Управление мёртвыми. Дело № п/п 2

      Стыдно перед Рубеном. Да, его работа вскрывать трупы, но не того, кто похож на друга. Рахманов нарушает правила — Кайдановского он видел в реальности.       — Это решение Кайдановского. Он хочет, чтобы Вы провели аутопсию. Потому что… сами понимаете.       Разрезать себя.       Рубен сверлит меня обиженным взглядом и молча направляется в кабинет. Я, как шкодница, следую за ним, по пути снимая шапку и куртку.       — Мы толком ничего не знаем, — вешаю тёплую кожанку на стоячую вешалку, в карманы засовываю перчатки и шапку. — Вчера произошла авария и…       Рубен выходит в коридор с электрическим чайником. Молчит. Ни разу его таким не видела. Обижен. Рубен наполняет чайник в туалете и возвращается в душный кабинет. Кайдановский приоткрыл бы окна.       — Рубен Иванович, я понимаю, как это выглядит… Ужасно, согласна, — с чем согласна?       Рубен молчит и игнорирует меня. Достаёт из шкафа белый халат, шапку с розовыми енотами — почти такую же, какую мне подарил Кайдановский — и два голубых шарика с бахилами. Не против того, чтобы я присутствовала на аутопсии, а Кайдановский бы уже выгнал из института.       — Вы понимай, чьто я чут-т не помэр тама! — Рубен падает в кресло за рабочим столом. — Такой вэщи нэлзья дэлат-т! — трясёт кулаками.       — Да, у него лицо Кайд…       — О такой нэлзья нэ говорит-т! Вы дольжны были вчэра сказат мнэ, кого имэнно привэзьотэ!       — Не могла, Рубен Иванович, — не виновата я-я! — Обещала Кайдановскому.       — Кайдановский, — пыхтит. — Старый пэн привьоз Крыса и свалыл в командировка! — крыса? — Поставыл пэрэд факт: «Вот тэбьэ Крыса, машына, а я поэхал в Питэр! Чэрэз три днья всэх забэру!» И чьто в итогэ?!       На меня ещё никогда не орал армянин. Армяне же только друг на друга кричат. Облажалась! Выполнила просьбу одного, тем самым обидела второго! И чего я дружу с двумя судебными медиками?       — Простите, а что за крыса? — спрашиваю абсолютную чушь.       Рубен поднимает на меня карие глаза. Вроде бы, успокаивается.       — Ну эта э-его…       В кабинет заходит Кайдановский:       — Ты уже на месте? — обращается к Рубену, моё присутствие не оставляет незамеченным. — А Вы что здесь делаете?       — Привожу Рубена Ивановича в чувства.       — Я чут-т нэ помэр! — на Кайдановского обрушивается армянский гнев. — Пэн, ты в свой умэ?! Чьто такой происходит-т?!       — Рубик, я сам знаю не больше твоего.       Кайдановский вешает к моей куртке пальто. Чёрный костюм, белая рубашка в тонкую голубую полоску, чёрный галстук. При параде, как всегда. Идёт к шкафу сбоку от своего рабочего места и достаёт оттуда халат, шапку и бахилы. Стандартный набор? На спинке кресла повседневные вещи, на Рубене зелёная форма — готов к вскрытию.       — Кто лэжыт на сэкционный стол?! — показывает налево — в той стороне секционные.       — Труп, — Кайдановский надевает бахилы и халат.       — Я нэ тупой! — у Рубена красное лицо. — Он бэлый и хольодный! У нэго пулса нэт!       Кайдановский замирает. У него нет пульса, у тебя есть. Только сейчас он обращает внимание на шапку с енотами у меня в руках.       — Далеко собрались?       — На аутопсию.       — Нет, — произносит как: «Я сказала нет!», когда у матери отпрашиваешься погулять с друзьями, то есть нет и всё.       — Я и так исполнила Вашу прихоть, попросив Рубена Ивановича провести вскрытие неизвестного, а между прочим, это могли бы сделать Вы — позвонить другу. Вы слишком прихотливы, Эдуард Карлович. И уж на что пошло, я тоже заинтересована, кто лежит сейчас на секционном столе.       Кайдановский приближается к стулу, на котором я сижу, и склоняется:       — Засуньте своё «фи» куда подальше, — голубые глаза под очками опухшие. Бессонная ночь. — В этом «Доме» правим мы. Ваши липовые корочки на меня не действуют. Ваши прихоти превращаются в пыль на моём столе. Я предупреждал, что никогда не разрешу Вам присутствовать на аутопсии.       — Нэ оры на дэвочка! — подскакивает Рубен.       — Я не ору на неё, — Кайдановский ошеломлённо смотрит, не понимая претензии.       — Какова хрэн ты вообшэ приэхал?! Мы договорылыс с Эвой Алэксандровной о э-ео присутствии на аутописи! О тэбэ нэ было рэч! Сэгоднья выходной, никого в инзтидутэ нэт, кромэ санитаров. Срошный аутопися тэла, который, как двэ каплы воды, похож на тэбья! Сэйчас Эвочка Алэксандровичка пойдот со мной в сэкционнцый, а ты сыды тут и воньяй старой дрэвэсиной! Пэнок! — высокие отношения. — Ты думай забират-т Крыса?!       — Вскроешь тело, и после я поеду к тебе за вещами.       Он напряжён. Пытается совладать с собой, но не выходит. Чёрный костюм скрывает волнение. В классической одежде Кайдановский чувствует себя уверенным, но сегодня пиджак трещит по швам.       — Извините, — напоминаю, что я тут, — а кто такая крыса?       — Чэрвьяк э-его здоровый с домыком на спинэ! Зовут Крыса. Малыш шарахаэца, когда она выползай из акварыум! Твой Крыса, — Рубен показывает пальцем на Кайдановского, — тры днья гоньяй по всэму дому мой энот!       Енот? Крыса? Вы оба перепили на Новый год?       — Если твой мохнатый покусал мою улитку…       — Твой улытка кого хош сама покусай!       — У Вас улитка? — жду пояснения от Кайдановского.       Он смущённо отводит глаза. Слишком много в нём сегодня эмоций. Страх, злоба, смущение. Не представляю, что будет после аутопсии.       — У нэго хрэнь с тэлэфоном! Почэму нэ отвэчай на мой звонки?!       — Сенсор сломался. Не могу отвечать на звонки. В самолёте телефон уронил.       — И как жэ ты таксы вызываль до инзтидута, раз у тэбья экран нэ работай?       — Я ехал на метро, — стыд, новая эмоция.       — Одэвайтэс, — Рубен кивает мне, — настраивайтэс, нэ пэрэзживайтэ. Я пошол в пэрвый зал. Жду обоих тама.       Надеваю бахилы на тимберленды, макушкой чувствую осуждающий взгляд Кайдановского.       — Затошнит, проваливайте из секционного зала и больше никогда не заходите. Я не хочу с Вами разговаривать, Ева Александровна.       Я ещё и виновата.       Широкая спина в белом халате выходит из кабинета. Обиженка. Стелюсь перед ним, волнуюсь, а он строит главного потерпевшего. Или убитого. Что лучше: быть потерпевшим или убитым?       Кайдановский стоит у «Секционного зала № 1». Меня ждёшь? Взгляд в пол, белая шапка скрывает лысину и седые волосы на висках, руки за спиной. Давай без обид? Сейчас это ни к чему.       Он заходит в зал первым, но тугую дверь мне придерживает. Очень ярко. Холодный свет опускается на серые столы. Я как будто в операционной. Практически аналогично. На втором столе тело. Кайдановский встаёт в ногах трупа и отходит спиной к столу в другом ряду. Вроде здесь, а вроде далеко. Я застываю у входа в секционную. Нелепость шапки с енотами зашкаливает. Ничего не чувствую, кроме прохлады. Нос теряет обоняние, когда я переступаю порог секционного зала.       Рубен выходит из морга полностью экипированным: фартук, перчатки до локтей, шапка на завязках, маска на густой бороде, огромные очки увеличивают карие глаза.       — Я положь полотэнцэ на гэныталыи, чьтобы нэ смущат-т.       Кайдановский рассматривает одежду на соседнем столе: куртка без капюшона, костюм, носки, цветные боксеры, ботинки, рубашка и галстук. Вещи разложены и готовы к одеванию. Одежда без человека. Кайдановский дотрагивается двумя пальцами до кожаного браслетика, встряхивает левую руку, поправляя часы на запястье.       — Посмертные мочеиспускание и дефекация? — запашок не чувствую.       — Чыстый.       — Как такое возможно?       — Внэшный осмотр, — Рубен пропускает вопрос, гремит миской с инструментами и пробирками. Голос изменён из-за толстой маски. — Он вспотэть, как слон, пэрэд смэрть. Вэщи всэ в пьятнах.       Кайдановский не сводит глаз с правой ноги трупа. Я подхожу ко второму столу, рефлекторно закрывая рот и нос. Кайдановский. Сейчас он больше похож на Кайдановского, чем вчера в машине.       — Музжчина, — Рубен опирается на край, — возраст: от пьятдэсьят до шэстдэсьят приблызытэлно.       Кайдановскому — пятьдесят шесть лет.       — Рост срэдный. Телосложэный крэпкый. Эсть и мышцы, — трогает бицепсы, грудь, живот, — и жырок. Косты хорошый, — прощупывает суставы, запястья, колени, лодыжки. — Пэрэломы и вывыхы нэ ощущай.       Я встаю ближе к Рубену, чем к Кайдановскому. Нет запахов. Почему же закрываю рот? Широкие плечи, широкая грудная клетка, ровный живот: нет складок, кожа не свисает. Безволосый, не считая ног и рук. Редкие светлые волосы на ляжках, голенях и предплечьях. Модификации тела делают образ интересным. В голове мысль: «Я вижу голого Кайдановского».       — Метр семьдесят шесть и семьдесят пять килограммов, — оглашает Кайдановский. Он смотрит на труп. Сравнивает с собой, ищет различия. Взгляд пустой, губы плотно сжаты, голос едва слышен. Это страшно — видеть себя на секционном столе.       — Похож на правда, — соглашается Рубен. — Глаза, — открывает веки, — голубой, — Кайдановский сглатывает, кадык дёргается. — Волосы на висках сэдой, на макушька залысина, — вертит голову трупа, — борода ровный, мэншэ сантимэтра. И щэтина, и усы — всо при ньом, — Рубен цокает языком, сболтнул лишнее. У Кайдановского длина бороды вокруг губ отличается от щетины на щеках. — Татуыровка занимай процэнтов сэмдэсьят на всьом тэлэ, — обходит стол, проводит ладонями по трупу. — Лэвый рука от плэча до кисты, — поднимает конечность, показывая внутреннюю сторону: кожа целиком покрыта серой краской, включая подмышку, — лэвый сторона туловища от кльючыца до стопа. Под полотэнцэ тозж тату, — пауза. Татуированный член. — Ягодыцы, спина — полностью сэрый. Какой-то мэлкый татушька на обоих стопах и повторьяюшыйса рысунок на правой сторона тэла.       На сером фоне белые детали, словно вырезанные. Словно серый цвет — это кожа, а чистые участки — татуировки. Над ключицей цветок, на рёбрах кости, на предплечье неизвестная фигура, на внутренней стороне предплечья символ. Это больше походит на символы, чем на фигуры. На ноге их больше. Левая сторона отзеркалена на правую. Что на левой белое — на правой серое. В центре грудной клетки «особое» сердце, символ. Вокруг пупка нечто напоминающее спираль.       Не знаю, как объяснить, что я вижу. Не классические бабочки, драконы и черепа. Фигуры и символы без названий. Татуировка без смысла. Серый ради серого.       — У меня нет татуировок, — признаётся Кайдановский. Я думала, ты удивишь!       — Можно посмотреть спину? — прошу Рубена.       Он показывает жестом, чтобы я встала в начало стола, и приподнимает труп. Серость с белыми вставками от плечей до ягодиц, под шеей маленький треугольник. Кайдановский предпочёл остаться на месте. Он находится в прострации. Рубен кладёт труп и поправляет полотенце на паху. Я ничего не замечаю.       — Интэрэсный соскы, — усмехается под маской. — В правый круглый сэрьга.       Вокруг левого соска татуировка, на правом украшение — вероятно, стальное или серебряное, обычная круглая серёжка.       — Вот тут эшо должны быт сэрьгы, — Рубен обводит правое ухо, — одын, — поворачивает голову, показывает левое, — два прокола в мочка. Зарослы. Когда-то, навэрно, носил.       — У меня нет проколов на теле, — бубнит под нос Кайдановский. — Ни серёжек, ни пирсинга.       Мы не просто осматриваем труп — мы ищем различия.       Меня дико смущают открытые глаза, они не моргают. Как бы я не отводила взгляд, постоянно встречаюсь со стеклянными голубыми. Рубен замечает мою тревожность, поэтому закрывает глаза трупу. Спасибо. Это было необходимо.       — Ротовой полост-т, — раскрывает челюсти. — Всэ зуб на мэсто, — заглядывает внутрь, я слегка наклоняюсь. — Нальот на язык, нальот на зубах, камны, плохой пломба на сэмьорка. Вставных… — стучит по зубам пинцетом.       — А что за налёт? — переспрашиваю.       — От сигарэта, от кофа.       — Вы курите? — поворачиваюсь на Кайдановского. Он коротко кивает.       А я не знала, что ты куришь! А ты, оказывается, куришь! А чего ты мне не говорил? А как ты в поезде курил? Прятался в туалете? Курил, пока я спала? А ты много куришь? Давно? А какие? Блять, а чё так интересно?!       — Ага! Нашоль! Пэрвый рэзэц — имплант. Качэствэнный работа. Как родной. Нэ отличиш.       Верхняя губа Кайдановского натянута, язык обводит передний зуб.       — У Вас тоже? — Кайдановский мотает головой.       Рубен закрывает рот и переходит к осмотру лба:       — Малэнькый ранка на лобу. Похожэ на удар обо чьто-то. Нэт, нэ смэртэлный. Фыгнья. Ударьсья башькой об польку — будэт тож самый.       — Он ударился о руль. При обнаружении голова лежала на руле.       — Нэ дотьягивай до чэрэпно-мозговой.       — После черепно-мозговой травмы люди ещё живут, — умничает Кайдановский. — Я имею в виду серьёзную травму. Этот человек умер не из-за головы.       — Предположения? — прошу продолжения.       — Вскрытие даст ответ. Что под ногтями и в волосах?       Рубен делает шаг влево и берёт руку:       — Чыстый. Никакой грьязь. У тэбья такой жэ ногти. Отросший.       Такие же. Кайдановский не подстригает ногти до конца, потому что они болят, когда пальцы потеют в перчатках. Перчатки. Умерший тоже работал в перчатках?       — На срэдный палэц, — Рубен осматривает правую руку, — бугорок. Знаэтэ, на чьто похож? — обращается ко мне. — У Барсэга такой. Когда Барсэг пишэт, силно сжимай ручька. За школный годы у нэго нормално измэнылсья палэц.       Умерший — правша. Кайдановский рассматривает пальцы правой руки, проводит большим по среднему.       — Нет? — уточняю.       — Я мало пишу, в основном печатаю на компьютере.       Он пишет. Кто пишет в перчатках? Рисунок в файле из бардачка.       Рубен берёт инструментом материал из-под ногтей и отправляет в пробирку. Подобную процедуру проделывает с волосами на голове и бороде.       — Он рисует, — вслух произношу догадку, глядя на труп. — Карандаши, фломастеры… — вожу глазами по серому телу. — Татуировки. Это всё — одна большая татуировка. Он… татуировщик. Перчатки. Тату-мастера работают в перчатках. Вы, — киваю на Кайдановского, — работаете в перчатках, поэтому не подстригаете до конца ногти, не хотите, чтобы они болели.       Я знаю, ведь ты говорил в Мурманске.       — Или он просто не подстриг ногти, — ищешь отличия, не берёшь в расчёт схожесть привычек. — Лучше, — Кайдановский встаёт по правую ногу трупа, — скажи, Рубик, что это такое?       Рахманов обходит меня и принимается изучать пальцы на правой стопе. Большой, указательный и средний есть, а безымянного, мизинца и куска плоти под ними нет.       — Чыкнулы, навэрно. Давно. Зажыло.       У тебя такая же особенность? Почему молчишь? Не отрываешь взгляда от повреждённой стопы и в голове прокручиваешь другую картинку.       — Вскрывай, — голос сипит. — Внешний осмотр ничего не дал. Причина смерти не установлена.       «Бомби», — как говорит современная молодёжь. Рубен убирает полотенце с гениталий. Серый член. Я не преувеличиваю. Половой орган покрыт серой краской. Состояние спокойствия. Эрекция меня бы удивила. Кайдановский тоже смотрит на член и короткие волосы на лобке. Он бреет. Даю руку на отсечение, что делал интимную стрижку на этой неделе. Кайдановский тоже бреет? Глупо спрашивать, неуместно. По выражению лица и так понятно, что у него такой же.       Рубен делает несколько снимков на фотоаппарат и берёт скальпель. Моя первая аутопсия — аутопсия Кайдановского. Достаточно y-образного разреза, чтобы развернуться и уйти в морг. Никаких внутренностей. Я не буду смотреть, как ломают его кости, как из него вытаскивают органы. Никакой аутопсии Кайдановского. Не хочу видеть его мёртвым. Не знаю, сколько продлится процесс, я готова вечность простоять в морге и глядеть на металлические дверцы. Десяток мёртвых не пугает, в отличие от двойника Кайдановского на секционном столе. Пускай обижается на меня, пускай в очередной раз твердит, что оказался прав. Я не убежала из секционной, не переступила порог. Я тихо плачу в морге. Закрываю уши ладонями — не желаю слышать комментарии Рубена «как выглядит печень, сколько весит селезёнка». Не хочу слушать пилу, распиливающую череп! По стенке сползаю на пол и затыкаю рот, чтобы заглушить всхлипы. Половой член — не слишком личное, что можно увидеть у мужчины. Раскрытая грудная клетка и выпотрошенные органы — это личное. С мужчин приятно снимать одежду, но под кожу залезать отвратительно. Ты видел слёзы обиды в Мурманске, я не покажу тебе слёзы печали. Знаю, это не ты сейчас на секционном столе, но видеть тебя мёртвым — невыносимо больно. Зачем придумали смерть? Как управлять мёртвым, если мёртвый — ты?       — Вэ-эС-эС, — говорит Рубен. — Посмотры, сколко кровы. Я на восэмдэсьят процэнт увэрэн, чьто это Вэ-эС-эС.       Я не знаю, что такое ВСС.       — Отправляй на гистологию. В понедельник, первое, чем занимаются гистологи, это изучением органов неизвестного. В понедельник я жду результаты.       Инструменты выполнили свою работу. Рубен бесшумно засовывает органы обратно, соединяет куски туловища и головы, сшивает толстыми нитками.       — Всьо…       Шуршат бахилы по плитке. Дверь секционного зала резко открывается и с грохотом хлопает. Аутопсия закончена, он стойко её вынес от начала до последнего стежка.       Рубен снимает перчатки и очки. Я делаю несколько нерешительных шагов и с огромным страхом оглядываю зашитого человека. Испортили татуировку. Серьгу не вынули из соска.       — Я старалсья здэлат-т всьо аккуратно. Зашыват-т — нэ рэзат-т.       — Что такое «ВСС»? — поднимаю на Рубена опухшие глаза — перед ним мне не стыдно показать последствия внезапной истерики.       — Внэзапный смэрт сэрца.       — Как инфаркт?       — Болээ нэожиданно.       На соседнем столе миска с грязными инструментами и пробирки с кровью и кусочками органов.       — Вы стойко вынэсли пэрвый аутопися. Молодэц, Эва Алэксандровна, — первую и последнюю.       — Как Кайдановский?       Рубен пожимает плечами и снимает маску с шапкой — причёска и борода мокрые.       — Никак. Эсли чэсно, я тож никак. Нэ составэтэ мнэ компаный выпыт чай?       — Я в долгу перед Вами.       Рубен отвозит труп в морг. На столе с одеждой умершего не хватает кожаного браслетика. Органы для исследований мы ставим на отдельную полку в холодильник. Рубен закрывает на ключ «Секционный зал № 1». В коридоре перед носом проносится Кайдановский, не пробегает, а проходит широким шагом. В одной руке шапка с халатом, другая сжата в кулак. Каблуки ботинок стучат по паркету. Кайдановский направляется в кабинет. В той стороне, откуда он вышел, — туалет.       Мы договорились, что я поставлю чайник, а Рубен умоется после аутопсии, но одной в кабинет идти страшно.       Окно наполовину открыто, белый халат комом валяется в углу у рабочего места, туда же, вероятно, запустил и шапку, бахилы разбросаны по полу, очки в разложенном виде на столе. Кайдановский на стуле для посетителей: спина согнута, поддерживает опущенную голову, пиджак распахнут, галстук расслаблен. Перебирает кожаный браслетик.       Стадия «принятия».       — Я у…но…нн…й.