Управление мёртвыми. Дело № п/п 2

      Кайдановский забрал машину и улитку — так сказал Рубен, когда мы созвонились после обеда. Енот не обрадовал, Ваан не разговорила, а маленькие дети Рахмановых не растопили ледяное сердце. Чему удивляться?       Сегодня воскресенье. Десять вечера. Затяжные выходные закончатся через два часа. Новый год начинается невероятно дерьмово. Не для меня. Но мне дерьмово. Не из-за информации, которую необходимо скрыть от Кайдановского, а от ситуации в целом. За ужином говорю матери: «Как бы мне хотелось быть единственным ребёнком в семье». За столом дура, на дуру пялятся пять человек. В двухкомнатной квартире живёт слишком много людей. Мне не место в семье. Лучше уйти самой, чем ждать, когда тебя выгонят, или доводить конфликты до ситуации, когда придётся уйти «прямо сейчас», потому что другого выбора нет.       Дважды на телефон звонит неизвестный номер. Дважды за минуту. Настырный. Люди в десять вечера перестают быть нужными. Я живу с мамой в одной комнате, остальные — во второй. Слава — военный, Денис — инженер, Матвей — спортсмен, Вера — жена Славы. Пожалуйста, разведитесь в этому году, потому что каждодневную ругань слушать невозможно. Три взрослых бугая живут с мамой! Почему они не хотят съехать?! Впридачу чужая жёнушка постоянно топчется у холодильника и смотрит телевизор на кухне. Хотя бы раз Вера заплатила за электричество? А за мной очень любит следить, сколько я торчу в ванне — записывает в тетрадочку. Всем насрать на меня. Лучше уйти и жить своей жизнью вдали от родственников.       Звонок в домофон. Очередная шлюшка Матвея. Красавчик фитнесс-тренер завтра выходит на работу. Жирухи всегда выбирают симпатичных тренеров. Брат ненавидит толстых людей в обтягивающих одеждах и обожает своё тело.       — Ева! — кричит Матвей из коридора. — Это тебя!       Кто ещё меня?       Забираю у Матвея трубку домофона:       — Алло?       — Какая ты непонятливая! — раздражительно.       Мать твою, Арман. У него есть всё на меня: и номер телефона, и адрес.       — Что тебе нужно? — спрашиваю тихо.       — Я привёз шаурму.       Обосраться! Не в прямом смысле.       — Арман, я… я питаюсь не только шаурмой. Слишком много её за последние дни.       — Вчерашняя была с привкусом горечи. Я подумал, так неправильно, поэтому купил самую вкусную шаурму. Тебе понравится, Ев. Она не остыла, пока я ехал. Печка работала на максимум, — Арман хрустит в домофон. — Я и себе взял. Уже начал. В одиночку скучно. Схаваем вместе?       — Арман, я не выйду к тебе. Нам не следует общаться в таком формате.       — Ев, я — мудозвон. Знаю. Пусти меня в подъезд, я хочу съесть шаурму в тепле. На улице холодрыга.       — Ешь в машине.       — А твоя? Две не осилю. Ты же понимаешь, зачем я приехал.       — Встречаемся на шестом этаже, на лестнице.       Я живу на седьмом, но Слава часто выходит из квартиры покурить. Надеваю растянутый кардиган на футболку, засовываю ноги в тапки, кладу телефон в карман. Спускаюсь на этаж ниже и натыкаюсь на поднимающегося Армана. Предпочитает ходить пешком, а не пользоваться лифтом.       — Какая ты прикольная в этих штанишках! — в одной руке две шаурмы: целая и начатая, в другой две бутылки.       — А это зачем? — киваю на пиво.       — К шаурме, — протягивает завёрнутую. — Твоя. Я попросил добавить сыр, грибы, двойную порцию мяса и лука. Морковки по-корейски в ней нет.       Да ты ещё та кимчи!       — Не боишься, что дпс-ники остановят Пунто и увидят пьяного водителя? — забираю шаурму.       — Оно безалкогольное. А тебе, — Арман подносит мне под нос бутылку, — с яблочком.       Я опускаюсь на ступеньку, ставлю стеклянную бутылку между ног и развязываю целлофановый пакетик. Арман расстёгивает куртку и присаживается слева. Пахнет мясом, соусом и морозом. От Армана вкусно пахнет. В моей шаурме начинки до отвала. Она гораздо аппетитнее кафешной. Я зажимаю бутылку ляжками, чтобы открыть.       — Погоди, — Арман кладёт ладонь на горлышко и загибает крышку перстнями. — Теперь пей.       Сладкое. Не горчит. Ощущаются яблоки. Вроде пиво, а вроде сок. Два глотка — хорошо, а раньше было дерьмово. Арман следит за мной, медленно пережёвывая овощи с мясом.       — Вкусное?       — Сто лет не пила пиво. Не помню, когда последний раз сидела в падике.       — Любая штука с лёгкостью превращается в привычку. Я согласен приезжать к тебе пить пиво в падике. Ты ешь самсу или чебуреки? Сколько салфеток брать при покупке? Много? Я — свинья, когда ем. Думаешь, на двоих хватит одной курицы гриль?       Это подкат? Это даже не флирт. Он подкатывает ко мне? Что за подъездная романтика? Не надо говорить, что Арман проявляет ко мне обычные чувства и из вежливости приехал не с пустыми руками. Что между нами? Он заговаривает зубы — я ведусь. Он звонит — я открываю. Я пью пиво и ем шаурму в компании молодого человека. Он не пригласил на свидание, а приехал, чтобы посидеть на ступеньке в подъезде. Не говорите, что это нормальное поведение. Я не настолько дура, что не отличаю вежливость от внимания. Не все парни такие чувственные, как Арман. У Армана противоречивые чувства.       Мне плевать, как я выгляжу со стороны. У меня большой рот и вкусная шаурма с двойной порцией мяса. Армана забавляет моё поведение. Соус капает на ступеньки. Свинья. Я привыкла. Он громко чавкает и посмеивается. Меня не напрягает.       — Что у тебя на штанах? — Арман показывает на мою недавнюю покупку с Wildberries. — Это лапочки?       Чёрные трикотажные штаны с розовыми собачьими следами.       — Да.       — Клёвые. А почему ты делаешь пучок, а не тюльку аккуратную? Я видел людей с выбритыми висками и тюльками из длинных волос.       — Нравится пучок. Мне так удобнее.       — Злюка ты, — хлюпает соусом и отворачивается. Косится: — Красивая, но злюка.       — Не говори так, — отпиваю яблочное пиво.       — Обзывать злюкой?       — Называть красивой.       — Почему? — Арман вскидывает брови и вместе с лавашем прикусывает пакет.       — Потому что внешность — ничто. Парни всем девушкам говорят, что они красивые, даже некрасивым. Говорят на первой встрече. Мы виделись дважды…       — Я понял, для тебя «красивая» означает: «Я тебя притащу домой и трахну, потому что сиськи ничё такие, и бёдра соблазнительные, но меня больше интересует твоя бритая киска». Ну его, эти слова. Девки всегда слышат, чего парни не произносят. Они просят комплименты и приятные словечки, а подозревают, что их рассматривают для секса. А если я скажу: «Ты симпатичная». Что это означает? «Я бы всунул в рот»?       — Да, ты не умеешь общаться, я тебя раскусила, — шуршу пакетом, двигаю шаурму.       — С Кайдановским приятнее разговаривать, чем со мной. Привезёт ли он тебе пивка в десять вечера?       — Не привезёт, — он отведёт в столовку и накормит обедом. Прогоняю из головы взрослую заботу. — Не понимаю твою реакцию на рабочие отношения. Ревнуешь?       — Угу. Ты предпочитаешь взрослых и умных дяденек. Чем я хуже? Я такой же! — вскидывает подбородок.       — И сколько тебе годиков, взрослый дяденька?       — Двадцать девять. Недостаточно взрослый? — Арман доедает шаурму, вытирает рот салфетками и бросает целлофановый пакет на первый этаж. Воспитание на высоте. Если что, я его не знаю.       — А я думала, не более двадцати двух. Хорошо сохранился. Свеженьким, как шаурма. Молоденький, как яблочки в пиве.       Последний кусок шаурмы. Арман забирает у меня из рук пакет с салфетками, проделывает ту же штуку — кидает вниз. Повторяю, я не с ним.       — Прости, я не умею вести себя с девушками. Я не кадрюсь. Хочу быть… — встряхивает бутылку пива, — приятелями, что ли. Если перегибаю палку, говори прямо. Я отступлю. Я просто уйду и не забуду тебя.       Бутылка яблочного пива у меня между ног. Арман чокается горлышком и выпивает. Подъездные посиделки. Странно, мне по душе такое. Начало 00-х было так давно. Мы потеряли чудесное время. Лёгкое и беззаботное. Лифт едет с первого этажа и останавливается на четвёртом. Кто-то возвращается домой с работы, кто-то придаётся подъездной романтике.       Арман держит полупустую бутылку за горлышко двумя пальцами:       — Завтра я еду хоронить друга, — взгляд на нижних ступеньках. — Поедешь со мной?       — Вдалеке постоять или рядышком с тобой?       — Лучше рядышком, — глоток.       — Всё готово к похоронам?       — Угу. Мария выбрала для Рогволда джинсы и рубашку с кедами. Рогволд предпочитал обычный стиль одежды, не заморачиваться по поводу шмоток и внешнего вида. Я заберу вещи, в которых он умер.       — Не найдёшь браслетик. Кайдановский забрал после аутопсии.       — Это хорошо, — кивает дважды. — Он чувствует. Холодильник размораживается.       Главное — не ломайся.       — Что он почувствует, когда увидит результаты ДНК? — ставлю пустую бутылку к стене и обхватываю голени.       — Какую музыку ты слушаешь? — Арман неожиданно меняет тему.       — Никакую. Я спокойно отношусь к музыке.       — Ну типа, а любимый исполнитель или группа есть? По кому фанатеешь? От какой песни у тебя бегут мурашки?       — Не имею такого.       — Скучная ты, Ев. Скучно живёшь. Нет в твоей жизни искринки.       — Да куда уж мне до тебя, атомная бомба.       — Его брат мёртв и похоронен, — звучит ответ на вопрос про ДНК. — Это будет «принятием». Что делать, когда уже ничего нельзя сделать? — Арман крутит бутылку. — Ничего. «Смирение». Кайдановский умный, взрослый. Пиздец сложно переносить в… в пожилом возрасте. После пятидесяти наступает мудрость, после семидесяти — шизанутость. У Кайдановского в запасе четырнадцать лет. Он подарит их семье, что вскоре обретёт. Потери колоссальные. Награда — счастье, о котором мечтаешь всю жизнь.       — Кайдановский не заменит место Рогволда.       — Нет. Ни в коем случае. Он сам решит, кем станет Марии и Ване.       Внезапно обрести семью в пятьдесят шесть лет. Жену и сына. Кайдановский так не сделает — не придёт на готовое.       — Ты с ним вчера и сегодня не общалась? Язычком своим не выдала наш разговорчик?       — У меня короткий язычок, в отличие от некоторых. Мы не общаемся. У Кайдановского телефон сломался.       — И ты расстроена, — Арман ударяет коленкой по моей. — Я не про телефон.       Есть люди, которые не приемлют жалость. Есть Кайдановский, которого я не знаю, как пожалеть. Сострадание будет необходимо уже во вторник. Завтра наступит злоба. Он предлагал мне помощь по дороге из Мурманска в Москву. Я его отталкивала. Он смирился с моим поганым характером. Во вторник Кайдановский меня не оттолкнёт, потому что я не знаю, как вылечить его болезнь.       — Арман, прислушайся к совету: заведи девушку. У тебя яйца звенят, как у мудозвона.       — А мне она не нужна, — он ставит бутылку и облокачивается на ступеньку повыше. — Сейчас мне нужна ты.       — Мудозвоны не привлекают.       — Нужна, — Арман закатывает глаза, — не в качестве девушки, а… короче, Рахманов же завтра утром в институте?       — Да.       — Наберёшь ему сейчас? Он вроде как парень пылкий, а я не совсем следователь. И вмазать могу толстяку, и спиздить труп. Понимаешь, да? Я на труповозке приеду — липовой. Хочу, чтобы всё выглядело достоверно для Кайдановского.       — Его завтра не будет утром.       — Но он приедет позже, когда я увезу Рогволда. Мне необходим Рахманов, Ев. Дополнительный игрок. Его задача — подыграть.       — Ты окружаешь себя людьми, которые знают о Кайдановском больше, чем он сам о себе.       — Именно. Отстойно, когда другие знают больше, чем ты. Пора побывать в шкуре простолюдина.       — Рубен — мой друг. Если Кайдановского очень сложно назвать другом, то Рахманов, определённо, мне ближе. Он прост в понимании.       — Умным людям сложно понять простых. Они им доверяют. Позвони сейчас Рахманову и предупреди обо мне.       — И что мне с этого будет? — прислоняюсь спиной к стене.       — Выгоду сейчас невыгодно искать. Ситуация не позволяет. Давай, Ев, — Арман дёргает за коленку, — набери армяшку. Попе холодно сидеть на камне.       Рахманов меня убьёт.       — Толко попробуйтэ сказат-т, чьто вэзьотэ трэтий Кайдановский! Эвочка Алэксандровичка, я нэ вынэсу!       — Рубен Ив… — Арман включает на моём телефоне громкую связь и кладёт между нами, просит нервным жестом и выпученными глазами, чтобы я продолжала. — Рубен Иванович, завтра утром приедет следователь и заберёт Рог… — какой Рогволд? С ума сошла называть имя?! — заберёт умершего с татуировкой. Отдайте его, пожалуйста.       — Э-э! Пахнэт нэприатносты! А Эдь? Он жэ убьот мэнья, когда узнай, чьто я бэз э-его вэдома отдал э-его возьможьного… э-э… родстэвэнника.       — Рубен, не убьёт, — встревает в разговор Арман, наклоняясь к телефону. — Я — тот самый следователь, который приедет за трупом. Отдай его и все бумаги на подпись. Тебе ничего не будет. Я ответственен за труп, как только он покинет институт. А ты для этого сделаешь всё по правилам. Твою мать, я показал корочку, ты выполнил мой приказ. Окей?       — Э-э! Гдэ Эвочка?!       — Я тут, Рубен Иванович.       — Чьто это? Чьто это? Мнэ пльясат-т под ваш дудку?! Чьто вы задумалы?       — Рубен, твой Эдь скрывал усыновление. Скрой и ты выполнение чужой просьбы.       — Эдь — мой друг шэснацат лэт. А Вас, молодой слэдоватэл, я нэ знай шэснацат лэт. На друзэй нэ обижаюца, на старого пнья нэ обижаюца.       — Рубен, для тебя я — Армен, и завтра ты отдашь мне брата-близнеца Кайдановского. После — пизди ему, как на рынке. Впаривай клубнику по охуенной цене. Я всё сказал!       Арман сбрасывает вызов, закидывает ногу на ногу и трясёт стопой в мартинсе.       — С армяшками только так говорить надо.       — Невоспитанный, некультурный… — злюсь.       — Да-да-да-да, — показывает кистью рот. — Ев, я выполняю свою работу. Выполняй и ты свою — забей на меня болт, но не вставляй.       — Из-за тебя мне теперь просить прощения у Рубена.       — Ну проси! Ты же любишь подлизывать судмедэкспертам.       Ты никогда у меня не подлижешь. Арман резко меняется в лице. Теряет интерес. Запрокидывает голову, садится лицом ко мне, спиной к перилам, поджимает ноги. Вспышка прошла, наступила прострация.       — Ты и на Рахманова рыл?       — Угу, — кивает подбородком. — Совсем чуть-чуть. Кто он, что он, сколько лет знаком с Кайдановским. Не вдавался в подробности. Не интересовал.       — В его биографии мелькало имя С… — как звали? — Су… Сурен? Сиран?       — Хер знает. Армянское имя. Родственник? У него много детей.       — Нет, детей иначе зовут.       — Значит, других детей, — пожимает плечами. — Тебе найти инфу? Так лень, Ев, — морщится, как хорёк, тужится и рыгает. — Заебись пивко с шаурмой, — стучит по животу.       Достаточно информации от вне. Не желаю становиться Арманом и пользоваться его услугами. Обходить людей, знать о них всё.       — У вас в квартире прописано три мужика. Как с ними живётся?       Я и мама тоже прописаны. Замечательно живётся! В тесноте, да не в обиде.       — Кто ты, Арман? — заглядываю в глубокие глаза, где ничего, кроме пустоты.       — Я — Петер из «Реальных упырей», а хотелось быть Виаго.       «Фладислав у нас уже немолодой».       — Тайка Вайтити — красавчик в этом фильме.       — Виаго милый, забавный и любит старушку, — Арман смотрит на кусок стены у правого уха. — Виаго в конце фильма превращает в вампира любимую старушку. Хочу быть Виаго. Милым, забавным и… — вздыхает со смешком. — Ладно, Ев, я поеду. Жопа замёрзла сидеть на ступеньке.       Арман поднимается, держась за перила, и забирает пустые бутылки из-под пива.       — Позвонишь мне завтра после похорон? — если смотреть на Армана снизу вверх, он кажется высоким, мощным и чуточку красивым.       — Обязательно. Херово, когда не перезванивают, — он спускается на пару ступенек. — Давай тогда.       — Давай, — обнимаю себя руками.       — Покедова! — Арман машет окольцованной кистью на бегу.       — Покасики.       Чёрные мартинсы стучат по лестнице. Подъездная романтика от корейского сыщика. Мечтаю о чебуреке. Арман хочет быть милым и добрым. Арман хочет любить.       — Блять, собаку опять не выгулял! — доносится с нижних этажей.       Видит, как танцует на песке,       Тот, кто от тоски на волоске       Пойманный в сети.