Управление мёртвыми. Дело № п/п 2

      — Чьто ты бубныш сэбэ под нос?! Я-ы-о-й. Играйтэ в рэбусы! Вставтэ в слова нэдостающый буква! Я тэбэ шас вставлу! Вставлу так, чьто… — Рубен смолкает и косится — не будь меня в кабинете, он бы реально вставил Кайдановскому. — Мозжьно разговарыват-т по-руззкы? Я нэ настолко плоха э-его знай, чьто нэ понимай.       Большой палец гладит кожаный браслетик.       — Я усыновлённый.       Рубен срывается с места и ставит второй стул для посетителей напротив Кайдановского. Показывает жестом мне сесть, нажимает на чайник и закрывает окно. Долой шапку с енотами, халат и бахилы!       Опущенная голова мешает разглядеть лицо. Блестящая лысина, борода мокрая и взъерошенная — приводил себя в чувства в туалете после аутопсии — дрожь в руках. Дотронусь — оттолкнёт. Сижу перед ним молча.       — Меня усыновили младенцем. У мамы было три выкидыша. Будучи гинекологом, очень сложно радоваться чужому плоду на экране монитора, ведь собственные неудачные беременности закончились одинаково. Последний плод умер на восьмом месяце. Так рассказывала мама перед тем, как сообщить, что я неродной сын.       Рубен выкатывается из-за стола в кресле Кайдановского. Выкатывается, шагая маленьким стопами в кроксах. Останавливается напротив нас: по мою правую руку, по левую руку Кайдановского. Треугольник, как татуировка ниже шеи.       — Это был обычный день. Папа на работе, я с мамой дома. Она заболела гриппом, я ухаживал за ней. Мне было пятнадцать. Мы разговорились. Не знаю, почему мама решила завести этот разговор.       Рубен обмахивается левой рукой, правой оттягивает треугольный воротник зелёной футболки:       — Прастытэ, мнэ жарько, и я воньяй. Нэ успэл смыт аутописю. Ошэнь стыдно пэрэд Вами, Эва Алэксандровна.       Я мотаю головой — сейчас не до потного армянина.       Кайдановский выпрямляется и откидывается на спинку стула. Лицо мокрое, опухшее, чёрные круги под глазами. Крутит кожаный браслетик. Ты держишь не браслет, а того, кого только что вскрыли.       — Я не помню, как отреагировал. Либо меня не удивило услышанное, либо я не поверил, либо не счёл нужным расстраивать маму своей реакцией. А может, я уже и не помню, что почувствовал в тот момент. Прошло сорок лет. Вечером пришёл папа с работы, и рассказ возобновился с новыми подробностями, — глаза на уровне моих смотрят на стену за спиной. — Биологические родители умерли, меня отправили в детский дом, а потом сразу же усыновили Кайдановские. Вот и вся история, — поднимает брови. — Смысл искать мёртвых родителей? Мне — пятнадцать. Я не знаю их, они не знали меня. Разговор не состоится. Только к Малахову люди идут искать умерших родителей, чтобы поплакать на могиле. Я не люблю плакать, ненавижу.       — Почэму ты мнэ ничиво нэ говорыл? — Рубен приближается лицом к Кайдановскому. — Шэснацат лэт мы дружым, а получаэца, чьто я ничиво о тэбэ нэ знай.       Рубен не обижен — он в шоке.       — Об этом никто не знает. Зачем кому-то говорить? Это личное, самое личное. Да и как говорить? В какой момент? Через год после знакомства? Между пятой и шестой рюмками? «А знаешь, я усыновлённый. Да-да». Рубик, зачем такое знать? Это чересчур личное. Это правда ребёнка и родителей, другим незачем рассказывать об усыновлении.       — А твой простытутка Элына навэрньяка знай.       В Рахманове играет обида. Не понимаю почему. Он взирает на коллегу с презрением. Что-то ещё мелькает в карих радужках — что-то очень плохое.       — Нет, Рубик.       — Баголэй, — не моргает. — Ты нэ мог нэ сказат-т.       Баголей? Это ещё кто? Баголей — давний друг?       — Только пятеро знали: Карл, Мария, Виктор и Валентина — мои бабушка и дедушка по линии матери, Эдуард — я. Родители отца умерли до усыновления.       Кайдановского не коробит, что Рубен назвал его бывшую жену проституткой. Непроверенное замечание… кто знает? Она дома не появлялась, по командировкам моталась весь брак. Кто такой упомянутый «Баголей»?       — Чэрэз польгода нашэво знакомства я раззказал тэбэ о Сиран. И я плакал… — Рубен вытирает стекающую по скуле слезу. — А тэбэ нэ потрэбовалос-с шэснацат лэт, чьтобы раззказат-т о сэбэ, тэбэ потрэбовалсья труп с твоим лицом и тэлом.       — Рубик, — Кайдановский перекладывает браслетик в правую руку и кладёт левую на колено Рахманова, — прости… Я знаю…       Кипит чайник.       — Эгоыст. Всэгда был эгоыстом.       Рубен идёт наливать чай, оборачивается на меня — мы же хотели попить чайку. Я мотаю головой, как-нибудь в другой раз, при других обстоятельствах.       — Я подарил тебе енота, — оправдывается через плечо. — Я не эгоист. Я думал о лучшем друге.       — Малыш ничиво нэ мэньяй!       Рахманов вспыльчивый, но быстро отходчивый. Внезапно вспыхнувшая обида в мгновение исчезнет, будто бы её никогда не было.       — Вопрос о брате-близнеце имеет место быть, — мыслю вслух, прощупываю почву.       — Не могу ответить, — Кайдановский болезненно закрывает веки и качает головой. — Не дальний родственник, не просто брат, а близнец… Нет, я… я не могу поверить…       Рубен занимает кресло рядом с нами и громко отхлёбывает чай:       — Говорыл жэ, эгоыст. Свой голубой глазьонкы видэл сэбья со стороны и продолжай отрыцат-т очэвидный. Эгоыст, — громкий глоток. — У тэбья тэпэр новый прозвищ: нэ «старый пэн», а «эгоыст».       — Почему Вы не верите? — склоняюсь к Кайдановскому и сцепляю кисти в замок.       — Потому что у меня нет родственников, нет брата. Я был один у Кайдановских. Я — последний Кайдановский. Все умерли.       — Но вероятность, что у Вашей биологической матери…       — Не было у неё двоих одинаковых детей, — перебивает. Категорически не желает слушать о возможного близнеце. «Ну не может быть такого! Нет и всё!»       — Откуда знаете?       — Потому что… — ёрзает на стуле. Давай-давай, быстрее придумай отговорку. — Потому что знаю, и точка. Я знаю. Мне… мне мама говорила.       Ты же учёный, веришь фактам. Факты — твоя вера. Слова — набор букв со смыслом, но ты ищешь смысл в доказательствах. Сын не имеет права разрушать легенду приёмной матери.       — Встретить брата-близнеца в пятьдесят шесть лет, — громко вздыхает, грудь под рубашкой ходуном ходит. — Ева Александровна, извольте. Что мне это даёт? С ним ведь не поговоришь. Он мёртв.       Вот что тебя пугает. Он мёртв. Ты хотел бы, чтобы он был жив. Банально поговорить, не утверждаю, что обнять.       — Он не менял лицо, нет характерных рубцов за ушами после пластической операции. Да, мы похожи. Сколько по Москве ходит мужчин с залысиной и бородой? Полно.       «Отрицание». Мы так и будем бегать от «отрицания» к «принятию»? Не устал бегать туда-сюда?       — Идыот, — Рубен причмокивает чай пухлыми губами. — Добавьтэ, поджалуста, — наклоняется ко мне, — в копилку прозвищ, Эвочка Алэксандровичка.       Я вырываю у Кайдановского из руки кожаный браслет и с грохотом кладу на стол:       — Он приехал к Вам, Эдуард Карлович, и у него разорвалось сердце.       Уделала. Втыкает, хлопает глазами. Щетинистые щёки свисают, крепкие плечи теряют мужественность, кожа бледнее, чем у мертвеца. Червяк без домика. Тебе некуда спрятаться. Втянутая шея не поможет. Твой страх превратился в густую слизь на лбу.       — Забиваем, Рубен Иванович, на неизвестного умершего. Причина смерти установлена на восемьдесят процентов. Ждём результатов гистологии и оформляем смерть. Пускай лежит в морге на третьей полке, пока за ним не приедут родственники. А если за ним не придут, сожгите где-нибудь за институтом. Какая разница? Его никто не знает, у него никого нет, он никому не нужен. Что от него осталось? Погнутая машина, грязная одежда и непримечательный браслетик, — и рисунок мальчика на снегокате.       — Конэшна, мы так нэ дэлай, — Рубен приглаживает усы, — но я нэ имэй право пэрэчит красивый дэвушка. Труп начьнот воньят, — морщит нос, — а я такой аккуратный аутописю здэлал. Эх, ладно, — машет ладонью. — Нэ послэдний жэ аутопися в мой жызнь.       Может, на хрен Кайдановского и начать сотрудничать с Рубеном? У нас отличный тандем. Мы чувствуем друг друга. Мы — Инь и Ян.       — ДНК-тест, — цедит сквозь зубы Кайдановский, сверля меня взглядом.       — Что-что, простите? — подаюсь к нему, типа не расслышала. Повтори ещё раз, тебе необходимо доказательство родства. Нам всем важно знать, есть ли «второй Кайдановский».       — ДНК-тест, — повторяет чётче.       — Э-э! — отмахивается Рубен. — Я нэ буду этой эрундой занимаца. Дай мнэ трупы — я порэжу! — стучит по груди, словно зовёт на рукопашный бой. Армяне бьются на кулаках? — А с-збор матэрыал, ковырьяний палочками за щэками — нэт, за этим нэ ко мнэ. Суйтэ за щьоки чьто-то другой!       — Ты взял кровь у трупа, — Кайдановский медленно поворачивает лицо на Рубена, — возьмёшь и у меня.       — Полтора нэдэлья ждат-т рэзултат-т! Пошьол в пэн! — по губам явно читается: «Пошёл на хрен». — Я нэ буду этим занимаца!       — Срочный тест. Результаты во вторник, — чем быстрее узнаешь, тем быстрее успокоишься.       — Хрэн! В сэкционных пьят трупов! В понэдэлнык и вторнык тэбья нэт в инзтидутэ. Когда мнэ занимаца твой грьязный кровь?       — Вам же срать на него, Эдуард Карлович, — облокачиваюсь на стол. — Почему переобуваетесь?       Злой. Пиздец, он злой! Щёки провалились, бордовые морщины на лбу, зрачки, как говно мухи — крошечные, красные следы от очков у переносицы, на висках скапливается пот.       — Я прошу прощения за то, что вы сейчас увидите.       Кайдановский отодвигается назад на стуле и наклоняется, чтобы развязать шнурки на левом ботинке. Рубен с интересом следит за его действиями, держа у лица кружку с чаем. Кайдановский снимает чёрный носок. Нормальная нога, если бы… Нет мизинца и безымянного, нет куска плоти под крайними пальцами. У умершего точно такая же правая стопа.       — Так вот почэму ты нэ ходыш со мной в баньу! Сколко раз звал, ты вэчно отказывай!       — Я не люблю бани, Рубик, не понимаю их. Не люблю жару и духоту.       — И как Вы это объясните? — в замешательстве. У трупа правая стопа, у Кайдановского — левая. Хорошо, допустим, одинаковые лица, одинаковая фигура, одинаковый цвет глаз, но одинаковые увечья!       — Когда я был маленьким, в два года, в деревне у бабушки наступил на стеклянную банку, отрезал пальцы. Так рассказывала мама.       Я не знаю твою мать, но она о многом врала тебе.       — Это заразно? Всэ лысый и бородатый мужыки ходьят по стэкльянным банкам в дэтствэ? Поэтому они, повзрослэв, лысэт-т и отращыват-т бороды?       Кайдановский надевает носок и прячет стопу в коричневый ботинок:       — А что с твоей бородой?       — Вспотэл. Сушица.       — Я не о поте. Она пушистая, на вид мягкая.       — Ваанка купыл мнэ новый шампун. Хорошый.       — И как он называется? Случайно, не «Моя улитка»?!       — Пускай увлажьньяй мой лицо, а нэ ползат-т по дому!       Они не женаты друг на друге? Нет? Ведут себя, как парочка. Вечно ссорятся, а потом забывают, что поссорились.       — Нам нужен ДНК-тест, — обращаюсь к Рубену.       Слишком много совпадений между живым и мёртвым. Слишком они похожи. Рассказы — хорошо. Мне нравится слушать Кайдановского. Факты. Я хочу видеть цифры. Он хочет видеть цифры. В двух людях течёт одна кровь?       Я наблюдаю, как Рубен берёт кровь у Кайдановского, подписывает пробирку и убирает в холодильник. Вторник — день тяжёлый. Во вторник всё решится. Я прощаюсь по-дружески с Рубеном, с Кайдановским — никак. Наверное, «никак» продлится долго. Вероятно, «никаким» Кайдановский будет ближайшие дни. Связь обрывается — он пойдёт в салон ремонтировать телефон в первый рабочий день после пар в университете. Смс — плохая идея, потому что сенсор пишет буквы, как ему взбредёт. Кайдановский объясняет возникшие проблемы Рубену, меня нарочно не замечает. Слишком много личного я увидела сегодня, и татуированный член — не самое пугающее и постыдное..       Нам втроём к метро, но я отказываюсь присоединиться к медикам. Кайдановский едет к Рубену за машиной и, прости, Господи, улиткой. В принципе, чему удивляться? Это ж Кайдавнсокий. Я выбираю такси, которое прибудет через семь минут. Парни — какие они мне парни? — из института идут направо, в той стороне метро. Низкий и повыше. По пути, наверное, выкуришь сигаретку? Рубен-то курит и не скрывает, а ты почему-то решил умолчать о вредной привычке.       Слева от института дорога и парковочные места. Замечаю жёлтую машину — она замечает меня. Фары включаются и выключаются. Что за сигналы-подмигивания? Такси приедет через четыре минуты. Яркая машинка продолжает световую вечеринку. Что за дебил тусуется за рулём?       Слежу по приложению, откуда едет такси. Пойду ему навстречу и заодно гляну на водителя-идиота жёлтой букашки. Может, цену собью за поездку, изменив адрес. Прохожу сто метров, двести. Пунто! Дорогая Ока. Фары перестают мигать. Из машины выходит кореец в чёрной кожанке. Следователь. Ёб твою мать…       — А я думал, Вы сообразительная. Долго же до Вас доходят сигналы, — я думаю, ты — дебил. — Утро доброе, Ева Александровна, — к чему улыбка?       — Здрасьте, товарищ как-Вас-там.       Мне плевать, что он — следователь. Уважение к женщине в конце-то концов! Я ничего не сделала, чтобы со мной так некорректно общались. Я — пешеход, иду к такси.       — Вы следите за мной или за Кайдановским?       — Вы — пиявка. Присосались к нему. Куда он, туда и Вы.       Тебя ебёт, узкоглазый? Считаешь себя крутым, раз выглядишь, как… Чёрные волосёнки на голове, белая кожа без прыщей и растительности на лице, цепь на шее, бабские серьги в ушах, слащавый до тошноты и приторный до диареи. Корейский Кен, а мне до Барби далеко. Узкие джинсы с подворотами, короткие мартинсы, что аж носочки видны, невъебенных размеров кожанка.       — Причина смерти установлена? — прислоняется спиной к машине, кисти в карманах куртки.       — Я не судебный медик, чтобы выдавать тайны секционных залов.       — О-о, ха-ха, значит, Вы всё-таки побывали на аутопсии. Не сомневался в Вас, — какие отвратительные розовые блестящие губы! Не улыбайся! — Я спрашиваю: причина смерти установлена? — хамский тон.       — В понедельник будет установлена. Сегодня труп распотрошили и зашили. Приезжайте в понедельник.       Ужасно так говорить о возможном близнеце Кайдановского, нет мне прощения, мои слова расстраивают следователя. Он отворачивает лицо в сторону и прикусывает верхнюю губу. Как его зовут? Я забыла. По-корейски как-то.       — Тут кафешка неподалёку. Удивительно. Люди не боятся есть рядом с мёртвыми.       — Извините, меня такси ждёт.       Странный какой-то. Клинит, что ли? То мудачество играет в нём, то грустинка. Пора сваливать, пока не арестовал. За ни за что.       — Я прошу Вас впредь не высказываться грубо об умершем. Об этом умершем, — акцент на «этом».       — За ночь отыскали информацию о нём?       — Нет, по ночам я занимаюсь другими делами. Кафешка, Ева Александровна. Потом я отвезу Вас, куда пожелаете, хоть к Кайдановскому домой — ну уж нет, пошёл на хер. — С Вас — причина смерти, с меня — охерительная история. Ладушки?       — Не хочу с Вами иметь дело, товарищ следователь. Я — профайлер, и, откровенно говоря, Вы мне не нравитесь. Ничего личного.       — Не умею знакомиться с симпатичными девушками.       Что за блеск в глазах? Что за губки бантиком? Что вообще происходит? Такси едет — моё спасение.       — Да Вы и разговаривать прилично не умеете. Всего хорошего.       Покасики! Подозревает меня в связи с Кайдановским! Подкладывает меня под Кайдановского! Какого ты о себе мнения! Какого ты обо мне мнения!       — Я знаю всё об умершем, — кидает больно в спину. — Теперь и Вам пора о нём узнать.