Управление мёртвыми. Дело № п/п 2

      Собирать деньги на приёмную комиссию для сдачи дипломов! Накрывать столы студентам после сдачи дипломов! Ленточки выпускников! «Последний звонок»! Вы в своём уме?! Они не дети! Им по двадцать четыре года, а не по восемнадцать! Я не буду этим заниматься! Взрослые! Сами всё сделают! И столы накроют, и выпустятся! Мне ещё… мне ещё подготавливать их отметки для дипломов! Собрать все отметки за шесть лет двадцати трёх человек! Двадцать три зачётки полностью переписать на один документ! А потом сверять со студентами всё ли правильно: нет ли ошибки или пересдача не учтена. Когда?! Когда мне это делать?! У меня работа! У меня пары! У меня улитка! Нет! Нет! Я не хочу быть куратором! Заберите детей!       За пару я успел подготовить ватные листы для общей таблицы с отметками. К маю заполню! Она настолько огромная, что не помещается на моём столе — пришлось переставить стол Стаса. А сам Лета что будет делать? Он тоже куратор, ему тоже велено заполнять такую же таблицу для своих студентов. Где Лета?! Большая перемена идёт, а он до сих пор не спустился с пятого этажа. Кабинет на пятом этаже! Вот и заполняй огромную таблицу на своих студентов в лаборантской! И Спирицину попроси помочь! А мне кого попросить помочь? К чёрту! Семестр только начался! Времени навалом! Начнём… потом. Садимся на диету не сегодня.       — Эдуард Карлович, — Кирилл стучится в открытую дверь кафедры, — а, Вы заняты.       Пихаю три склеенных ватмана за шкаф. Работаю!       — Что хотел? Справку?       — Нет, не справку. Хотел… хотел поговорить на серьёзную тему.       Халат застёгнут на все пуговицы, ноги в обычных джинсах, а не в дудках, как всегда, волосы зачёсаны набок, воротничок футболки-поло, белые кеды — белые, а не песочного цвета. Через полгода Кирилл станет врачом. Примеряет новый образ? В начале прошлого семестра он выглядел менее опрятно. В общей беседе в WhatsApp’е периодически проскальзывают сообщения по типу: «Кирилл+Таня». Кажется, студенты встречаются.       — На серьёзную тему? — достаю из тумбочки Стаса пакет с печеньем, съедаю одну. — Насколько серьёзную? У неё есть диапазон? Кирилл, извини, обсуждать предстоящий майский дурдом я не готов. До сих пор не отошёл после утреннего собрания.       — Нет, я… я хотел поговорить не про май и не про июнь, а про дальнейшее…       — Не понимаю, — мотаю головой.       Сажусь за двойной стол с пакетом печенья. Кириллу не предлагаю присоединиться. Зачем ему сидеть, засиживаться? Вон, стулья для посетителей расставлены по углам. Кирилл проходит на кафедру и встаёт рядом со мной, пальцы нервно перебирают крючок рюкзака.       — Эдуард Карлович, я тут думал… долго думал… — ты вроде не из тех, кто задумывается, размышляет и долго думает. — Шестой курс заканчивается, а я не знаю, кем быть.       — Бывает. Обухов тоже не знает, кем быть. Поликлиника — отличный вариант для тех, кто не знает, кем быть. Дежурный врач — тоже врач.       — Я не хочу такого… не хочу быть терапевтом. Я не хочу работать с живыми.       Стоп. На что ты намекаешь?       — Продолжай, — третья печенька не утоляет любопытство.       — Я хочу быть судебно-медицинским экспертом, — Кирилл смотрит мне в глаза, в которых читает страх и неуверенность.       — И долго думал?       — Больше двух месяцев.       — Почему именно эта специализация?       — Хочу быть серьёзным человеком. Хочу быть настоящим доктором. Да, меня затащили в мед родители, я был абсолютно не рад поступлению. Учился кое-как, ленился. Друзья говорят, у меня хорошая голова на плечах. Есть неплохие знания, но их перекрывают лень и безалаберность. Эдуард Карлович, я шесть лет проторчал в медицинском. Шесть… Жалко их… профукать. Мне нравится, что Вы делаете. Да, в первый раз было страшно и… тошнило немного, но мне нравится посещать Ваши пары и изучать судебную медицину. Когда Вы что-то рассказываете, я постоянно вспоминаю, что знаю это. Ну, то есть… знания. Я понимаю, о чём Вы говорите, когда по кусочкам складываете смерть. Мне не интересно посвящать себя только одной болезни, хочется знать многое, сталкиваться с непонятным на первый взгляд. Это как пазл… собирать картинки по кусочкам. Кому-то не хватает веселья и безбашенности в жизни, а мне — серьёзности.       — Кирилл, — кладу очки на стол, — пары по судебной медицине в университете — это не то же самое, что и работать экспертом. Это очень сложно. Мёртвые высасывают из тебя жизнь. Поверь, я знаю, о чём говорю. Сейчас, когда тебе — двадцать четыре, ты можешь мечтать и воображать, какая прекрасная профессия — судмедэксперт. Пять лет, Кирилл, и тебя подменяют. Ты становишься таким же, как те, кто лежит на полках в морге. Представления иллюзорны, деньги мнимо большие. Работа физически и эмоционально сложная. Авторитет? Ну в подворотне соседским ребятам и бывшим одноклассникам похвастайся. Они удивятся и зададут вопросы о вскрытии. Такая перспектива.       Скажи мне кто-нибудь подобное тридцать лет назад, я бы задумался о профессии. Выбрал бы кардиологию: спасал людей и не страдал. Не надел на запястье кожаный браслет.       — У тебя есть альтернатива? Всегда под рукой запасной план.       — Нет, Эдуард Карлович.       — А родители не помогают определиться? Друзья? Девушка? — последнее произношу осторожно, потому что вдруг Таня не его девушка.       — Таня, — Кирилл тупит взгляд и преступает с ноги на ноги, — первые несколько минут была очень удивлена, но потом одобрила мою затею и поддержала. Она сказала, что судебная медицина мне подходит, подходит моему характеру.       Наивные. Не характер выбирает профессию, не темперамент. Случай. Судьба. Знания не правят судебной медициной. Обухов умный, но в секционном зале ему делать нечего.       — Какая у тебя тема диплома?       — Никакая, — шепчет и отводит глаза на маркерную доску.       — Ты ещё не получил?       — У меня нет диплома. Я его не пишу. Не знаю, о чём писать.       — К вопросу об определённости и ответственности. Кирилл, диплом — это не шутки. Если ты сейчас халатно относишься к выпускной работе, то в профессии подобное не прощается. Амбиции, высокое самомнение — хорошо. Хорошо с живыми, но не с мёртвыми. Мёртвые ценят другие качества в людях.       — Значит, мне лучше не соваться в судебную медицину? Единственный вариант для меня — поликлиника и разговоры с бабками, выписывая им рецепты?       — Кирилл, — тру переносицу, — почему из крайности в крайность? Определись для начала в себе, а потом уже с остальным.       — Я хочу писать диплом по судебной медицине, — уверенно произносит. — Это и будет началом. Да, хочу писать диплом по «судебке». Вы поможете мне, или лучше обратиться к Станиславу Валерьевичу?       У меня Женя из параллели! У Стаса трое дипломников. Поздно. Время потеряно. Никому из преподавателей не нужен студент, который за четыре месяца до предзащиты только тему берёт.       — Я делаю это ради Тани, — тихо признаётся. — Она умная, воспитанная, скромная. Рядом с ней должен быть сильный духом парень, а не раздолбай. Я хочу, чтобы она гордилась мной. Дайте мне шанс, Эдуард Карлович. Я восхищаюсь Таней. Дайте шанс ей гордиться му… будущим мужем.       — Мужем? — вскидываю брови.       — Я голову потерял. Таня делает меня лучше.       Что правда, то правда. Кирилл хотя бы перестал забывать шапки, да и халат всегда чистый и выглаженный. Пускай женятся, заводят детей и радуются быть врачами. После выпуска я о них забуду, как и они обо мне.       — Я подумаю, — надеваю очки. — У Лета ты точно не будешь писать, тебя я точно не возьму — исключено.       — Но в универе только два судебных медика.       — Ищи альтернативу. Горишь желанием писать диплом о смерти — возьми болячку и припиши ей смерть. Думай, Кирилл. Потому что после того, как ты станешь судмедэкспертом, о себе не получится думать. Ни о себе, ни о Тане. Либо ты — хороший муж и отец, либо — судмедэксперт. На двух стульях не усидишь.       Бешеный Лета влетает на кафедру:       — Эдик, какого хрена мне звонят из салона по ремонту мобильных?! — трясёт телефоном.       Халат распахнут, голубая рубашка на груди мятая, ремень торчит из шлёвок. Очки хотя бы прямо на носу сидят.       — А что у тебя с причёской? — прищуриваюсь.       — Э, я, наверное, пойду, — Кирилл разворачивается к выходу. — Извините, Эдуард Карлович.       Волнистые волосы выглядят как грива. Подобный объём ни один мужской шампунь не придаёт.       — У меня был секс в лаборантской, — шепчет Стас, закатывая глаза. — Какого чёрта ты дал мастеру мой номер?! — замечает соединённые столы. — А что сделал с кафедрой?!       — Что сказал мастер? — завязываю пакет, убираю на угол.       — Телефон готов, можно забирать.       Неподалёку от университета салон по ремонту телефонов. Утром я отдал мастеру айфон. Подумал, пока отведу пары, сенсор починят. Правильно подумал.       — Она у тебя на голове скакала? — беру из шкафа пиджак и снимаю халат.       — Какая разница… Эдик, зачем лезешь в наш с Наташей секс?       — В зеркало почаще смотрись, в порядок приводи себя. Судебный медик под эйфорией в университете выглядит довольно подозрительным.       — Ладно, ты прав, — Стас приглаживает волосы. — Мы слегка увлеклись, — не задыхается, голос нормализуется. — Я сломал ручку кресла, — сломай половой орган! — А что со столами?       — Я делал таблицу. Ты делаешь таблицу в лаборантской. Мы — кураторы, Стас.       Пальто, портфель, ключи от машины. Рабочий день на сегодня закончен.       — Пойдём покурим? До звонка полно времени. А зачем тебе портфель?       — Ага, после секса люди обычно курят, — поправляю ворот пальто. — Вот иди и кури со Спирициной. Я поехал за телефоном и на вторую работу.       — Что же ты не бросил курить, как бросил секс? — кидает в спину.       — Я всё слышал.       Рубен не отвечает. Тоже телефон сломался? Не отвлекается от обеденного перерыва? Я приезжаю в институт в половину второго.       — Зин, привет. Рубик на месте?       — Здрасьте, Эдуард Карлович, Рубен Иванович…       Она не успевает договорить, я бегу в кабинет. Пусто. Окна закрыты. Телефон на столе. Рядом со столом Рубена висит список «секционных работ». Скольких он уже вскрыл?! Оставляю сумку на стуле.       — Рубен Иванович во втором зале, — предупреждает Зина в коридоре.       Врываюсь в секционную: вскрытый труп на пятом столе и Рубен в крови.       — Сэрцэ, сэлэзьонка, почька раз, почька два — всьо эсть, — говорит в диктофон. Справляется без меня, выкручивается из ситуации. Рубен замечает вошедшего. — Э-э! Чьто дэлай здэсь в вэрхний одэжда?! Пошьоль вон!       — Результаты пришли? — спрашиваю с придыханием.       — Какой рэзултат-т?! — да диктофон выключи! Зачем в него-то кричишь!       — По татуированному меня.       — Иды отсудава! Ты мэшай мнэ работат-т!       — Рубик, результаты! Сейчас они важны!       Рубен выходит со мной в коридор. Я в костюме, он в кровавой экипировке.       — Как я и говорыл, — оттягивает под подбородок маску, грязные перчатки пачкают материал. — Вэ-эС-эС подтвэрдилос-с. У нэго обнаружыл мэлкый пэрэбой в сэрцэ. В послэдний часы пэрэд смэрть он многа нэрвничал. Всэ осталный орган в норма, оноситэлно. Хронычэский нэт. Обычный мужык, у которого остановилос-с сэрцэ. Ничиво кримыналный. Сам умэр.       Он так перенервничал, что сердце не выдержало. Он так хотел увидеть меня.       — Значит… можно оформлять смерть. Результаты гистологии у нас есть. Опираемся на них, потому что на аутопсии ничего не записывали на диктофон.       — Смэрть ужо оформлэн. Труп увэзлы.       — Как увезли?! — ору на весь коридор. — Кто увёз?! Куда?!       — Э-э, — Рубен отстраняется, — от твой крык трупы в моргэ ожыват-т! Чьто орьошь? Утром приэхалы за трупом. Я подготовыл бумагы и…       — Какие бумаги?! — хватаю за лямку фартука. — Какие бумаги ты подготовил, если по-русски писать не умеешь?!       — Польный отчьот. Свидэтэлство о смэрть. Чьто мы обычно дэлай при выпыска трупа.       — Что ты лепешь мне чушь?! — впечатываю его в железную дверь секционного зала. — Отчёт и свидетельство с ошибками?! Ты понимаешь, что такие документы недействительны?!       — Бэз, бэз ошьибок. Я старалсья. Я… — водит взглядом по галстуку, — обманыват-т тэбья. Мочь пэчатат и писат бэз ошьибок по-руззкы. Просто мнэ лэн.       Я отпускаю Рубена и отхожу назад сгорбившись:       — Кто приехал за трупом? — связки покрываются льдом. — Кому ты его отдал?       — Законный прэдставитэл.       Удар по железной двери. Я не чувствую руку, не чувствую боли. Рубен шарахается от моей выходки.       — Какой законный представитель?! Мы отдаём трупы родственникам!       — Вы убиваете друг друга? — обеспокоенная Зина в секционном коридоре. — Рубен Иванович, Вас или Вы? Не понимаю по наличию крови на фартуке и перчатках.       — Зиначка, всьо в порьядок, — Рубен выдавливает улыбку. — У нас всьо харошо.       Зина уходит, чавкая жвачкой.       Я отталкиваю Рубена от двери — остался след от кулака? — и вхожу в секционный зал. Налево. Морг. Мне туда. Первая полка — не тот. Вторая полка — женщина.       — Чьто ты? Чьто ты дэлай? — Рубен мельтешит за спиной.       Третья полка — мужчина. Все вскрытые. Работы у Рахманова было много с утра. Четвёртая полка — женщина, не вскрывали.       — Эдь, Эдь, ты пэрэгибай пальку. Мала того, чьто в нэподобающый одэжда и трьясьошь волосьонкы на висках, так трэвожиш мьортвый.       Я ищу себя.       Пятая полка. Шестая. Его нет. Его забрали.       Оборачиваюсь на Рубена: боится, глаза карие вылупил.       — Пойдём-ка, — схватив за шиворот, тащу из секционного зала.       Кабинет. Окна закрыты. Жарко. Мне дико жарко. Толкаю Рубена в отвратительно грязной экипировке в кресло за столом.       — Покажи-ка мне документы.       — Какой докумэнты? У мэнья вскрытый на столь осталсья!       — Ксерокопии. Мы всегда ксерим свидетельства о смерти и отчёты. Покажи их сейчас. Ты же отксерил?       Он кивает на папки в подставке:       — Красный папка. Открой. Нэ хочу-у пачкат-т.       Ставлю руки на стол и нависаю над документами в файле. В отчёте о вскрытии органы описаны правильно: нет «почька», «пэчэн», «сэрцэ». Грамотно. Печати, подписи. Расшифровка подписи: «Рахманов Р. И.» Это не почерк Рубена. Графа для имени умершего не заполнена. Перед получением тела от судебно-медицинского эксперта родственник предоставляет свидетельство родства и паспорт. У него нет родственников. За ним приехал не родственник. Ксерокопия паспорта: Аматов Арман Григорьевич. Ксерокопия удостоверения: Аматов Арман Григорьевич. Законный представитель умершего. В списке о перемещении тела подпись Аматова.       Перемещаю глаза с документов на Рубена:       — Что ты сделал за моей спиной? — горло стучит от обиды.       Он теряется, елозит в кресле, высоко поднимая локти, чтобы не испачкать мебель кровью и выделениями.       — Эдь, я всьо сдэлал, как полозжэно. Всьо отксэрокопыл. Я правилно подготовыл бумагы, а я нэ лублу это дэлат.       — Она тебе помогла? — не узнаю свой голос. Не обижен, предан.       — Кто? — фальшивое удивление.       — Евочка, — произношу мягко, словно влюблён в неё. — Евочка Александровичка.       — Профайлэр? Нэт. Я послэдный раз видэл э-ео в суббот-та с тобой. Мы нэ созванивалыс. При чом тут она? — смотрит на стол. — Эдь, твой рука…       Костяшки красные, тыльная сторона ладони чернеет, небольшие кровоподтёки. Пальцами шевелю — кисть не сломана. Я с такой силой ударил по железной двери секционной, что травмировал себя. А вот и боль пришла. Судорога от кончиков пальцев до середины предплечья, тупые уколы в ладонь. Часы на запястье тикают. Рубену помогла Зина? Ева? Кто из них? Кто прячется у меня за спиной? Почему перед глазами улыбается наглая рожа Аматова?       — Зачем Аматову труп?       — Чьтобы похоронит-т. Он сказаль, чьто мьортвому нэ мэсто рьядом с жывым.       Когда похороны? Сегодня? Завтра? Куда он повёз труп? В другой морг? На кладбище? Отпевать? Одеть, загримировать. Кто этим занимается? Почему Аматов вцепился именно в этот труп?!       Завтра результаты ДНК-теста. Возможно, завтра я узнаю, что не похоронил брата-близнеца.