кровать, похлопав по месту рядом с собой (стул был занят горой вещей). Ёнджун послушно сел и внимательно посмотрел в лицо.       Субин совершенно не знал, с чего начать. Перебирал в голове фразы, но все они вмиг стали казаться глупыми, и он продолжал молчать, выглядя при этом, наверное, ещё глупее.       — Ты хочешь просто обсудить нас? — осторожно спросил Ёнджун. — У нас всё в порядке?       У нас. Эти загадочные мы будили в Субине странные чувства.       — Нет, — ответил Субин, внутренне благодаря Ёнджуна за то, что ему не пришлось это проговаривать самому целиком. Боялся, что Ёнджун воспримет такие слова как претензию и разозлится.       Воцарилось молчание. Ёнджун озадачился.       — И в чём причина?       Субин вздохнул, посмотрел на свои колени, поднял взгляд на Ёнджуна. Кажется, он не был так скован, даже когда впервые заговорил с ним.       — Я очень сильно волнуюсь, — признался наконец. — Я понимаю, это могут быть тараканы в моей голове, но я ничего не могу с этим сделать. Понимаешь, это чувство сидит внутри и копится — я это чувствую. И так, пока я не сорвусь. И чем ближе срыв, тем сильнее я волнуюсь. И это такой порочный круг, что…       — Я могу тебе с этим помочь? — спросил Ёнджун озабоченно и положил руку Субину на колено. — Хочешь обсудить это?       Субин закусил губу и покачал головой.       — Это бесполезно, на самом деле…       — А почему ты так волнуешься?       — Я не знаю. Я сам себя не понимаю иногда, — виновато сказал Субин. — В последнее время всё кажется мне неправильным.       — Что значит «всё»? — поинтересовался Ёнджун без тени назидания.       — Ну… то, что происходит между нами сейчас, — тихо проговорил Субин. — Дело тут не в тебе — это всё я, наверное… — Снова замолчал, подбирая слова. — В общем, мне всё чаще кажется, что между нами что-то должно измениться. Будто чего-то недостаточно или что-то должно уйти на второй план или быть заменено чем-то новым… С одной стороны, это кажется правильным, а с другой, я боюсь, что всё станет слишком искусственно. Понимаешь?       — Частично, — неопределённо ответил Ёнджун. — Измениться, — повторил он сам себе и снова обратился к Субину: — Разве что-то уже не изменилось?       Субин слабо пожал плечами.       — А что вообще должно измениться? Чувства? Их проявления?       — Вероятно, — с сомнением в голосе ответил Субин. — Мы вроде как встречаемся, но ощущения всё те же — будто мы друзья. Я не знаю, может, прошло слишком мало времени, или ты вообще чувствуешь это по-другому, но я не могу избавиться от чувства дежавю.       — И как часто вы с Бомгю целуетесь в губы? — хмыкнул Ёнджун с лукавой ухмылкой. Субин невольно хихикнул.       — Фу, — бросил он. Обстановка будто даже разрядилась.       — Мне кажется, ты прав, когда говоришь о времени, — вернулся к теме Ёнджун. — Его прошло ещё слишком мало, чтобы что-то изменилось глобально. Чувства же не меняются по щелчку — они трансформируются — и это продолжительный процесс. И, раз уж мы позволяем друг другу не очень-то дружеские контакты, то, я считаю, что между нами что-то меняется. Разве не так?       — М-м, — протянул Субин, покорно кивая. Ёнджун не сводил с него глаз.       — А что ты чувствуешь ко мне? — перебарывая смущение, отважился спросить Субин.       — Ну… Я просто люблю тебя, — незатейливо ответил Ёнджун. Субина удивило, с какой лёгкостью он произнёс эти слова. — Меня не посещают мысли о том, насколько это правильно или неправильно. Не думаю, что есть объективные показатели «правильности»… Главное, что нам хорошо вместе, а то, насколько мы романтично смотримся — дело вторичное. Но если тебе важно, чтобы я…       — Нет, — перебил Субин даже резко и сразу извинился. — Не нужно под меня подстраиваться.       — Я хочу, чтобы тебе тоже было комфортно, — настоял Ёнджун. — Мне нетрудно сказать, что я люблю тебя, столько раз, сколько тебе захочется. Мне нетрудно прикасаться к тебе. Это не про «подстраиваться» — это про заботу.       Субин обезоружено вздохнул. В глубине души он хотел ежечасных подтверждений любви, но боялся в этом признаться. Он казался себе слишком требовательным.       — Что не так? — снова спросил Ёнджун. Они будто играли партию в пинг-понг, где Субин каждый раз давал Ёнджуну новый повод отказаться от него и их безуспешных отношений, а Ёнджун ловко отвергал любой аргумент.       Субин скривил рот, раздумывая. К горлу начал подкатывать ком.       — Почему я? — выдал он почти обречённо.       — Что?       — Почему тебе понравился именно я? — повторил Субин.       — Разве люди говорят о том, почему любят? Нельзя полюбить просто так?       — Просто так никого не любят, — парировал Субин.       — Меня ты тоже любишь не просто так? — спросил Ёнджун с долей удивления. Субин стушевался.       — Конечно, — пробормотал он так, будто хотел, чтобы его вовсе не было слышно.       — И почему же я тебе понравился? — полюбопытствовал Ёнджун, и на лице расцвела улыбка.       — Есть много причин, — кротко сказал Субин.       — Я хочу их услышать.       Субин раздумывал с три секунды, вздохнул и заговорил:       — Сначала ты привлёк моё внимание своей красотой. Тем, что ты сильный. Тем, что ты целеустремлённый. Тем, что ты уверенный в себе… Я влюбился в твой образ, потому что мне казалось, что у тебя есть то, чего нет у меня, или то, чего мне не хватало. Я узнал тебя лучше и, наверное, это уже больше, чем симпатия и восхищение… Я люблю твой характер. Я люблю твою искренность. Я люблю то, что ты не боишься признавать ошибки. То, что ты растёшь над собой. Я люблю то, что ты стараешься не держать зла даже на тех, кто причинил тебе боль. Я люблю твою доброту: ты оказался добр ко мне, даже когда мы не были так уж близко знакомы…       Ты яркий, ты, в самом деле, удивительный, Ёнджун, — продолжил Субин, погружаясь куда-то глубоко в свои мысли. — Когда на тебя смотрят десятки людей, мне всегда кажется, что ты создан для этого: создан для восхищения тобой. Я смотрю на тебя и думаю: «Да, он на своём месте». Ты как… прямо как звезда, что ли...       — Ты правда так думаешь обо мне? — спросил Ёнджун в изумлении.       — Да.       — Я рад, — сказал, погладив Субина по колену. — Мне приятно это слышать.       — Так думают многие, — возразил Субин. — Разве ты не замечал?       — Конечно замечал! Но мне приятно, что так думаешь именно ты.       — И что? Во мне есть что-то особенное?       Ёнджун рассмеялся. Субин в недоумении поднял брови.       — Субин, ты себя слышишь? Конечно, ты для меня особенный!       — Но почему? — не унимался тот: всё ещё чувствовал странное противоречие.       — Значит, на то должны быть причины… — пробормотал Ёнджун себе под нос. — Что ж… — Он нервно хихикнул, лицо украсила знакомая хулиганская улыбка. Субин поёжился, но Ёнджун снова погладил его по колену, успокаивая. — Мне стоит изложить коротко или в деталях?       Субин, смущенный внезапной ситуацией выбора, неловко пожал плечами.       — Хорошо, — вздохнул Ёнджун. — Ты знаешь, у меня широкий круг общения. И, в принципе, если я познакомился с кем-то однажды, то я обычно не забываю этого человека. Я просто верю, что в жизни не бывает случайных людей. Но и близким человеком для меня становится не каждый. Я не могу объяснить, почему именно так происходит, потому что это будто не зависит от моей воли. Просто человек становится мне интересен, и я стремлюсь проводить с ним больше времени. И ты стал мне интересен.       Субин внутренне содрогнулся. Это чувство было странным и пока что казалось слишком смутным, чтобы он мог понять, нравилось оно ему или нет.       — Знаешь, ты лучше меня, — продолжил Ёнджун и поймал на себе субинов недоверчивый взгляд. — Ты лучше, чем ты думаешь: ты смышлёнее, ты красивее, ты добрее. Ты интересно мыслишь, ты можешь вынести уроки из своего опыта. Ты добр к тем, кто тебя окружает. Ты умеешь слушать и понимать каждого, можешь поставить себя на место другого человека и объяснить его поступок. Людям свойственно стремиться к лучшему, и, возможно, поэтому меня так тянуло к тебе.       Субин снова содрогнулся. Он-то смышлёный? Он-то красивый? Он-то добрый? Ёнджун, должно быть, просто не понимает, не видит реального положения вещей. Или злобно шутит над ним…       — Ещё меня трогает твоя искренность, — добавил Ёнджун. — Ты нечасто мне открываешься, но я по крайней мере знаю, что могу обратиться к тебе с любым вопросом, поделиться любой тайной, и ты всё равно поймёшь и примешь меня. Ты надёжный. — Ёнджун вздохнул и потёр лицо ладонью. — Прости, я звучу слишком эгоистично…       Субин не мог говорить — поперёк горла встал противный ком, — а потому он лишь покачал головой. Ёнджун продолжил тише, положив свою ладонь поверх ладони Субина.       — Я люблю, когда ты открываешься мне: в простых вещах и в сложных. Я очень ценю твоё доверие.       Субин опять содрогнулся: Ёнджун ему доверял. Его вдруг посетило чувство ужасной несправедливости. Он был недостоин этого. Не заслуживал доверия, потому что ничуть не соответствовал тому, что о нём говорили. Не заслуживал, потому что смел сомневаться в искренности любви.       Субин сомкнул губы в тонкую нить и посмотрел на Ёнджуна воспалёнными глазами.       — Ты плачешь? — озабоченно спросил Ёнджун.       — Нет, — пробормотал Субин, и по щекам покатились слёзы. Он стал таким по-дурацки ранимым в последнее время, что даже стыдно.       — Субин… — Ёнджун хотел обнять его, но Субин отпрянул, закрывая лицо руками и громко всхлипывая.       — Ты ошибаешься насчёт меня, — сказал он с жаром. — Я не такой. Я лжец. Я раб своих страхов. Меня сжирают мои же собственные мысли, и я не умею держать себя в руках. В конце концов я просто жалок и смешон, у меня совсем нет опыта, я просто… Я просто дурак, Ёнджун. Зачем тебе со мной мучиться? Почему я?       Субин пытался подавить слёзы, но те всё катились и катились из глаз. Он всхлипывал и мелко трясся, внутренне ненавидя себя за слабость.       Ёнджун молчал с полминуты и тихо спросил:       — Ты хочешь сказать, что ты мне не подходишь?       Субин, утирая слёзы рукавом, часто закивал.       — Ты хочешь расстаться со мной? — последовал вопрос.       Субин застыл на мгновение, с ужасом осознавая, что хотел. Хотел, потому что предвидел это. Слова Ёнджуна бы просто подтвердили его мысль. Затем Ёнджун бы ушёл, а Субин смог бы продолжить своё тихое существование стороннего наблюдателя и не испытывать мук совести и безумного стресса, казалось бы, без повода.       Но в то же время он не хотел слышать эти слова больше всего, боялся их услышать. Потому что перспектива отношений с Ёнджуном была слишком заманчивой, слишком интересной, слишком желанной. Потому что это раздавило бы Субина, в очередной раз напоминая, что рождён он совсем не летать, а ползать. Потому что Ёнджун открылся ему, — только в грудную клетку не пригласил залезть, — был искренен всё это время. Потому что Ёнджун заставлял Субина чувствовать себя любимым. В конце концов потому что Ёнджун был его первой любовью.       Закончить всё, что не успело начаться, звучало так просто, но в то же время казалось делом нерешимым. Всё-таки, как бы Субин ни боялся, он всё ещё был слишком слаб перед своими чувствами. Он попробовал представить, как в эту же секунду с его согласия развалится всё, что было совсем ново, но уже дорого сердцу, и остро почувствовал, что меньше всего на свете хотел бы потерять Ёнджуна сейчас, при таких глупых обстоятельствах.       Субин заплакал ещё сильнее, задрожал и сжался, пытаясь закрыться, забраться в свой хитиновый панцирь, чтобы Ёнджун не видел его таким уязвимым, жалким и глупым. От чудовищной дрожи не смог выдавить из себя и слова, не смог даже покачать головой.       Но Ёнджун не стал усугублять ситуацию. Взял Субина за плечи и притянул к себе, крепко обнимая. Субин, еле различая в плывущих перед глазами пятнах свою комнату, трясущимися руками обхватил его спину и спрятал голову в плече. Сначала он боялся, чувствовал себя в чужих руках, будто обвязанный верёвкой, но вскоре ощущение чужого тела, его тепла, сердцебиения стало успокаивать. В объятиях было тепло, темно и безопасно. Это было так банально, что Субин и не подозревал, насколько нужно — простой жест, чтобы сказать: «Всё в порядке. Я всё ещё люблю тебя».       Придя в себя, Субин в последний раз выдохнул в чужую футболку и поднял голову. Они встретились взглядами. Оба молчали.       — Прости, — прервал тишину Субин. — Зря я это…       — Нет, — отрезал Ёнджун. — Тебе же лучше?       Субин поджал губы и кивнул.       — Так ты ещё хочешь быть со мной? — повторил Ёнджун, и в голосе послышались нотки отчаяния.       — Хочу, — ответил Субин стыдливо. — Мне просто сложно и страшно. И я не знаю, что на меня нашло…       — Я понимаю, — вздохнул Ёнджун. — Наверное, так всегда, когда сталкиваешься с чем-то новым. Я, если честно, тоже чувствую себя непонятно. Но я думал, мы разделим этот опыт, а не будем хранить всё в себе.       — Прости.       Хранить всё в себе казалось проще. Так Субин не доставлял никому проблем. Стоило вспомнить об этом, как весь разговор показался ещё более постыдным — теперь и Ёнджун знал о его слабости.       — Тебе незачем извиняться, — в очередной раз настоял Ёнджун и заключил влажное и горячее лицо между ладоней. — Тебе не в чем себя винить. Почему ты так строг к себе? Почему не позволяешь себе любить и быть любимым? Я же сейчас здесь, с тобой. И я люблю тебя. Ты мне важен.       — Я не знаю, — вздохнул Субин. — Но я тоже люблю тебя. Мне нужно лишь… привыкнуть?       Ёнджун потёр субинову щёку большим пальцем. Отчего-то этот жест разбудил воспоминания о том, как нелепо Субин репетировал перед зеркалом речь для их якобы случайного знакомства, как глазел на себя в зеркало и боялся показаться слишком непривлекательным для Ёнджуна. Теперь понимал, что верил в свой провал больше, чем в успех. Возможно, это убеждение спасло бы его от боли разочарования, притупив ее триумфом правдивости домыслов. Но теперь оно лишь ограничивало, как и десятки прочих внутренних предубеждений и страхов, что он возвел в своей голове.       Сейчас, обнимая Ёнджуна, чувствуя его руки на своих щеках, Субин по-прежнему с трудом верил в то, что его могут терпеть, потому что просто любят. Он несколько раз проговаривал в голове этот ответ, чтобы принять его и убедить себя, что этого достаточно.       — Ты достоин любви, ты знаешь? — будто ненароком прочитав его мысли, сказал Ёнджун. Субин наивно вопрошающе вскинул брови, взглянув недоверчиво.       — Да, ты достоин этого, — подтвердил Ёнджун. — Достоин, чтобы тебя целовали, обнимали и гладили. В этом нет ничего постыдного. Ах, ты так мягок по отношению к окружающим, но так жесток к себе. — Ёнджун сжал его щёки крепче, и Субин невольно зажмурился. Это было так несуразно в сравнении с тем, как горько он плакал пару минут назад, что показалось, что ничего и не было.       — Меня кроет от таких слов, — сказал Субин, чтобы опять не расплакаться. Он отстранился и утер глаза. — Это на уровне рефлексов.       — Хм-м, — протянул Ёнджун, хитро улыбаясь. — Тогда я буду говорить тебе это так часто, что ты перестанешь в этих словах сомневаться.       — Не надо, — прыснул Субин.       — С чего бы? — спросил Ёнджун, и на его лице снова расцвела улыбка.       — Я не хочу ходить заплаканный. У родителей, наверное, и без того возникнут вопросы.       — Ничего, поплачешь чуток, а потом привыкнешь, — сказал Ёнджун, ущипнув Субина за щеку. — У меня же впереди целый июль, верно?       — Ты хочешь провести эти каникулы со мной? — чуть ли не прошептал Субин.       — Для моего парня ты говоришь это слишком удивленно. Конечно, я хочу провести их с тобой.       Субин чуть улыбнулся. Ёнджун забрался на кровать с ногами и сел напротив, скрестив ноги. Субин придвинулся ближе, и чужие руки снова легли на затылок.       — Это должно позволить тебе привыкнуть, не думаешь? — сказал Ёнджун, трепля короткие волосы. Субин пожал плечами и на мгновение задержал взгляд на ёнджуновых губах.       Целоваться с ним было по-прежнему странно и даже жутковато. Не потому что с Ёнджуном или его техникой было что-то не так (а даже если бы было, то Субин, с нулевым опытом в этом вопросе, наверняка не распознал бы), просто само по себе это было странно — целовать Ёнджуна…       Если подумать, каждое прикосновение — это вторжение в чужое личное пространство. Субин не любил, когда приходилось съеживаться под чьим-то напором, а потому старался чужих границ не пересекать. Любые прикосновения были разрешены лишь нескольким людям из его круга. Ёнджун в этот круг вписался весьма удачно и естественно, и Субин мог сказать, что в этом отношении дал ему даже больше свободы, чем остальным: Ёнджун мог облапать его задницу, оттягать за щеки, сократить расстояние между их лицами до нескольких миллиметров. Но поцелуй по-прежнему казался чем-то чересчур интимным: тем, что требовало усилия воли. Соприкосновение губ позволяло прислушаться к чистым чувствам, ощущалось пугающе ярко. Это было настоящим вторжением в пространство другого человека, причем довольно небезопасным: обнажающим и изобличающим чувства, до этого момента подавляемые, уязвимость перед тем, кому они были адресованы.       — Могу я тебя поцеловать? — спросил Субин. Его лицо уже высохло, и о недавнем плаче напоминали лишь румяные щеки и порозовевший нос.       — Угу, — отозвался Ёнджун, мило улыбаясь простоте, с которой Субин смог задать этот вопрос, его общему немного смешному виду и отчасти тому, что их разговор завершается на мирной ноте.       Субин наклонился, прикрыв глаза, и накрыл тёплые губы Ёнджуна своими. Мысль о необходимом привыкании растворилась, всё заполнила собой приятная пустота.