эфир

      утопать в море приятно, хоть и немного страшно.       что насчёт моря из документов?       бумаг, которые находятся в папках, которые распихиваются по шкафам, ящикам, людям, которые дальше с ними бегут утопить ещё кого-то!       нет, если честно, даже далеко не приятно, это тяготит, душит, это неприятно томит, вялит, варит, жарит, печёт. нехорошо от этого скребут на душе кошки, словно когтями проходятся по стеклу и лязг разъедает мозг солью по льду. а поверх всех дел глупой работёнки расстилается песок, не дающий с лёгкостью проскользить по горке ненужной макулатуры.       нет, конечно, работа вовсе не глупая, а бумаги все эти очень нужны. броня погорячилась!       наверное.       мысли роятся, кишат, разлетаются-разбегаются и они совсем неуместны в работе, они к ней не относятся. и броня тоскливо вздыхает, душещипательно несчастное её лицо оборачивается на часы. она долговато сидит.       сееле скучает одна...       или спит. или ест, а может — она вообще не дома ещё. одна!       лохматая тьма ерошит пепельные кудри и въевшиеся в нутро фантазии о покое. уведомление. сееле: ты там вообще живая, нет? мне уже пора спасать принцессу?       броня лениво зевает, уже даже не прикрывая рта в спешке не опозориться перед залом, что пуст гостями. ну и ладно, ну эти бумаги! броня: принцесса спасёт себя сама, спасибо.       встав, верховная хранительница белобога потянулась и тусклыми фонариками окинула главный зал форта клипота. радость приносит только букетик маркиз в вазе, который стоит на удивление долго.       броня улыбается.       она разворачивается и покидает башню, в которой заточена, прокрадывается мимо дракона своей совести и чувства долга и уверенно шагает на встречу к своему верному рыцарю.       шагает, шагает, шагает.       и дошагивает до двери. безмолвно кашляет в кулак перед тем, как зайти, плывуче открывает дверь и погружается в журчание волн маслянистого потока мерцающей лампады, что висит в углу перед потрёпанным изображением эона сохранения.       девушка нежно щурится, а её улыбка киселём растекается вместе с её маской-бронёй скучной повседневности.       она слышит чужие лёгкие шажки, такие удивительно крохотные для такого человека как сееле. крохотные и тихие, но очень открытые для хранительницы. и броня выдыхает, когда тело обмякает в чужих руках, а ко лбу невероятно чутко прикасаются чужие губы.       — да, броня, выглядишь ты совсем неважно. и сколько можно себя гонять? ты, кажется, не музыкальная пластинка, а этот мир не проигрыватель, так в чём же смысл таких трудов, если в итоге может остаться "мёртвая царевна" вместо здоровой верховной хранительницы? думай головой.       обеспокоенное ворчание продолжается и броня кротко усмехается, а после глядит на девушку своими уставшими глазами и мотает головой, думая о том, что сееле права, голова неприятно гудит, а тело опустошается в своей слабости. хранительницу усаживают на кровать.       легко и свободно.       сееле достаёт флакончик и нервно сжимает       — ээ.. я сегодня заглядывала к наташе. — она обрезает предложение, мнётся сама, мнёт ткань своей одежды пальцами и сиыдливо опускает глаза на колени брони. — ну..       броня вопросительно смотрит на сееле, вглядывается в баночку с чем-то жёлтым, смотрит на то, как в бутыльке при покачиваниях неспешно перетекает она и перебирает варианты того, что же это.       сееле раздосадованно вздыхает и, чувствуя, как приливает к щекам кровь, выпаливает:       — пожалуйста, снимай одежду, ложись на живот!       броня вскидывает брови, приоткрывает губы, а после вновь смыкает, не позволив ни единому слову с них слететь.       ни вопроса.       если сееле просит — значит нужно сделать.       броня ей доверяет.       девушка снимает.       она ложится на простыни, падает в них и тонет.       утопать в море приятно, даже совсем не страшно.       где-то сбоку пристраивается сееле. она выливает жидкость на руки, касается чужой спины и нежно массирует, проходится по коже бережно. в воздухе улавливаются ноты чего-то банального и типичного, но расслабляющего, сладкая и пресная пряность возится в голове.       — это аттар, — говорит ей возлюбленная и пристраивает ладони к лопаткам, к плечам, настойчиво давит и улавливает стон, слетающий с чужих губ, вновь надавливает, а после поглаживает. чужая кожа упруга и разгорячена, сееле склоняется над броней и аккуратно целует её в шею, потом снова целует в шею, но выше, вдыхает запах розового масла и оглаживает чужие плечи, она чувствует чужую расслабленность.       наташа дала ей несколько бутыльков эфирных масел. и вызвала в чужой душе надежду на помощь неустанно упрямой, но хрупкой правительнице.