про любовь

            Субин нередко напоминал себе, что последняя неделя перед Зимним балом непременно может промелькнуть незаметно. Он считал, что стоило подготовиться, устаканить мысли и тревоги. Однако, не говоря о происходящих вокруг хлопотах и кипящих обсуждениях, он будто смотрел на них сквозь пальцы. Что участившиеся походы Гю в совет, что нотации от учителей с правилами поведения («Никаких напитков с собой! А то бывали случаи… Вы только думаете, что никто не видит, а на самом деле вас, шатающихся, за километр видно! Не подвергайте праздник опасности ради ваших хотелок, ясно?»), что вся разошедшаяся шумиха вокруг музыкального и визуального оформления и чьих-то грандиозных планов — всё казалось образами тревожного сна, обычно преследующего накануне какого-нибудь важного события.       Субин очнулся только семнадцатого декабря, обнаружив себя собирающимся на вечер. Выбор одежды в гардеробе был невелик, и он, наверное, ещё весной, когда всё только начиналось, знал, в чём явится в школьный актовый зал, но отчего-то внешний вид сильно заботил его сейчас. Не меньше пятнадцати минут он пялился на своё отражение, поправляя и то застёгивая, то расстёгивая пиджак, подтягивая и вновь ослабляя несчастный галстук, дотошно выискивая любую соринку, прилипшую на лацкан за месяцы, проведённые в пыльном шкафу. Наверное, настолько придирчив к себе Субин не был даже в тот день, когда Ёнджун пригласил его в кино…       Так и не найдя, за что зацепиться, Субин наконец взглянул себе в лицо. Кажется, он изменился. Конечно, не так разительно, как в год, когда по нему ударил пубертат и коренастое пухлое недоразумение за какие-то месяцы отрастило конечности-палки, втянуло живот и вымахало на добрые десять сантиметров (а потом ещё на десять, и ещё…), но всё-таки изменился.       Он не сутулился, будто стеснялся даже самого себя, не вжимал шею в плечи, как если бы пытался спрятаться в хитиновый панцирь: нёс голову прямо, держался не гордо, но уверенно. Он стал мощнее, — если ему, конечно, не казалось, — но даже начавшая раскрываться в нём мужественность не могла отнять то ли юношескую, то ли просто свойственную исключительно Субину мягкость. Впрочем, обе черты соседствовали в нём весьма удачно, гармонировали даже, и в конце концов делали Субина самим собой.       Он скромно улыбнулся отражению, и парень в нём поступил так же. Может, он всё ещё не был идеален, но причины любить человека, которого он видел в зеркале, всё же были, как были и люди, любившие его. Оттого и Субин его всё-таки немного, но полюбил.              Бомгю, как главный по музыкальному оформлению и участник группы, должен был присутствовать в зале на полтора часа раньше, чем в зал начинали запускать «гостей», но, благо, в этот раз Субину не представало добираться одному, взрывая ногами снег: Ёнджун должен был явиться совсем скоро.       Субин испытывал некоторую неловкость на этот счёт. И не потому, что желание Ёнджуна проводить его как-то задевало его мужское эго или ставило под вопрос его роль в этих отношениях, а потому что сей акт вызывал повышенное внимание родителей.       Субин не мог их винить: за весь их опыт родительства он оказался первым ребёнком с романтическим (и не только) интересом к своему полу. К такому вряд ли можно быть готовым, особенно когда вы уже вырастили из двух карапузов вполне благополучных людей, выработали определённые стратегии поведения и воспитания, в какой-то степени привыкли к стандартному развитию событий: когда подгоняете сына, чтобы тот успел проводить одноклассницу; когда перебираете вещи в сумочке дочери, чтобы удостовериться, что та ничего не забыла, потому что с минуты на минуту за ней «заскочит» её ухажёр. Субин не вписывался ни в один из сценариев, но и не хотел какого-то особого отношения, связанного с его гомосексуальностью. Ему и хотелось-то именно что быть нормальным. Пока это получалось… так себе.       В день рождения, когда они всей ватагой ворвались в дом, папа ничего не комментировал, явно зная о сюрпризе заранее, но на протяжении всего дня Субин не раз замечал его ненамеренно пристальный взгляд, прикованный к Ёнджуну. В тот момент отец вряд ли ненавидел или про себя обвинял во всех грехах бойфренда сына: скорее, элемент той жизни, о которой он знал, но не видел воочию, вдруг обратился реальностью, неоспоримым фактом, который оставалось только принять. Во многом для того, чтобы не нарушать этого процесса, Субин не стал задавать родителю вопросов или каким-либо образом способствовать более близкому знакомству с его жизнью.       Сегодня же он не рассчитывал, что его проводят. Однако маму любые события в жизни детей, начиная с детских утренников и заканчивая большими праздниками вплоть до свадебных церемоний, приводили в сентиментальный восторг. Стоило Субину шагнуть за пределы комнаты, как она осыпала его комплиментами о его внешности и одежды, будто бы невзначай ещё с десяток раз поправляя пиджак и галстук. Субин хмурился, но понимая, что сопротивление бесполезно, с видом стоика позволял матери помочь достичь мифического идеала.       — Ну, где Ёнджун? Не поднимется даже? — спросила мама, когда Субин уже вдевал руки в рукава куртки.       — Да зачем ему, мам? — пробормотал он, поняв, что из него делают девушку.       — Не знаю, — вздохнула мама немного сконфуженно и отшагнула назад, спиной прижавшись к молчаливо наблюдавшему за всем мужу.       — Пусть заходит, если хочет, — подал вдруг голос тот. Субин взглянул на него сперва недоверчиво, на что отец со всё той же мирной интонацией добавил: — Даже если незачем — пусть заходит.       Поняв истинный смысл сказанных слов, Субин не смог сдержать улыбки. Ёнджун был не сомнительным персонажем, не безумной прихотью, не вызовом, — Ёнджун был его первой, нежной и бесконечно дорогой любовью. И родители начали это понимать.       Субин сам шагнул навстречу, и они обнялись на прощание.              Ёнджун засиял от радости, как только Субин шагнул из-за двери. В кои-то веки он был одет по погоде: смеющийся взгляд и порозовевший от холода нос показывались в промежутке между повязанным шарфом и шерстяной шапкой; пуховик заставлял Ёнджуна смотреться даже забавно: будто пузырь на ножках. Поймав себя на этой ассоциации, Субин невольно прыснул смешком.       — Я к нему на всех парах, с открытым сердцем, — а он смеётся, — пробормотал Ёнджун куда-то в шарф и вытянул шею, то ли чтобы не слюнявить ткань, то ли чтобы во всей полноте передать своё недовольство.       — Да я не лучше, — проговорил в оправдание Субин. Ёнджун, шкодливо поморщившись, щёлкнул помпон на его шапке.       — Как в третьем классе.       — Ага.       Молчание застыло в воздухе с облаком пара изо рта. Субин опустил взгляд на ёнджуновы губы и снова вернул его к глазам. Они коротко и почти невесомо поцеловались — этакий запоздалый «привет».       — Мне нравится твой настрой, — сказал Ёнджун, щёлкнув пальцами, но быстро развернулся на пятках, скрывая розовеющее лицо и дрожащие губы.       Субин снова улыбнулся, но уже сам себе: наверное, даже через тысячу поцелуев между ними будет эта робость, эти моменты секундной близости, заставляющие сердце в груди трепетать и прятать друг от друга глупые лица.       — О, ты взял фотик, — осенило Ёнджуна, стоило Субину снова поравняться с ним. Полароид висел на его шее на ремешке, сделанном под винтаж (в этом дополнении нетрудно было угадать вкус Гю, так что Субин готов был поспорить, что на ремешке настаивал именно он).       — Ага, — рассеянно повторил Субин, взяв камеру в руку так, будто видел её впервые. — Родители сказали не возвращаться без фоторепортажа.       — Только поэтому? — вскинул брови Ёнджун.       — Не-а, ещё для личного архива, — лукаво улыбнувшись, проговорил Субин и включил камеру.       — И с чего ты его начнёшь? — подыгрывая, спросил Ёнджун, медленно пятясь. Субин, хмыкнув, поймал его в объективе.       — С пузыря, конечно.       — Засранец, — фыркнул Ёнджун и, воспользовавшись секундами, когда Субин отвлёкся, за помпон надёрнул тому шапку на лицо. Субин только ярче засиял от своей шалости. Поправив шапку, он вытащил распечатанный снимок и спрятал в карман — в тепло.       Вдруг Ёнджун бесшабашно развернул его за плечи и шлёпнул по заднице, выдав будто бы бегло:       — Пошли уже, фотограф.       Непривычно было идти в школу в вечерний час, особенно когда над головой нависает иссиня-чёрное небо. Тем не менее погода была как никогда кстати прекрасна: бесшумно падал снег и из-за темноты казалось, будто белые хлопья спускались из таинственных глубин ниоткуда. В полёте они дрожали, вертелись вокруг своей оси, попадая в свет фонарей особенно напоминая блестящее конфетти. Жаль, что даже при большом желании запечатлеть эту красоту можно было лишь в памяти.       Потому что с появлением фотоаппарата Субин начал свою собственную коллекцию снимков. Со дня рождения уже накопилось пару десятков: Бомгю со знанием дела весь день учил друга захватывать момент в объектив камеры, пихая ту когда можно и нельзя. Впрочем, это оказалось действительно интересно и даже весело, потому что даже смазанные и неудачные снимки, на которых творилось, как казалось, невесть что, сохраняли в себе ценные воспоминания.       Получившиеся кадры Субин повесил на стену, и у него получилось разбавить ими серость и скуку его комнаты. Однако некоторым он всё же не нашёл места. И нет, они не казались ему недостойными быть вывешенными на всеобщее обозрение (вернее сказать, на обозрение каждого вошедшего гостя), скорее, наоборот — они были слишком личными, слишком дорогими, чтобы о них кто-то знал, потому что при одном взгляде на них у Субина плавилось сердце…              По мере приближения к школе они всё чаще встречали пары, тройки и просто компании ребят, однако не так много, как обычно бывает на десять минут позже назначенного времени — в самый «наплыв» гостей. Возможно, они шли достаточно неторопливо, чтобы пропустить аншлаг.       Войти в зал им не составило труда, но Зимний бал — точнее сказать, его преддверие, — встретил их шумом, суетным движением и бунтом красок. Было бы чему удивляться: ежегодно праздник собирал если не всю школу, то хотя бы большую её часть. До основного действа все сновали из стороны в сторону, с кем-то общались, хвалились собой и не упускали шанса отвесить комплимент однокласснику или однокласснице. Голоса звучали так громко, что «Let it snow», включённый в качестве временного звукового сопровождения, доносился отдельными словами и глухими отзвуками.       Девушки, пользуясь возможностью в кои-то веки затолкать школьную форму в шкаф, надевали самые красивые платья, делали макияж и причёски, подчёркивавшие их красоту (Субин и сейчас помнил, как сидел у сестры в комнате, пока та наносила макияж за своим туалетным столиком; помнил те пару палеток, пудреницу, блеск и склянку духов, что у неё были — странные штуки, отчего-то заставлявшие сестру нравиться себе больше). Парни надевали костюмы: кто-то давнишние, кто-то поновее; ребята из «весельчаков» выбирали рубашки, не заставлявшие их париться и не сковывавшие движение, некоторые с узорами разных форм и размеров. Впрочем, в приглушённом лиловом и жёлтом свете софитов под потолком разглядеть все цвета было затруднительно, но, наверное, не особо-то нужно было.       Вдруг невдалеке около сцены что-то щёлкнуло, и белый свет озарил уже выставленные и наверняка настроенные музыкальные инструменты: барабанную установку, синтезатор и две гитары. Музыкальная группа присутствовала на празднике уже не впервые, но отчего-то каждый раз вид инструментов заставлял чувствовать себя неким ценителем творчества, а видеть Бомгю в числе выступавших — гордым фанатом, наблюдавшим восхождение «звезды» с самого начала карьеры.       Вскоре на сцене появилась девушка из совета — признаться, без очков Субин не сразу узнал её, — а за ней с другого конца сцены вышел Гю собственной персоной: он нёс микрофонную стойку. Поначалу обе их фигуры вызвали некоторое количество внимания, но когда стало ясно, что ребята проясняют организационные моменты, все вернулись к своим делам.       — Ну просто рок-звезда, — проговорил Ёнджун с ухмылкой, из дальнего угла смотря на серьёзное лицо Бомгю, внимательно слушавшего наставления напарницы. — Так и не скажешь, что полгода назад Тэхёна за волосы отчитывал.       — Пойдём к сцене? Что-то мне подсказывает, что Тэхён будет где-то неподалёку.       — Окей, — пожал плечами Ёнджун и, крепко взяв Субина за руку, зашёл в гудящий человеческий лабиринт.       Шагнув вперёд, они будто вошли в невесомость, став частью живого созвездия. Украшения, расположенные в особенном, почти музыкальном порядке, привлекали внимание и заставляли взгляд скользить вверх и вглубь. Мягкий лиловый свет окутывал их дымкой, будто космическая пыль, в то время как золото отражалось в звёздах, дробясь мелкими бликами. В зале было тепло и не похоже, чтобы через окна мог просочиться сквозняк, однако звёзды покачивались на атласных лентах, дрожа и тем только множа мерцание.       Субин остановился, пару метров не доходя до сцены, и постучал Ёнджуну по плечу. Тот остановился и обернулся недоуменно. Субин схватился за камеру и пальцем указал наверх. Ёнджун доверчиво поднял голову и снова угодил в ловушку объектива.       — Эй, это фотоотчёт или моя фотосессия? — прыснул Ёнджун. Субин лишь поджал губы, встряхивая снимок в руках.       — Минуту, — попросил он, на сей раз с намерением заснять украшения. Когда дело было сделано, он застал Ёнджуна с телефоном в руках.       — И вправду хорошо получилось, — заметил Ёнджун, ещё какое-то время следя за покачивающимся звёздным хороводом.              Как и ожидалось, Тэхён оказался неподалёку от сцены. Несмотря на весь шум, царящий в ту минуту, он услышал оклик друзей и приветливо улыбнулся. В тот момент Субин поймал себя на мысли, что что-то в нём было иначе, чем обычно, — и речь шла даже не о костюме, дело было скорее в выражении лица и глаз.       — Давно караулишь здесь, групи? — спросил Ёнджун. — Организовал кемпинг, чтобы поймать рок-звезду на свою удочку?       — Я здесь минут пятнадцать, — пожал плечами Тэхён, как ни в чём не бывало. — Слышал, у них в этом году классный барабанщик, — подыграл он после.       — Чего не скажешь о басисте, — в шутку бросил Ёнджун, на что Тэхён лишь хмыкнул.       Вдруг его взгляд упал на висящий на шее Субина аппарат.       — Наш подарок в ходу, — сказал он, довольный, что подаренной ими вещью пользовались.       — Он обещал фоторепортаж, но пока снимает только меня, — пожаловался Ёнджун.       — Конечно, это ведь твой последний Зимний бал, — констатировал Тэхён, пожав плечами.       В тот момент Субин на секунду застопорился. Ёнджун и вправду не придавал этому Зимнему балу того значения, которое — не важно, осознанно или нет, — ему придавал Субин. Он вёл себя обычно, будто впереди ещё год или два и это мероприятие ему предстоит увидеть ещё, как минимум, пару раз. Впрочем, наверное, такая реакция была вполне естественной: не плакать же ему теперь? Так рассуждая, можно и весь вечер угробить тревогой. А в последний раз нужно повеселиться, а лучше всего так, как Ёнджун сам того захочет.       — На самом деле, есть где пофоткаться, — Тэхён вытянул шею, взглядом ища что-то поверх голов, — вон там оборудовали что-то типа «фотозоны». Когда ребята спустятся, можем сделать пару снимков там.       — Сколько песен в сет-листе? — поинтересовался Субин между делом.       — Четыре, — сходу ответил Тэхён, будто рефлекторно.       — А ты уже и все песни знаешь? — ухмыльнулся Ёнджун.       — Знаю только, что четыре. Надеюсь уйти пораньше, чтобы без конкурсов и занудства. Хюка тоже. Вы как?       Субин оглянулся на Ёнджуна растерянно.       — Не хочу загадывать, — отмахнулся Ёнджун. — Ещё даже не началось, а ты уже хочешь смыться.       — А должны бы начать — на пятнадцать минут опаздывают.       Вдруг Субин заметил, что с противоположного края сцены до того неорганизованная толпа вдруг как-то сгрудилась. Девушки о чём-то переговаривались между собой и хихикали в кулак, находясь в предвкушающем волнении.       — Это из параллели. Танцевальный флешмоб организовали, — как главный знаток программы, сообщил Тэхён, хотя уже через секунду надобность в объяснении пропала.       На сцене появился президент школьного совета и девушка, которую они уже видели некоторое время ранее. Выдержав паузу, чтобы дать ребятам утихомириться, а песне приглушиться, они подняли микрофоны и начали традиционную приветственную речь. Признаться, от обилия формализма и официозности поздравление с наступающими праздниками было слушать немного скучно. Впрочем, речь не заняла много времени (очевидно, участники совета все понимали суть и цели начавшегося мероприятия), и тон быстро изменился, когда на сцену вбежали ребята из параллели Тэ и Кая.       Их было так много, что все едва ли помещались, а место у сцены, до того заполненное людьми, вмиг опустело, заставив и зал как-то поредеть. У выступавших не было какого-то общего стиля в одежде — каждый был ярким по-своему, — и нельзя было сказать, что ряды после второго двигались особо синхронно, но было в них и нечто общее — лоснящиеся радостью лица. Их массовость, их дружность, их общий задор были заразительны: ребята сходу смогли задать нужный настрой.       Субин оглянулся на Тэхёна и на Ёнджуна примерно на середине выступления: уже ко второму припеву они подпевали словам песни, написанной задолго до их рождения. Улыбнувшись про себя, он сделал шаг назад, почти прижавшись к стене, и заснял часть сцены — на память.       

***

      Бомгю же в течение всего танца не находил себе места: тупо стоял в углу за кулисами, иногда цепляясь глазом за чьё-то шуршащее пышное платье или фигуру парня на последнем ряду, крайне напряжённо пытающегося не забыть движения. Гю не понимал, что с ним: он ведь почти всегда был «за» любую инициативу, а уж когда дело касалось старой музыки — и подавно. Однако в этот раз ничего не цепляло и, более того, в душе поселилась тревога, которую он бы в последнюю очередь хотел признавать.       — Ты чего? — Перемена не избежала внимания Хюки, до того наблюдающего за ребятами около занавеса, постукивая ногой в такт мелодии.       — Мандраж, — коротко ответил Гю, пытаясь тем усмирить будто бы и самого себя.       Самодеятельность никогда прежде не вызывала в нём такого волнения. Безусловно, каждое дело, за которое он брался, было важным, и Гю требовал от самого себя качественного его выполнения. Но если какой-нибудь экзамен или конкурс всё ещё были мероприятием весьма и весьма стрессовым, то выступления с группой, речью или просто организация его безумной идеи руками одноклассников ещё никогда не заставляли его так глубоко сомневаться.       — Боишься выступать? — поинтересовался Хюка. Бомгю помолчал недолго.       — Моё выступление… Я подумал, не будет ли оно слишком «в лоб»?       Кай застопорился. Бомгю подумал, что обратился не по адресу со своими амурными вопросами, и попытался дать заднюю:       — Я понимаю, глупо думать об этом сейчас, когда уже всё готово и…       — Ты прав: это мандраж, — перебил его Кай. — Да, мы выступаем для всех, но когда будет твоя очередь, то постарайся не думать о других. Ты хотел это сделать в первую очередь для Тэхёна — так и выступи для него, будто больше никого нет.       Гю слегка растерялся: он не ожидал услышать поддержку от Кая.       — Это широкий жест, — продолжал тем временем тот, — и, наверное, даже интимный. Но ты имеешь право любить и проявлять любовь так, как тебе заблагорассудится. Другие люди не должны тебя осуждать: не имеют, с моей точки зрения, морального права.       Слова Хюки и рассудительный тон его голоса вселили в Гю некоторую уверенность. Роль сыграло и то, из чьих именно уст он услышал прописные истины: из уст человека, который до того боялся потенциальной боли и одиночества, что готов был отрицать любовь вовсе, низвести её до проявлений низких человеческих пороков; человека, отчаянно себя убеждавшего, будто никто на свете не сможет проявить к нему чувства, а оттого отвергающего даже проявления элементарной заботы; человека, выворачивающегося из объятий и кусающего протянутые ему руки.       Что могло стать причиной такой метаморфозе, Бомгю не знал и, честно, в ту минуту постеснялся спросить. Ему нравилась перемена, произошедшая в Кае, но и об этом сказать он посчитал нетактичным.       — Спасибо, — только и проговорил он.       В тот же момент подошло к концу и первое выступление, что для них значило, что для раздумий у оставалась всего минута. Бомгю вдохнул полной грудью, мигом собравшись. Кай тоже расправил плечи. Перед самым выходом друзья переглянулись, в последний раз твёрдо убеждаясь, что они готовы.              С полминуты после выхода заняла подготовка. В это время столпотворение в зале снова пришло в движение: кто побрёл к выставленным вдоль стен столам с напитками и чисто символическими закусками, кто к фотозоне, кто на «танцпол», кто просто к друзьям. Группа на Зимнем балу никогда и не требовала к себе повышенного внимания, будто её участники были юными рок-звёздами: они всегда были частью традиции, задающей нужную атмосферу, ненавязчивым фоном для праздничной суеты. Впрочем, оставались и ребята, заинтересованные выступлением: в основном это были друзья и знакомые музыкантов, их вторые половинки, а также одиночки, пришедшие от нечего делать и пока не нашедшие себе занятия.       Ожидая, пока остальная часть группы займёт позиции, Бомгю искал глазами друзей и наконец заметил их. Субин, стоявший позади всех, уже держал наготове свой новенький подарок. Рядом с ним, сложив руки, ожидал начала Ёнджун. И в самом центре, ближе всего к сцене, всем своим видом выражая нетерпение, сиял улыбкой Тэхён.       Бомгю опустил глаза, чтобы, тоже разулыбавшись, ненароком не пропустить начало. Услышав сигнал от ребят, он вмиг принял «боевую готовность».       Зал наполнила всем давно знакомая мелодия — можно сказать, классика рождественского жанра, — «Jingle Bell Rock». Как бы Гю не противился заезженным хитам, они, похоже, были бессмертны. Несмотря на то, что в зимний период подобные песни звучали из каждого утюга иногда по несколько раз на дню, они продолжали многим нравиться. Видимо, ассоциация с приятным временем в кругу семьи и друзей была настолько прочной, что даже в сотый раз услышанная мелодия находила своих поклонников.       Играя свою партию, Бомгю чувствовал себя вполне расслабленно, — казалось, после всех их репетиций он мог наиграть свою часть с закрытыми глазами, — и потому иной раз мог себе позволить окинуть взглядом зал. Кто-то подпевал словам песни, за годы уже высеченным на подкорке сознания, собрание на танцполе стало визуально гуще: кто-то и впрямь танцевал, а кто-то только пританцовывал, либо кивая головой, либо постукивая каблуком по полу в такт. В общем, атмосфера воцарилась тёплая, единящая, но без лишних восторгов.       Только его друзьям, казалось, не нужно было иного повода, помимо простого присутствия на сцене и отыгрыша материала, чтобы восхищаться ими с Каем. Субин со своим фотоаппаратом то и дело перемещался по залу, как бы ища ракурс удачнее. Ёнджун, будто мамаша на утреннике, записывал видео, чуть не лопаясь от гордости за своих младших. И конечно, главой фанклуба оставался Тэхён, таращась то на Кая, то на Бомгю с таким неприкрытым упоением, будто на сцене в те минуты происходило что-то особенное: будто то была не школьная самодеятельность, а концерт легендарных рок-исполнителей. Непривычно было видеть Тэ, так ярко светящегося обожанием, и оттого при взгляде на него внутри словно что-то переворачивалось.       Но порывы чувств и прикованное к нему внимание не заставляли Гю замыкаться, а скорее подпитывали в нём уверенность и разжигали задор. Заворожённость, с которой Тэхён смотрел на него, заставляла Бомгю и самого поверить в своё мастерство и незаурядность, а потому он с ещё большим усердием, отдачей и, быть может, щепоткой выпендрёжа принялся за игру.       Вслед за ним разыгрались ребята: солисты стали набирать больше воздуха в грудь, запели громче, в полный голос. Выражение лиц занятых серьёзным делом молодых людей сменилось на радость ребёнка, открывшего для себя возможность из набора звуков создавать мелодию: появились улыбки, в глазах загорелась искра, зарделись щёки. От увлечения время проносилось незаметно, будто в помутнении рассудка: они отыграли и «Jingle Bell Rock», и «Winter Propose», и «Last Christmas» на одном дыхании. И только когда клавишница доиграла последние ноты «Our Christmas Wish For You», Бомгю неожиданно для себя понял, что их совместное выступление подошло к концу.       Для поклона они взялись за руки. В тот момент Гю из любопытства на долю секунды глянул на Хюку: тот от волнения был немного красный, и по виску текла капля пота, однако при этом он всё-таки улыбался, — застенчиво, будто сам себе, — не боясь смотреть на толпу перед ним. Он явно нравился людям и Бомгю пожелал про себя, чтобы этот момент остался в памяти его друга надолго. Ободряюще пожав Каю руку, Бомгю согнулся с ним в поклоне.              Последующие несколько секунд промелькнули, как не бывало. Юркнув за кулисы, Бомгю тут же схватился за другую свою гитару и застыл, чувствуя, как ухает в груди сердце. Ему показалось, что всего слишком много, что он слишком много взял на себя: что, если он забудет аккорд? что, если «даст петуха» в самый ответственный момент? что, если перепутает слова? Он будет один, так что нет и шанса, что его ошибка останется незамеченной. Наверное, не стоило так быстро бросать репетиции, нужно было повторять денно и нощно, нужно было…       Из зала послышалось бормотание: музыка из колонок не доносилась, и школьники ждали следующего номера. Их «министр финансов» простучала каблуками по сцене и, заглушая своим голосом этот шум, в небольшой речи произнесла имя Бомгю. На секунду для него стихли все звуки, сердце замерло в груди камнем, — и вдруг паника отошла так же внезапно, как и охватила его.       Бомгю снова вышел на опустевшую сцену. На лицо упал жаркий свет софитов, несколько мешая обзору. Впрочем, наверное, это было и к лучшему. Вспомнив совет Кая, Гю решил не думать о толпе, чьё внимание теперь было приковано к его фигуре, он думал лишь о Тэхёне, стоящем в ту минуту почти у самой сцены, глядящем на него снизу вверх недоуменно, будто в его системе был нарушен какой-то сложный алгоритм.       Зажав первый аккорд, Бомгю перешёл личный Рубикон. Пальцы заскользили по струнам, и из инструмента полилась мелодия, которую Тэхён точно должен был знать.       — «December»… — слетела с уст Гю первая строчка — удивительно чисто, ровно так, как его натаскивали за прошедшие месяцы. И пусть он, в силу объективных причин, пел несколько ниже оригинала, именно первое произнесённое слово вызвало в зале несколько резких вздохов и восторженный шёпот: «Я знаю эту песню!»       Это была «The Best Thing I Ever Did» — песня, ради которой Бомгю несколько раз переслушивал всю дискографию TWICE. Он открыл для себя многие композиции: одни ему просто нравились, другие заставляли его почувствовать себя определённым образом, третьи отзывались где-то внутри — замиранием сердца или просто пресловутыми бабочками в животе. Но среди всех них именно та, что он напевал сейчас, с первого прослушивания повергла его в шок: она словно облекла в слова то, что не всегда легко выразить. Только услышав её, Гю решил: «Это она», — и теперь мог без тени стеснения простейшими, на первый взгляд, фразами обнажить самое сокровенное.       От сосредоточения он прикрыл веки. И не было больше ничего: ни ограниченного пространства зала, ни толпы. Был лишь его собственный голос и откровенность, обращённая в звук. Бомгю ощущал почти кожей тэхёнов взгляд, и одно это обстоятельство действовало на него самым странным образом. В нём рождалась сила — та, которая приходит только с влюблённостью, — и в то же время уязвимость, словно он протягивал Тэхёну своё сердце. Не было страха: Гю знал, что его дар не растопчут, что его примут и будут бережно хранить. И весь возникший в нём в ту минуту трепет, всю глубину своей благодарности Тэхёну он вложил в песню.       — «The best thing I ever did…» — протянул Бомгю, оканчивая петь. Пальцы в последний раз ударили по струнам, и за утихающим бренчанием на секунду воцарилась непривычная тишина. Гю открыл-таки глаза, будто неожиданно разбуженный, и в тот же момент зал встретил его овациями, даже более бурными, чем он ожидал. На лице явилась сперва несколько оконфуженная улыбка, — трудно было поверить, что за какую-то романтическую песенку он получит столько поддержки, — но вскоре она стала смелее: Бомгю мог гордиться собой.       Впрочем, что результат проделанной им работы, что аплодисменты, не казались ему чем-то первоочередно важным. Опомнившись от оглушительного успеха, он опустил взгляд на того, к кому были обращены слова песни. Тэхён стоял как вкопанный, смотря на Гю снизу вверх так, будто услышал со сцены не песню, а собственное имя. Не было прежнего восторга, бурлящей энергии самого преданного фаната, — была лёгкая растерянность и какая-то пристальная внимательность. Однако стоило их взглядам встретиться, как в глазах появилось до боли знакомое «звёздное» мерцание. Уголки его губ дрогнули и растянулись в трогательной тёплой улыбке. И Бомгю не мог не улыбнуться в ответ: он слишком любил своего Тёна.       

***

      Бомгю спустился из-за кулис только после объявления об основной части мероприятия — танцах. Тэхён принял его тепло, не постеснявшись, сразу как завидел, притянуть к себе и сжать в объятиях. Видеть его таким было даже странно: не вязались эти щенячье-преданные глаза и умилённая улыбка с его привычно холодным рассудком и философским тоном.       — Ты сделал это для меня? — будто желая ещё раз удостовериться, спросил Тэ, как только отстранился.       — Да нет, у меня же теперь поклонник есть. Для него и сделал, — сыронизировал Гю беззлобно. — Конечно тебе, кому ещё!       В порыве чувства Тэхён снова стиснул его в кольце своих рук, и это действие куда красноречивее любых слов выражало ценность поступка. И действительно, обычное «спасибо» или «мне было так приятно услышать это» было бы слишком скупо, слишком сухо и совсем недостаточно.       Субин оглянулся вокруг и, поняв, что не он один был свидетелем телячьих нежностей, усмехнулся.       — Сказал бы я тебе пару месяцев назад, что ты под сценой с разгильдяем будешь обжиматься — ты бы меня высмеял, — заметил он, когда голубки наконец расцепились и Гю несколько неловко взглянул на друзей через плечо.       — Отстань, — бросил тот упрямо.       — Самому болтливому персонажу нечего сказать? — самодовольно проговорил Ёнджун.       — Секция для пенсионеров будет только через полчаса, так что даже не знаю, что привело вас сюда в такую рань, — моментально подстегнул того Гю.       — Говоришь так, будто не из своего плейлиста добавлял, — вставил Субин. — Так что, кто тут старик, ещё поспорить надо.       — Эй, мы хотели сфоткаться вместе после выступления, — напомнил Тэхён между делом. — Надо попросить кого-нибудь нас щёлкнуть.       — Я могу, — отозвался Кай, до того примолкший.       — Ещё чего, ты участник фотосессии! — воскликнул Бомгю. Хюка, помедлив с секунду, кивнул.       — Пойдёмте тогда, — поддержал идею Ёнджун, схватив Субина за руку, и потащил того в толпу. — Если отстанете, ориентируйтесь на каланчу, — добавил он в шутку. Субин вздохнул то ли назидательно, то ли обречённо, хоть и находил подколы над ним забавными.       Из колонок уже вовсю играла Дуа Липа. Её песню для начала танцевального блока Гю выбрал не зря: в прошлом году она была хитом и настроение имела зажигательное, а потому мало кого миновало желание потанцевать. Толпа в центре стала гуще: разделившись на пары, тройки и небольшие группы ребята двигались под музыку, а особые умельцы даже выдавали какие-то танцевальные движения. Только единицы оставались в стороне, прижимаясь спинами к стенам и прячась по углам, будто домашние насекомые.       Субин поймал себя на мысли, что после «съёмки» хотел бы оказаться в суматошной толпе, и оттого удивился даже сам себе. Конечно, до этого его пребывание на Зимнем балу едва ли можно было назвать развлечением, да и полностью раскованным он себя чувствовал пока лишь под градусом, но попробовать, как ему показалось, стоило. Тем более рядом будет Ёнджун.       Когда они пробрались к углу зала, с растянутым транспарантом, украшенным воздушными шарами и оплетённым гирляндой из всё той же искусственной хвои, там фотографировалась группа подруг. Среди них нашлась знакомая Гю, которую он, сразу после окончания фотосессии, попросил заснять и их. Умение Бомгю находить в толпе знакомых было не иначе как его сверхспособностью.       — Субин, гони камеру, — перекрикивая музыку, сказал он. Субин послушно снял ту и протянул другу. После нового курса молодого бойца Гю скомандовал друзьям становиться, да покучнее, чтобы точно все поместились.       В полутьме было трудно сориентироваться, и Субин слабо верил, что камера сможет должным образом запечатлеть их. Впрочем, не отводя глаз от объектива, он осторожно придвинул Ёнджуна за талию и невольно приобнял за плечо Хюку. Тот в кои-то веки не держался в стороне и с какой-то даже охотой притиснулся ближе к ребятам.       — Раз, два, три… — отсчитала девушка из-за объектива, и на них вылетела ослепительная вспышка света.       — Спасибо, — переняв камеру, поблагодарил Субин. — Ты чего не предупредил, что со вспышкой?       — А ты как себе это представлял в такой темноте? — прыснул Гю. — Это для атмосферы! — сказал он, подхватив ещё не проявившийся снимок. — А для блога у нас другой аппарат, — добавил он следом, кивнув в сторону Ёнджуна.              Все съёмки и возня заняли у них не меньше пяти минут: когда они закончили, играла уже третья или четвёртая по счёту песня — Субин, строго говоря, не замечал. Его музыкальный вкус не строился на нынешних трендах, а потому он не всегда мог вычислить, что из звучавшего было новинкой и хитом, однако, впрочем, нетрудно было догадаться по реакции окружающих. Многие куда охотнее начинали танцевать, слыша уже известные слова и мелодии. Эта тенденция не обошла и его стороной, когда из динамиков послышались отдалённо знакомые звуки.       Сначала он смутился, будто прилежный студент посреди научной лекции услышавший просторечие, и прислушался. С первой же строчки перед глазами встала картинка: комната с розовыми стенами, белый бумбокс с наклейками звёздочек и бабочек, и они с сестрой на пару скачущие под «Jumping» её (а в последствии и его) любимой группы KARA. Воспоминание пробудило в нём не только тёплое чувство, но и страстное желание разорвать танцпол. Он стал судорожно оглядываться вокруг, ища, кому всучить камеру и в конце концов остановился на Хюке.       — Подержишь её немного? Тебя не затруднит? — сказал он скороговоркой, почти трясясь от спешки. Хюка ухмыльнулся:       — Ага, я побуду здесь.       — Ты — лучший! — выпалил Субин, без лишних разговоров утаскивая почти смеющегося над ним Ёнджуна.       — А ты говорил секция стариков потом, — лукаво припомнил Тэхён Гю.       — Не наговаривай — это ещё не самый старший участник плейлиста.              С приливом вдохновения Субин не просто вошёл — он влетел в толпу. Конечно, он никого не расталкивал и не отпихивал в порыве чувства, но так скоро оказался почти у центра, будто свалился на это место с неба. Но, что самое важное, даже оказавшись в окружении людей, он нисколько не постеснялся себя: ни того, как бесцеремонно он просочился, ни того, сколько места занять собой ему придётся, ни того, как глупо он, — «каланча» под два метра ростом, — будет выглядеть подпрыгивающим под женскую песенку.       Он подскакивал на месте, громко вторя словам песни со всем жаром фанатского чувства, и крепко держал Ёнджуна за обе руки. Тот, очевидно, не привыкший видеть Субина настолько восторженным, не сразу настроился на его волну: только глядел на него, заломив брови и чуть не сгибаясь от хохота.       — «Just nothing better only you!» — воскликнул Субин, вложив в эти слова всё своё мужское обаяние, ткнув в парня указательным пальцем несколько раз, и Ёнджун опять не сдержался от смеха, но на сей раз почувствовал его настрой.       Наверное, со стороны они смотрелись как те ещё дураки. Однако, мотая головой из стороны в сторону в очередном прыжке, Субин видел (насколько мог видеть, находясь в движении) десятки таких же как они: подростков, глупо радующихся поводу поскакать под бодрую музыку. И если они с Ёнджуном дураки, то эти ребята — и подавно. Их «глупость» порождала единый эмоциональный ритм, и, сливаясь в нём, они все становились одним и всё же каждый находил свою свободу.       Субин чувствовал, как клокотало в груди сердце, дыхание сбивалось от активных прыжков, но не уставал. Каждый прыжок превращался в короткий полёт, в запуск космического корабля на орбиту. И в этих мгновениях невесомости он был по-настоящему счастлив — без причины, без оглядки на остальных. Он смеялся, не замечая, как ломается голос, как путаются движения, как всё вокруг превращается в цветные пятна и блики света. Было только здесь и сейчас — ритм, тепло ёнджуновых ладоней, и чувство, будто мир в эту минуту вращается вокруг них…       Впрочем, для Субина мир действительно начал вращаться. Под конец песни он совершенно выбился из сил и его повело в сторону. Ёнджун успел предотвратить падение, но на этот раз они чуть не столкнулись лбами. Ещё не меньше минуты Субину потребовалось, чтобы всё вокруг перестало «уезжать» в сторону и возвращаться на место.       — Похоже, голова закружилась, — сконфуженно проговорил он Ёнджуну на ухо.       — Зато тебе было весело.       — «Было»? Я ещё хочу, — пожаловался Субин.       Ёнджун посмеялся, но поддержал его затею. Они протанцевали целую песню, потом ещё одну и ещё… В конце концов Субин потерял им счёт.              

***

      Этот Зимний бал, признаться, проходил несколько бодрее, и время проносилось незаметнее. Возможно, причиной тому было то, что Хюке не давали стоять и привычно наблюдать за происходящим. Кай может и рад был бы провожать каждого мимо проходящего скептическим взглядом, да не мог — друзья тянули его в гущу событий, где некогда было думать, насколько же оправдано чьё-то безудержное веселье.       Главным двигателем этого выступал Бомгю. Когда Каю вручили камеру, он успел подумать, что теперь как минимум половину вечера он будет стоять истуканом, изредка обмениваясь с друзьями короткими разговорами. Однако время шло, песни играли одна за другой, а Субин и Ёнджун будто и не думали возвращаться.       — У меня плохие новости, приятель: похоже, тебя приняли за вешалку, — заметил Бомгю, отходивший с Тэхёном за напитками.       — Содовая, — коротко обозначил Тэ, протягивая другу его баночку.       — Спасибо… И ничего страшного, — ответил он Гю вдогонку.       — Хюка у нас никогда не танцует, — вставил Тэхён.       — Ещё один, — прыснул Гю.       — Эм, я вообще-то здесь?       — Если я правильно помню, то скоро будет «ABBA», — сощурившись, сказал Бомгю. — Не хочешь побороться за титул «Dancing Queen»?       — Ты совершенно не умеешь в конкуренцию, — вновь заговорил Тэхён. — Обычно конкурентов стремятся устранить, а ты их себе только множишь.       — Признаюсь, я узник чести, — артистично вздохнул Гю.       Как раз в ту минуту над головами раздалась знакомая мелодия. Бомгю щёлкнул пальцами, и выставил один на Тэхёна, мол, видал, на что способна моя память? Тэ хмыкнул и поспешил опустошить свой стаканчик.       Вдруг Кай почувствовал прикосновение к руке.       — У меня камера, — сказал он, извиняясь.       — Пф, кого это останавливало? — отмахнулся Бомгю и, допив напиток, потянул его на танцпол. Тэхён никак не прокомментировал действия бойфренда, но похлопал Хюку по плечу, внушительно кивнув: Бомгю знает, как правильно.       И, наверное, тот действительно знал. Потому что ему не составило труда влиться в песню — почувствовать её, даже открывая рот невпопад словам. Так же, казалось, непринуждённо он вписывался в любой круг, брался за любое дело и был в нём успешен. Тогда же Кай начал понимать, почему Гю так понравился его другу.       Какое-то время он только смотрел на пару, покачивая головой. Никто больше не пихал его, насильно не ободрял и не приводил в движение, как эдакую марионетку, но царящая между друзьями гармония имела свойство быстро распространяться. Да, Хюку не тормошили, но и не забывали о нём. Друзья были с ним, и эта мысль придавала ему опоры.       Тогда-то он и подумал: что, если попробовать? Хотя бы попробовать.       Обернувшись вокруг своей оси, он вступил ровно в начало припева. Бомгю расхохотался, хлопнув в ладоши, а за ним подхватил и Тэхён.       Интересно, как некоторая музыка заставляет испытывать ностальгию по временам, в которые ты не жил. Так и Кай, напевая слова более чем двадцатилетней давности, всей душой, а за ним и телом, отдавался танцу так, будто на кону был титул королевы бала. Было смешно, но эта забава придавала только лёгкость — лёгкость свободы от собственных опасений, подозрительности и суровых принципов.       Всё-таки он был слишком юн, чтобы не позволять себе побыть безрассудным. Слишком юн, чтобы не танцевать в блистании звёзд, проживая незабываемые моменты своей жизни.       

***

      Музыка не прекращала играть: новые песни на английском и корейском сменяли друг друга одна за другой, перемежаясь с хитами времён молодости их родителей. Время растягивалось, как резиновое, и его течение почти не ощущалось. Стало разве что тяжелее двигаться: прыжки перешли в вялые движения в такт, а после и вовсе в ленивое пошатывание. Дыхание выровнялось, сердце в груди успокоилось.       Музыка становилась всё более лиричной: в инструментале начали превалировать клавишные, а тексты всё чаще рисовали перед глазами картинки и рассказывали истории. Это значило, что прошло не меньше сорока минут, а значит, самая романтичная часть вечера была не загорами.       Тогда-то Субин и заметил, что центр зала несколько опустел: порядком измотавшиеся ребята разбрелись по углам, чтобы перевести дух и накопить сил перед танцем, пускай, по всем приметам, их он требовал не так уж много.       — Ты не устал? — спросил тогда Субин, снова подхватывая Ёнджуна за руки и уводя того в тень.       — Да нет, я полон сил — аж лоб блестит, — рассмеялся Ёнджун, утирая тот тыльной стороной ладони. — Чёрт, и зачем белое надевал, а?       — Тебе очень идёт, — заметил Субин. На лице Ёнджуна появилась прежняя хулиганская улыбка.       — Я старался, — вставил он, будто невзначай.       Игравшая песня ничем особенно не напоминала о себе и служила лишь фоном, навроде музыки в раздевалках торговых центров или на каких-то вечерах, когда гости только собираются.       — Я… Я отлучусь на минуту, ладно? — спросил Субин.       — Окей, жду здесь, — пожал плечами Ёнджун, и в его лице мелькнула неправдоподобная беспечность.              Удивительно, но в этот вечер даже в мужской уборной народу было больше, чем в любой учебный день. Оказывается, не только девушки шли освежиться и поправить макияж в туалетную комнату (пусть их было кратно больше, и арсенал с собой они имели внушительнее — сумочки, клатчи, а некоторые принесли с собой целую косметичку).       Шмыгнув за дверь, Субин на долю секунду встретился взглядами с компанией ребят с первого года обучения. Трое из них сгрудились вокруг парня со стрижкой под ёжика и влажным от воды лицом. Субин пристроился у раковины с краю и тоже наспех сбрызнул лицо прохладной водой.       — У вас есть жвачка? — спросил «ёжик» у товарищей.       — А ты целоваться с ней собираешься? — взорвались те смехом, заставив друга мигом покраснеть.       — Отстаньте, — фыркнул он, истерически улыбнувшись. — Мало ли, чем всё кончится… Пошли уже!       Но подшучивания над влюблённым в компании — история крайне нередкая, так что друзей уже было не остановить. За очередным взрывом хохота, раздавшимся у самого выхода, даже послышалось эхо.       Субин поправил волосы влажной ладонью и, облокотившись о раковину обеими руками, второй раз за вечер встретился с отражением в зеркале. Теперь он выглядел несколько свежее: прохладная вода и нормальное освещение помогли «проснуться». Щёки всё ещё розовели, что на бледной коже было весьма заметно. Но одно наблюдение в ряду прочих позабавило Субина более других: он мало чем отличался от того первогодки.              Похоже, за несколько минут его отсутствия со сцены успели объявить о медляке, поскольку зал вновь загудел, восстановилась прежняя атмосфера суматошного ожидания чего-то великого и значимого. Несколько пар уже выбежали на танцпол, негласно, но гордо закрепляя за собой кусочек пространства ближе к центру, откуда во всей красе была бы видна их любовь. Прямо у Субина на глазах произошла сцена: парень стоял перед группкой девочек в разноцветных платьях похожего фасона, очевидно, приглашая одну из них. Девушка немного колебалась (хотя было видно, что и ей он весьма нравился), подруги шумели, смеясь и в то же время подначивая ту согласиться. Нетрудно догадаться, чем всё кончилось: парень проводил девушку под руку, и со стороны они смотрелись как иллюстрация какой-то детской книжки.       Субин солгал бы, сказав, что не чувствовал того же волнения перед «моментом истины». Всё-таки он тоже был подростком и у него была эта чисто юношеская способность — ощущать каждой клеточкой тела, каждой фиброй души, на всю катушку! Сказать больше, в силу его особенностей, он будто бы чувствовал всё гораздо острее.       В последнем он удостоверился, когда, окинув зал взглядом, не нашёл Ёнджуна. Последняя «переходная» песня уже подходила к концу и время поджимало, так что потерять парня в толпе было очень некстати. Но Субин смог взять себя в руки и, приглядевшись, таки увидел Ёнджуна: тот оставался там же, в тени, где и обещал его ждать, только шагнул ближе к стене. Кажется, он заскучал.       Почему-то Субин почувствовал умиление: сердце сжалось в груди так, будто они не виделись не пару минут, а целую вечность. Он тут же рванул с места и, осторожно обегая пары, число которых только росло, просеменил к своему бойфренду.       Сперва Ёнджун посмотрел на него непонимающе. Ещё бы: волнение порождало в Субине невротическую по своей природе радость. В таком состоянии он и выглядел, и двигался глупо, почти притворно, но делал он это не специально — скорее, чтобы сдержать прилив чувств.       Не в силах выразить намерение словом, он протянул Ёнджуну слегка дрожащую руку (хотя он предполагал, что со стороны она и не была заметно дрожащей). Ему было боязно, боязно до чёртиков, но любовь к Ёнджуну, стремление скрасить этот вечер исполнением его желания ломали все внутренние и внешние препятствия.       — Шутишь? — фыркнул Ёнджун, недоверчиво смотря исподлобья.       — Нет.       Он взял его за руку, и это прикосновение отозвалось в теле электрическим разрядом. Голова опустела. Ситуация, казавшаяся немыслимой, происходила прямо сейчас, и Субин попросту не мог думать ни о чём другом. Как заворожённый глядя Ёнджуну в лицо, он сделал несколько шагов назад, вклиниваясь между другими парами.       Однако, приступая за Субином, Ёнджун всё-таки раскололся, прыснув смехом, и тут же попытался исправить ситуацию, прикрыв рот кулаком. Изменившийся оттенок ушей был заметен даже в лиловом свете.       — Прости, прости… — тараторил Ёнджун, пытаясь унять смех. — Это не потому что ты… Я просто…       Субин тоже рассмеялся, не в силах сдержаться, и, прикрыв веки, сомкнулся с Ёнджуном лбами. Он понимал причину хохота и без слов. Для них обоих происходящее было в новинку, — ещё не говоря о том, что они вдвоём были единственными «голубками» на всю собравшуюся толпу. Смех порядком разрядил обстановку: помог преодолеть смущение, снять чувство серьёзности и грандиозности происходящего, обрести своего рода единение, их собственный микрокосмос радиусом менее одного шага.       Через некоторое время они успокоились, но возникший нюанс вновь вызвал у обоих приступы смеха: оба не понимали, куда деть руки.       — Наверное, стоило заранее это обговорить, — прошептал Ёнджун ломающимся голосом. — А то мы с управлением не справляемся…       Субин прыснул, но руки так никуда и не сложил. Ёнджун, подкатив глаза, таки схватил его за запястья и устроил ладони у себя на талии. Субин немного растерялся, но, когда ёнджуновы руки легли на его плечи, обнял талию крепче и увереннее.       — Всегда прикажешь мне тебе позы придавать? — с укоризной спросил Ёнджун. Субин с кающейся улыбкой пожал плечами.       Послышались последние ноты предыдущей песни, и в те несколько последовавших мгновений тишины все навострили уши. Заиграло вступление новой композиции — мягкое и тихое, будто колыбельная. Зажурчала мелодия гитарных струн, а вслед за ней бренчание клавиш, чем-то напоминающее накрапывающий летний дождь в солнечный день — столь чистым и светлым показался звук. Через несколько секунд послышался голос солиста — такой же убаюкивающе нежный, непринуждённо певуче растягивающий слова, сложенные в поэтические строки.       Разбредшиеся по залу пары пришли в движение, пошатываясь разрозненно, но плавно, словно цветы лотоса на воде, встревоженной волной. Ёнджун и Субин же на доли секунды застыли в нерешительности, глазея друг на друга, в лице партнёра будто ища знак. Наконец Субин, мужаясь, втянул носом воздух и позволил себе сделать первый шаг, сокращая расстояние между ними до едва ли ощутимого. Ёнджун со всё той же неизменно преданной улыбкой вошёл с ним в этот танец.       Они медленно раскачивались из стороны в сторону, словно маятник. Музыка продолжала играть где-то вокруг, и слова и стройные ряды нот вились в воздухе, вздымались и опадали, как грудь при глубоком дыхании. Время замедлило свой ход. Они будто были в самой толще воды — прозрачной и тихой. Однако она не давила, не лишала дыхания и не тянула ко дну, а только окутывала, удерживала там, где не существовало ни спешки, ни тяжести, вводила в дрёму.       Но всё изменилось в один миг. В припеве прозвучал мотив воодушевления, заставив сердце замереть и вновь забиться, но не в тревоге, а мирной радости. Летний дождь прошёл, облака расступились, дав место ослепительному солнцу. Толща воды вытолкнула их на поверхность, и лёгкие будто бы наполнил свежий морской бриз. Тела стали почти невесомыми, податливыми, и движение больше не требовало усилий, — они сами находили нужный ритм. Они раскачивались уже не в дрёме, а в ясной гармонии, словно парусник, поймавший попутный ветер и позволивший вести себя вперёд.       Охваченный воцарившейся атмосферой, Ёнджун разнежился в субиновых руках. Хватка на плечах ослабла, он приблизился ещё, едва ли не прижимаясь к нему. Мечтательный взгляд ненадолго задержался на субиновом лице и скользнул куда-то в сторону вниз.       Субина снова захлестнуло чувство беззаветного обожания — такого, что целиком заполоняло собой всё и окрашивало мир новыми красками. Ёнджун и не подозревал, наверное, насколько прекрасен он был в глазах Субина в ту минуту. Лиловый свет очерчивал скулы, нос и даже изгиб губ, бликами дрожал на серьгах. Волосы отбрасывали лёгкую тень, и от колыхания та ложилась причудливым узором. Лицо было расслаблено, ни один мускул не был напряжён, однако же на нём застыла мягкая, почти ностальгическая улыбка. Ёнджун был красив всегда, но в то мгновение его красота открылась Субину с совершенно новой стороны. Она вдруг показалась ему до ужаса реальной, едва ли не физически ощутимой (и речь даже не о привлекательности тела), будто до этого мгновения он смотрел на неё сквозь пелену, а теперь узрел во всей полноте. И это открытие заставляло влюбляться в него снова и снова…       Ёнджун был прекрасен неописуемо, прекрасен до безумства, прекрасен неповторимо, — так, как мог быть только здесь и сейчас, сугубо в этих обстоятельствах, и точно никогда больше.       Вдруг Субин почувствовал резкий болезненный укол, пронзающий самое сердце, и то застучало чаще и мощнее, будто из последних сил. Он остро ощущал необходимость запомнить эту минуту, сохранить её хотя бы для себя, потому что она не наступит никогда больше, потому что для Ёнджуна этот Зимний бал, этот медленный танец в этих стенах — последние. Субин не позовёт его больше, не обнимет его талию, не услышит эту песню и их пара в своём плавном движении не станет отражением её неспешного мотива. И чем дольше и страстнее Субин старался запечатлеть каждую секунду, упиться ей, тем многочисленнее становились «никогда больше»…       В памяти с бешеной скоростью крутились минуты, проведённые вместе: все взгляды, все сообщения и эмодзи в переписках, все разговоры — и глупые, невзначай, и серьёзные, заставлявшие заглянуть вглубь, — все касания — от самых робких и осторожных до беззастенчивых и интимных, весь смех, все пролитые слёзы, каждый вдох… Ну почему..? Почему Ёнджун должен быть так прекрасен сейчас?       К горлу подкатил ком, и у Субина спёрло дыхание. Коря себя за излишнюю ранимость, он плотно сомкнул губы и совершил над собой усилие, подняв взгляд к потолку. Однако им же развешенные звёзды больше не висели, безучастным блеском радуя глаз, а вдруг рассыпались на мириады золотых осколков и обрушились ослепляющими искрами.       Субин содрогнулся. Из глаз брызнули слёзы, которые он уже был не в силах остановить.       Он разжал пальцы, до того лежащие на ёнджуновой талии, а хватка на его плечах вдруг стала крепче. Субин, трясясь и давя всхлип, яростно помотал головой: он не должен плакать сейчас. Это не для него этот бал последний, это не он стоит на пороге новой жизни. Да и сам Ёнджун не беспокоился об этом — тогда почему Субину так страшно? Почему всё смешалось перед глазами? Почему так громко стучит сердце? Почему слёзы душат его?       Субин почувствовал тёплые ладони на щеках. Он не отпрянул, пусть ему было чудовищно стыдно, а лишь виновато взглянул исподлобья. Лицо Ёнджуна плыло и двоилось, то обращаясь симфонией цветных пятен, то приходя в прежний вид, но кое-что он уловил точно — искреннюю широкую улыбку. В ней не было иронии, не было восторга — лишь бесконечное понимание.       Утерев слёзы большими пальцами (не очень успешно, впрочем, потому как улыбка Ёнджуна в нём что-то сломала, и он разрыдался ещё сильнее), Ёнджун за затылок притянул Субина к себе. Тот и не стал противиться, сразу же пряча лицо в его плече. Проведя ладонями вверх по спине, Субин стиснул Ёнджуна в кольце своих рук. Послышался сладковатый запах его парфюма. Ёнджун, одной рукой всё ещё обнимая субиново плечо, другой убаюкивающе гладил его по волосам.       Несмотря на возникший эмоциональный всплеск, они не сдвинулись с места. Когда же шум его собственных мыслей стих, Субин вслушался в мелодию и, будто подхватываемый волной, вновь стал раскачиваться в медитативном танце.        В тот момент он услышал в песне новый мотив — мотив надежды. В нём не звучало грандиозности или величия, непоколебимой веры в лучший для себя исход. В нём звучало тихое, робкое, но сильное чувство. То, что даёт утешение в трудную минуту. То, что укрепляет воодушевление. То, что даёт жизни свет и смысл. Напеваемые солистом слова звучали правдиво и, не требуя вокальных приукрашиваний и музыкальных изысков, попадали в самое сердце.       Дрожь в теле Субина унялась. Не было больше ужаса. Был только Ёнджун, его руки, запах его парфюма. Была песня. И были они.       Субин вылез из своего «укрытия», когда музыка уже стихла. Ёнджун всё ещё обнимал его за плечи и смотрел исподлобья с робостью, но в то же время ясностью, будто то, что сейчас произошло, было для него вполне предсказуемо. Субин, шмыгая носом, стал утирать влажные глаза, причитая под нос какую-то несуразицу.       — Кошмар, — подытожил он, вновь смотря Ёнджуну в лицо. — Совсем плохо выгляжу?       — Всё в порядке, — успокоил Ёнджун. — Пойдём к остальным?       — Угу.       Долго искать ребят не пришлось. Окинув взглядом стену у входа, Ёнджун сказал:       — Я их вижу.       Не оглядываясь, он протянул Субину руку, тот сжал её в своей, и Ёнджун снова пошёл впереди. В этой руке, в самом деле, не было никакой особой надобности, однако короткий жест отзывался приятным чувством. В каком-то смысле Субин чувствовал себя защищённым: ему больше даже не было стыдно за свои слёзы.       Очевидно, троица из Гю, Тэхёна и Хюки прекрасно проводила время. Они оживлённо о чём-то болтали между собой и отвлеклись от разговора, только увидев Ёнджуна и Субина на горизонте.       — Ой… — выдал Субин, только сейчас вспомнив об оставленной камере. Но не успел он объяснить причину своему удивлению или хотя бы извиниться перед Каем, как активизировался Бомгю.       — Ты чо с ним сделал? — крикнул он Ёнджуну. Субин подкатил глаза: игравшая на лице друга улыбка во все тридцать два не предвещала ничего, кроме новой порции подколов.       — Да вроде всё на месте, — невозмутимо вставил Тэхён.       — Тэхён в корень зрит, — охотно согласился Ёнджун.       — Субин-а, ответь честно: он тебя обижал? — канючащим тоном залепетал Бомгю, подлетая к другу и встряхивая того за плечи. — Можешь говорить правду: я не дам тебя в обиду этому старикашке!       Хюка прикрыл лицо ладонью, смеясь.       — Отвали, — бросил Субин, стряхивая его руки. Бомгю только сильнее расхохотался.       — Думаю, раз рубеж пройден, можем пойти? — предложил Тэхён. — Или вы хотите остаться?       Субин с Ёнджуном переглянулись.       — Не думаю, что будет что-то интересное, — поддержал Ёнджун. — Так хоть одного придурка в снег лицом окунём.       — Я без боя не дамся! — запротестовал Гю, вновь перебегая на тэхёнову сторону.       — Ага, то-то за спиной его прячешься.       — А я не нападающая сторона.       — Лаешь, но не кусаешь.       — Ложь и провокация!       — Ладно, пойдёмте уже… — вздохнул Хюка, отрывая спину от стены.       — Стойте, — вдруг деловито сказал Субин, обратив на себя всеобщее внимание. Подняв глаза на Гю, он добавил серьёзно: — Ты проспорил.       Бомгю похлопал глазами обескураженно. Впрочем, спор есть спор — условия надо было выполнять. Он кивнул, принимая свою участь.       — Сколько я тебе должен?       — А я не бизнесмен вроде тебя, — заметил Субин, просияв дьявольской улыбкой. — Мы с тобой на желание спорили.       — Чел, ты сейчас меня пугаешь…       Субин улыбнулся ещё шире, растягивая момент, упиваясь обретённой властью. Затем, аки император, вознёс свой перст и указал им на Хюку.       — Вынеси Хюку за территорию школы на своей спине, — сказал он совершенно будничным тоном, который совсем не вязался с коварной гримасой минутой ранее. Оттого было и жутче.       — А самого Хюку никто не спросит? — встрял на секунду Кай.       — Не-а, — определил Тэхён, похлопав друга по плечу. — Ты у нас навроде спортивного снаряда.       — Нехилая гирька, — заметил Гю, оглядывая парня с головы до ног. — И это всё? — вновь оглянулся он на Субина.       — А чего ты ждал? Я никогда не вынашивал идей насчёт своей победы, — пожал плечами Субин. — Пойдёмте отсюда…       Тэхён надавил на дверь, и они вместе покинули зал и вошли в коридор.              Пыхтя и надрывно крича, Бомгю тащился по заснеженной дороге до школьных ворот и загребал ботинками снег. Он больше кривлялся и паясничал, чем действительно страдал от тяжести, а потому никто из зрителей не обращал внимания на его концерт — даже Кай, висящий на его спине мешком.       — Передай своей маме, что она вырастила здорового сына, — прокряхтел Гю. Кай только вздохнул. — А моей… Слышите, передайте моим родителям, что я любил их! Горе мне — за что такие мучения?! Неужто небеса прогневались на меня? За что?       — Похоже, у тебя много сил, раз ты успеваешь тратить их на крики, — хмыкнул Тэхён.       — А как же клятва оруженосца? Почему ты насмехаешься над своим рыцарем?       — Простите, идальго, но свой долг вы должны исполнить сами.       — Все, все предали меня в этом жестоком мире!       — Тебе осталось-то пару метров! — окрикнул Ёнджун, идя позади рука об руку с Субином.       — Горе мне! Горе!       Впрочем, когда остались считаные метры, Бомгю остановился на секунду и вдруг спринтерским бегом рванул вперёд. Выглядело это весьма комично, так что даже Ёнджун прыснул-таки смехом.       Стоило Хюке слезть с него, как Бомгю, обратив лицо к зрителям, продолжил корчить невыносимые страдания. Если бы не костюм и грязный асфальт– он бы и посреди дороги свалился для пущего драматического эффекта. Всё-таки он тот ещё артист.              Они так и не определились с целью своей прогулки, но, впрочем, в ней и не нуждались. Стоял тихий зимний вечер и казалось, будто во всём городе остались лишь они впятером. Темнота, покрывшая небо, стала ещё гуще, и на контрасте залитые светом сугробы казались почти что светящимися. Проходя мимо них, нетрудно было заметить мириады переливающихся бликов: всегда было любопытно наблюдать за этим чудом природы в детстве, но и теперь это занятие оказалось не менее интересно.       Иногда друзья говорили все вместе, иногда между собой по парам или тройкам, но галдёж не затихал ни на секунду. Они то болтали, то взрывались смехом, то дёргали и подкалывали друг друга, то просто бормотали. И в этом единении ни холод, заставлявший краснеть щёки и отмерзать нос, ни саднящий от хохота голос, ни поздний час — ничто не могло заставить их попрощаться и разойтись по домам.       На своём пути ребята набрели на парк. Конечно, в это время он уже пустовал и не ждал гостей. Однако они вошли в него. Всё было так тихо и неподвижно, будто они вошли в зал музея и их окружали не деревья вовсе, а лишь причудливые скульптуры. Воздух застыл. Дрожало только снежное мерцание.       — Знаете… — прервал молчание Гю, выплюнув облако пара. — Я вот сейчас подумал: а что сказала бы мама, узнай, что я с каким-то великовозрастным дядькой в ночи гуляю?       Ёнджун подкатил глаза.       — Нет, ты напросился! — взорвался он, попытавшись схватить того за руку. Бомгю увернулся, в полнейшем восторге от своей юморески, и принялся убегать. Ёнджун тут же погнался за ним. В быстроте тот нисколько не уступал Гю, так что тот, обернувшись и заметив, что его почти настигли, взвизгнул и начал петлять.       Тактика не спасла его: Ёнджун, ухватившись за капюшон парки, вцепился в Бомгю мёртвой хваткой и повалил на снег.       — Эй-эй, мне родители купили! — извиваясь, кричал тот.       — Не волнуйся — её я точно не испорчу! — загребая красными от холода пальцами пригоршень снега, проговорил Ёнджун.       — Тён-а, в снегу утопят! — от беспомощности заверещал Гю. Тэхён, до того за всем только смотревший, помчался к ним.       — Делаем ставки: он вытащит своего ненаглядного или добавит снега? — наклонившись к Хюке, проговорил Субин.       — Помогать побежал, — без сомнений ответил Хюка.       Оба разом остановились на месте, желая проверить достоверность теории. Добравшись до дерущихся, пока Бомгю не успели умыть подобранной горстью, он подхватил того под мышки и оттащил. Впрочем, не успели оба опомниться, как им за шиворот отсыпали снега и натянули капюшоны на самые глаза. Бомгю вновь разразился криком, вжимая голову в плечи. Ёнджун выругался. Злоумышленник же поспешил сбежать с места происшествия, хихикая себе под нос. Похоже, теперь у Ёнджуна и Гю появился общий враг.       — И чья взяла? — спросил Хюка.       — Ничья, — пожал плечами Субин.       Повисло молчание. Тэхёна уже нагнали, повалили и закидывали снегом аж с двух сторон. Тот закрывался и издавал какой-то странный высокий звук, который не ожидаешь услышать от молодого парня.       — А всё-таки… — снова завёл разговор Кай. — Почему ты плакал?       — Растрогался просто, — отведя взгляд, с косой улыбкой сказал Субин. — Не заморачивайся на этот счёт… Тебе-то было весело сегодня?       — Даже больше, чем я ожидал. — Он хмыкнул и задумался над чем-то на полминуты. — Я тут недавно понял кое-что…       Тэхён оказался не из робкого десятка. Кое-как выбравшись и отбежав на расстояние, он ломанулся через сугробы и, наспех сгребая снег, стал швырять эти «снаряды» в нападавших.       — И что же? — спросил Субин, возвращая всё внимание к Хюке.       — Когда всё это началось — в смысле, когда Тэхён и Ёнджун познакомились с вами, — мне просто было страшно.       — Страшно?       — Да. Я боялся, что останусь один. Что я стану для них чем-то второстепенным, если не третьестепенным вообще… Не спорю, мне комфортно наедине с самим собой, но не одному совсем. Понимаешь?       — Ещё как, — вздохнул Субин.       — И мне хотелось причинить боль первее, чтобы от меня быстрее отказались. Знаешь, навроде того, как срывают пластырь…       — Но если ты боялся одиночества, то почему хотел, чтобы от тебя отказались? — Субин и сам на подсознательном уровне знал ответ на этот вопрос, но раз уж Хюка решил озвучить свои чувства, то казалось необходимым озвучить их полностью.       — Тогда я бы мог контролировать ситуацию, — немного подумав, ответил Кай. — Наверное, это всё равно было бы больно, но тогда бы я знал, что сделал это сам.       Субин не знал, что на это ответить, и потому лишь кивнул.       — В то же время, опять же, страшно, — усмехнулся Хюка. — А когда есть предчувствие, будто тебя могут бросить в любой момент, то ещё хуже и ещё больше нуждаешься в человеке, с которым ты бы имел какую-то глубокую связь, который тебя бы любил, которому можно бы было доверять…       — А доверять с таким предчувствием — тоже страшно, — договорил за него Субин.       — Да…       — И получается, что человека-то такого тоже нет.       — Да, но не совсем… Наверное, это всё-таки поиск. Методом проб и ошибок, возможно, даже с ранами. Как ты говорил: «ранимся и будем раниться».       — Я не хотел бы, чтобы ты…       — Я стараюсь и не смотреть на любовь как на трагедию, — перебил его Кай. — У меня теперь есть перед глазами хорошие примеры. Ничья влюблённость не воплотила мои страхи в жизнь. Никто от меня не ушёл — наоборот, друзей даже прибавилось. Да даже когда я упрямился и наговорил гадостей, никто от меня не отказался. Это ли не хорошо?       — Это очень хорошо, — поддержал Субин.       — В общем, сейчас у меня достаточно интересная жизнь, — продолжил Хюка. — У меня есть люди, которые понимают меня. И поэтому я не испытываю настолько острой потребности в именно романтической влюблённости. Но, если подвернётся случай, я буду… скорее открыт этому опыту.       Субин улыбнулся шире и положил Каю руку на плечо. Он мог лишь предполагать, почему Хюка рассказал о столь сокровенных чувствах именно ему, однако был горд, что оказался достоин доверия.       Вдруг затылок ошпарило холодом. Подпрыгнув от неожиданности, он тут же развернулся на пятках. Стоило отвлечься на минуту от напряжённых баталий, как среди снежных бандитов неведомым образом был заключен мир, и теперь все трое готовы были поиграть на субиновых нервах.       — Это кто бросил? — сощурившись, сказал Субин. Он рассчитывал определить по реакции, однако все трое просто сияли. — Ну, значит все получите!       Он наклонился и зачерпнул голой рукой снег.       — Осторожно, у него грабли! — предупредил Бомгю, и трое нападавших бросились в разные стороны, как по команде.              Особо нежные чувства Субин питал к самому длинноногому из разбойников. Но, как бы он за ним ни гнался, жертва всегда была на три-четыре широких шага впереди. Субин только и успевал, что сгребать снег и бросаться. От холода коченели пальцы, но даже когда они совсем перестали сгибаться, Субин попросту перестал формировать снежки и принялся бросаться горстями.       Оторвавшись ото всех, парни забрели в один из парковых островков, где было лишь пустое круглое пространство в окружении деревьев. Попытавшись набрать снега, Субин заметил, что здесь тот практически заледенел. Он поднял голову: Ёнджун, сделав ещё два широких шага, вдруг поскользнулся на ровном месте и упал, вовремя успев перестраховаться. Субин немедленно пошаркал к нему.       — Не ушибся?       — А ты кто? — с пола глядя на него, сказал Ёнджун.       — Прям всю память разом отшибло? Добавить, чтоб на место встало?       Ёнджун лучезарно улыбнулся и сел, стряхивая с волос и шапки снег. Субин помог ему.       — Любишь ты падать…       — Потом всегда встаю.       Субин помог ему подняться на обе ноги.       — Мы сильно оторвались.       — А мы ещё в игре? — удивился Ёнджун, уже готовый снова пуститься в бегство.       — Я тебя нокаутировал — чего тебе ещё надо?       — Э-э, это был не ты, а лёд!       Субин надёрнул ему шапку на глаза.       — Считай это знаком твоего поражения.       Ёнджун, быстро поправив шапку, нахмурился: он это точно оставлять без ответа не собирался. Вдруг он накрыл нос Субина холодной ладонью с яростью принялся натирать его. От холода по лицу растеклось жгучее ощущение, и Субин тут же отнял его руки.       — Кто тут кого поразил, а? — не унимался Ёнджун, смеясь.       — Ладно-ладно! Давай мир! Мир! — уворачиваясь от вездесущих ледяных рук, запричитал Субин.       — На каких условиях? — лукаво спросил Ёнджун.       — А на таких, — тихо проговорил Субин, соприкоснувшись на несколько секунд губами. Ёнджун опустил руки.       — Меня устраивает, — с довольным видом сказал он.       Возвращаясь к ребятам, за руки они не держались — пальцы ещё покалывало от холода. У Субина в голове крутились одни и те же слова. Поначалу он считал за счастье то, что Ёнджун не стал говорить о его слезах, но вот он немного успокоился, пришёл в себя от переизбытка чувств, а мыслей, требующих ответов, подтверждений или опровержений, меньше не стало.       В конце концов Субин решил не откладывать всё в долгий ящик и дожидаться, когда он снова будет на грани.       — Знаешь, там, в зале…       — Субин, всё в порядке.       — Нет, я не собирался извиняться.       — Чего? — Ёнджун вытаращил глаза. — Вот это прогресс!       Субин вздохнул, выпустив облако пара.       — Я хотел сказать, что там, в зале у меня в голове крутилась одна мысль: «Я буду очень по тебе скучать». И-и я понимаю, что сейчас только декабрь, но это всё равно волнует меня. И волнует долго. Я п-пытался игнорировать это, не думать об этом будущем, чтобы не настраивать себя заранее; и в зале я тоже старался отвлечься хоть на что-то, но… Меня эта тревога преследует. Я не хочу становиться для тебя якорем, который будет удерживать тебя где-то, но и… Не знаю…       — Я разделяю твою тревогу, — сказал Ёнджун. — Я сам о будущем волнуюсь страшно. Думаю, дальше будет ещё страшнее. И, при любом раскладе, мы будем меньше видеться, но для меня ты уже не та часть жизни, от которой я бы мог отказаться или даже отстраниться только из-за смены внешних обстоятельств. Может, будет трудно, но я верю, что всё в наших руках, и надеюсь, что мы справимся.       «В наших руках». Не было в этих словах ни предопределённости, ни неминуемой катастрофы. Однако этот ответ показался Субину весьма исчерпывающим. Он взял Ёнджуна под руку и небольшой остаток пути они прошли бок о бок.              На другом фронте ситуация тоже изменилось. Продолжали перебрасываться снегом только Кай и Тэхён. Когда Хюке чуть не прилетело в лицо снежком, он вскрикнул, провернувшись на месте, будто бур. Тэхён согнулся от хохота.       Бомгю же, набегавшийся и взмокший, сидел чуть поодаль на корточках. У него частенько бывало, что после всплеска энергии или активного общения садилась социальная батарейка, и он начинал заниматься чем-то медитативным. Заинтересовавшись, он мог замолчать очень надолго, что было ему настолько несвойственно, что возникала идея проверить, а присутствует ли он вообще.       Субин подкрался сзади, заглядывая другу через плечо. Тот таки достал перчатки; собрал горсть снега и сформировал комок. Стряхнув некоторые шероховатости, он снова положил тот в сугроб и стал катать.       Субин не стал спрашивать, хочет ли друг построить снеговика, а просто сел рядом и сформировал ещё один ком.       — У тебя скоро пальцы отвалятся, — заметил Бомгю. Его ком удивительно быстро увеличился до таких размеров, что его можно было удержать на весу только двумя руками.       — Ерунда, — прыснул Субин.       Через несколько минут к нему на помощь пришли такие же доходяги без перчаток. Поначалу они с Ёнджуном катали ком по очереди, а когда тот уже стал большим и тяжёлым, толкали вместе.       — Достаточно! — крикнул Бомгю. Тэхён уже подхватил их шар и только ждал, когда его нужно будет водрузить сверху.       Прокатив ком ещё на полметра, Субин и Ёнджун отошли и отряхнулись от снега. Тэхён, протащив шар, нахлобучил его сверху. Кай, набрав пару горстей снега, стал замазывать оставшиеся промежутки, чтобы голова снеговика точно не опрокинулась.       Дело оставалось за декором. К нему приложил руку каждый: кто-то лепил лицо, кто-то «конечности», кто-то — что-то вроде пуговиц. У каждого творца вырисовывалось своё видение, а потому снеговик приобретал всё больше странных черт: один глаз был на выкате, другой представлял из себя углубление; нос смотрел куда-то наискось, а улыбка из подобранной неподалёку ветки скосилась в совершенно противоположную сторону. Впрочем, важным казалась отнюдь не красота, а то, что это косое недоразумение стало их общим детищем.       — Это какой-то монстр Франкенштейна, — сказал Бомгю, сделав пару шагов назад.       — Так и подпишу, — ответил Субин. Отойдя на некоторое расстояние, он достал камеру и поймал их творение в объектив.       Мелькнула вспышка, иссиня-белым отразившись на снегу. Всё погрузилось в молчание, и только жужжание аппарата прерывало тишину. Субин рассеянно поднял взгляд, чтобы снова посмотреть на их снеговика, когда заметил, что из черноты неба, кружась в воздухе, спускалась одинокая белая мушка.       — Снег… — подумал он вслух. Остальные тоже обратили глаза к небу.       Со временем мушек становилось всё больше. Они были совсем меленькими и хрупкими, но, спускаясь вместе, сверкая пусть даже на короткий миг каждая, они обращались волшебной звёздной пылью. Она мягко и бесшумно оседала на ресницах, плечах, на озябших ветках деревьев, укутывая город в пушистое одеяло. Воздух стал густым и искристым, и мир вокруг будто задержал дыхание.       Субин, глядя в бескрайнюю черноту, осыпавшую их крошечными звёздами, не испытывал страха. Впереди их ждало ещё многое, очень многое… Но они были друг у друга. И была любовь.

Конец