Управление мёртвыми. Дело № п/п 2

      Необъяснимая фигня творится третий день подряд — я просыпаю будильник. Хорошо, живу в относительной близости к университету, но всё равно меня бесит приходящий раз в полчаса автобус! Десять минут до начала пары. Я бегу по скользкому асфальту и…       Падаю на жопу! Сука! Кажется, сломал копчик. Как назло в курилке никого нет. Хотя, это хорошо, потому что никто не видел, как я наебнулся! Портфель в стороне, сигарета в пальцах — сигарете в пальцах пришла пизда. Пизда пришла мне — я не в состоянии самостоятельно подняться.       — Живы? — надо мной склоняется лицо в очках. Круглая чёрная оправа, небритость вокруг рта. Не-е-т. — Вы можете подняться?       «Вы можете подняться?» — интонация повторно ломает копчик. «Жорик». Георгий Альбертович. Тоже опаздываешь?       — Ногами и руками можете пошевелить? — он поглядывает на половинку сигареты. — Не дай бог спину сломали.       — Не… сломал, — двигаю пальцами, выкидываю сигарету — покурили.       — Я помогу подняться.       Ну почему ты?! Почему не бабка какая-нибудь?! Я понимаю, что она бы меня не подняла, а завалилась вместе со мной! Но почему так-то?!       «Жорик» берёт за руку и подхватывает под спину. Аккуратно, будто прощупывая больно ли мне. Сам-то стоит уверенно на льду на тоненьких ножках в классических ботинках. На несколько секунд я забываю, что рядом преподаватель, поэтому внаглую лапаю, цепляясь, чтобы не ёбнуться повторно. «Жорик» ставит меня на прямые ноги и отряхивает грязную куртку на спине.       — Идти сможете? — поднимает с асфальта портфель. — Вам бы провериться. Пойдёмте в больницу при университете? Я подтвержу Вашему куратору, что Вы не прогуляли.       — Всё… — забираю портфель, — в порядке.       А идти вообще нереально. Мне как будто клизму в жопу вставили или здоровенный член. Спину не разогнуть. Ковыляю до университета, держась за поясницу. «Жорик» не отстаёт, на подстраховке на случай, если я рухну замертво, не дойдя до ступенек. Он неощутимо поддерживает под локоть, когда я поднимаюсь, и отпускает у дверей. Спасибо, но твои руки в других перчатках были на другом моём месте.       — О боги, что с тобой? — выглядывает из раздевалки тётя Галя.       — Упал, — хромая подхожу к ней, расстёгивая куртку.       — Я настаиваю на больнице, — «Жорик» топчется сзади.       — Зачем больница? — не понимает тётя Галя. — Весь университет во врачах. Выбирай любого, Серёж!       Только не уролога!       — Своих свои не лечат, — «Жорик» подхватывает мою куртку и передаёт гардеробщице. — Травмы спины всегда опасны, с ними нельзя медлить.       — Не надо никаких врачей! — забиваю на сменку, не согнусь, чтобы разуться. — Тёть Галь, не ругайте, потом переобуюсь.       Пять минут до начала пары. Первый этаж пуст. Сегодня пятница, а значит Кайдановского нет, но есть Лета, который очень любит опаздывать на занятия, потому что подолгу торчит на кафедре. В этот раз я поторчу там долго, потому что до четвёртого этажа не дойду.       — Сергей, Вам помочь? — останавливает «Жорик».       — Георгий Альбертович! — грубо произношу. — Идите на пару!       Не запоминаю его лицо — эмоции, вызванные моими словами. Он склоняет голову и отдаляется. У меня адски горят задница и поясница. Наверняка испортил куртку при падении. На кафедре судебной медицины есть лекарства — мне бы обезболивающее и какую-нибудь мазь.       Дверь открыта. Лета и Спирицина. Она сидит за столом Кайдановского и ломает его ручки. Он печатает на компьютере.       — Поедем после пар в «Перекрёсток»? — спрашивает Наташа. — Продукты купим. На ужин ничего нет. Картошку, мясо, овощи, воду, мелочёвку всякую. Выходные на носу. Наверное, суп надо сварить. Ты какой ешь? Щи будешь?       Ты его кормишь? А давно ты его кормишь? Отправишься с супчиком к нему домой?       — Хочешь вместе из университета поехать?       — Я не дотащу до машины пять килограммов картошки, а ты, хоть на вид и тощий, но сильный.       Лета смущённо улыбается:       — Ты набираешь тележку, я плачу за продукты. Что готовить — решай сама. Я непривередливый, ем всё.       Что за разговоры? Мне казалось, вы только о сексе болтаете.       — Туки-туки, — стучу кулаком по открытой двери. — Доброе утречко.       Лета отрывается от монитора, Спирицина роняет ручку.       — Обухов, ты чё? — Наташа отмечает скрюченную спину и измученное лицо.       — Серёж, ты плохо выглядишь, — её дружочек поднимается из-за стола.       — Станислав Валерьевич, можно сматериться? — Лета кивает, Лета — нормальный мужик. — Пиздец! Я упал на спину, у меня ужасно болят копчик и поясница. Понимаю, Вы — судмедэксперт, но не угостите «Анальгинчиком»?       — Тебе необходим рентген. А если это перелом?       Держась за поясницу, слегка выпрямляю спину:       — Нет перелома. Обезболивающее, мазь и немного покоя. Пожалуйста. Мне бы ещё сегодня на парах появиться.       — Как скажешь.       Лета достаёт из шкафчика необходимые лекарства. Наташа забирает мой портфель и помогает дойти до стола Кайдановского.       — Обезбол, — Лета вручает таблетку и кружку с водой. — Задирай свитер и приспусти джинсы.       Я снимаю свитер, расстёгиваю ремень на джинсах:       — Спирицина, твою мать…       — Обухов, я чё, жоп не видела?       Она закрывает дверь на кафедру, заглушая звонок на пару. Ладно, высыпания нет, никто не увидит мой позор. Приподнимаю футболку, спускаю джинсы с трусами, несильно оголяя задницу.       — Хорошо упал, — Лета проводит по пояснице и надавливает на копчик.       — Ай-яй!       — Обухов, не ори! Ничё не сломал. Тупо кожу содрал. Перелом! Тут и не пахнет переломом! Надо обеззаразить и смыть кровь.       Наташа обрабатывает рану, Лета мажет поясницу с копчиком жирным кремом. А ручки у него хороши: нежные и сильные. Нельзя думать о мужчинах в такие моменты!       — Ушиб. Да, неприятный, но ничего серьёзного. Синяк уже появился. Обеззараживаешь и используешь мазь от ушибов. Жить будешь.       — Спасибо, — застёгиваю джинсы и опускаю футболку. — Можно на кафедре посидеть первую пару? Всё равно опоздал. На вторую пойду. Немного получше станет, и пойду. Станислав Валерьевич?       — Можно. Захочешь пить или есть — знаешь, где и что лежит. Станет совсем плохо, ну вдруг, набери мне — я прибегу.       — Наташ, предупреди «иммунку». Я зайду к нему позже.       — Ладно, попрошу не ставить тебе прогул.       Лета звенит связкой ключей:       — Остаёшься на кафедре за старшего. Не запираю.       — У вас же мягкие кресла? Я посижу на месте КЭКа?       — Сиди, — усмехается Лета.       — Ему только ничего не говорите.       Они оставляют меня одного. Сажусь в кресло Кайдановского, пытаюсь расслабиться и абстрагироваться от боли. Десять минут от пары, пятнадцать. Да я — прогульщик! Ручка цвета металлик медленно опускается, со скрипом открывается дверь. «Жорик». Да что тебе надо от меня?!       — Тётя Галя сказала, что Вы не выходили с кафедры. Как самочувствие?       — У Вас пара, Георгий Альбертович. Ладно мне разрешили немного передохнуть, но Вы не похожи на прогульщика.       — Я дал студентам задание и спустился проведать Вас.       Он в нерешительности пересекает кафедру женственной походкой. Губами шевелит, брови хмурит, кисти потирает друг о друга. Длинные пальцы. Педик. А ещё меня педиком обзывают. Я не виноват, что моим бёдрам завидуют девочки с третьего курса. Глазёнками голубыми хлопает. Спасибо, не улыбается лошадиными зубами.       — Сергей, — осторожно начинает «Жорик», — я чувствую между нами напряжение с тех пор, как я появился в университете. Это связано с тем, что Вы были у меня на приёме в клинике?       Настало время поговорить начистоту.       — О, да Вы догадливый, Георгий Альбертович.       — Но, Сергей, в клинике я — врач, а в университете — преподаватель.       — Вот именно, что мой преподаватель видел меня без трусов!       Хотя я и перед Лета трусы немного спустил… это другое дело!       — Вы же не знали, что я — Ваш будущий преподаватель. К тому же, Сергей, свой предмет я Вам не веду.       — Чего не хватало! Гореть от стыда у Вас на паре!       — Вам стыдно, что мы… «знакомы» не очень правильно звучит в данной ситуации…       — Георгий Альбертович, да, мне стыдно. Мне некомфортно.       — Поэтому Вы от меня бегаете по университету?       — Угу, но сегодня Вы меня догнали.       — Прошу прощения, — он поправляет очки длинными пальцами. — Я всего лишь хотел узнать, как Ваше состояние — не после падения, а после назначенного мной лечения. Я переживаю. Правда. Как врач. Не подумайте ничего плохого.       — Уже лучше. Благодарю. Не до конца прошло… — моё очко, — но мне значительно лучше. Георгий Альбертович, я благодарен за лечение, но, пожалуйста, давайте договоримся: я не знаю Вас, Вы — меня. Думаю, так правильно. Обещаю перестать от Вас бегать, а Вы… просто не здоровайтесь со мной.       — Я принимаю условие. Будьте здоровы и не болейте.       Я его вдобавок обидел! «Жорик» уходит понурым. Нужно было на первый этаж заорать неделю назад при виде моего венеролога, как прекрасно действует его лечение?! Руку пожать?! Чтобы потом этот «Жорик» разносил сплетни о жопе студента Обухова? Бред. Делать больше нечего, как за пять месяцев до выпуска думать о каком-то преподе!       Первую пару я отсиживаюсь на кафедре. Ну как сижу: хожу, конечно, расхаживаюсь, чай пью с печеньками. Самочувствие улучшается. Залезаю в шкаф Кайдановского и рассматриваю в зеркало поясницу с копчиком. Я — лох. Обзавёлся содранной кожей и двумя чёрными синяками. На перемене проверяю куртку и наконец-то переобуваюсь. Куртка испорчена химикатами. Неудачник. Показываюсь на «иммунке» и оповещаю, что живой. Втык за прогул не получаю. Одногруппники надо мной смеются, да и я с ними. Не обижаюсь, всё путём. Молчу про Спирицину и Лета — как ни крути, они мне помогли. Пересекаюсь с Лета на лестнице, говорю, что чувствую себя лучше.       На второй паре неудобно сидеть за трибуной, но терпимо. Решаю не выходить покурить на большой перемене.       — Купите мне бутер, если пойдёте в магаз, — прошу Нелли. Она уходит курить в компании раздолбаев.       Третий этаж. Следующая пара — «эпидемка». Мы с Таней располагаемся на лавочке у закрытого кабинета.       — Будешь шоколадку? — она протягивает палочку «Твикс».       — Давай, — забираю угощение и принимаюсь хрустеть.       — Не переживай. Я не люблю зиму из-за льда. Вон, позавчера упала, когда вышла из метро. Кирилл меня поймал, но стопу я успела подвернуть.       — Как у тебя дела с Киром?       Таня миленькая, пухленькая, с щёчками, с маленьким носиком и полными губами. Она всегда заплетает длинные волосы в косу. Она всегда находит правильные слова для поддержки.       — Хорошо. Кирилл — добрый парень.       — Он любит тебя, часто говорит мне, что любит тебя.       Мы с Таней сидим в конце коридора. Посередине, напротив окон, кучка второкурсников из четырёх человек громко матерится. Мы называем их «ультраправые». Мудаки. Презирают толстых, нерусских и… таких, как я. Они младше меня на четыре года, но связываться с ними мне не хочется. Нелестные высказывания о моих бёдрах порой проскальзывают из поганых ртов.       — Ой, блин, — Таня всматривается в другой конец коридора, — зря он идёт. У «ультраправых» игривое настроение.       — Пидарасина на горизонте, — улыбается главный «ультраправых», не знаю его имени.       Дураки. Зачем говорите гадости? У вас же через два года пойдёт урология. На месте «Жорика» я бы сожрал на сессии таких студентов.       Главарь «ультраправых» отходит от окна и надвигается на «Жорика», банда не отстаёт. Зачем ты улыбаешься? Убери улыбку, спрячь белые зубы. «Жорик» идёт у стены, равняется со студентами и…       — Здравствуйте, — говорит ослепительная добродушная улыбка женственным голосом.       — Гомик, — главарь «ультраправых» толкает его со всей дури. Он-то крупный, а «Жорик» тощий.       И зачем на стенах широкие доски? «Жорик» ударяется правой рукой, но на пол не падает. Не опозорился.       — Гондон пидарский, — обзывает преподавателя в спину один из «ультраправых».       «Жорик» запрокидывает голову — ему больно, правая рука лежит на деревяшке. Он отходит от стены, поворачивается спиной — кровь на локте. Прикрывая испачканный халат, уходит туда, откуда пришёл.       — И почему таких идиотов не отчисляют? Как их вообще приняли в университет? — недоумевает рядом сидящая Таня.       — Не знаю, Тань, но я бы пожаловался на них. Они покалечили преподавателя. Это не дело.       — Георгий Альбертович же хороший. Он не желает никому зла.       — Он тебе нравится? — пристально смотрю на неё.       — Да, — ответ без раздумий. — Он очень добрый, открытый и одинокий.       Семь минут проходит от начала перемены. У меня много времени, чтобы спуститься на первый этаж. Я говорю Тане, что отлучаюсь в туалет. Дверь на кафедру дерматовенерологии закрыта, но не заперта на ключ. Табличка с именами преподавателей. Доцент: Бруз Г. А. Я ничего не слышу по ту сторону двери, возможно, на кафедре никого и нет.       Аккуратно опускаю ручку и открываю кабинет, в котором никогда не был. «Жорик» один. Без халата, правый рукав белой рубашки закатан до плеча, клетчатый галстук туго затянут под шеей, тёмно-синяя жилетка отлично подчёркивает талию. Кровь течёт из локтя на ватный спонжик. «Жорик» обрабатывает рану сидя на столе: правая стопа на полу, левая болтается в воздухе.       — Почему так происходит? — мой вопрос привлекает его внимание. — Почему нас ненавидят?       — Потому что мужчине неправильно любить мужчину. Потому что мужчина должен любить женщину.       — А если не получается? — приближаюсь к «Жорику». — Чувства не возникают. Что делать?       — Стиснуть зубы и терпеть, — намоченный спонжик стирает кровь с локтя.       Сейчас он не кажется жеманным и «пидарасом». Немолодой, вероятно, ровесник Лета, но точно младше Кайдановского. Седины в волосах нет, не исключено, что красит. Красивый цвет: тёмно-рыжий. Длинные стройные ноги, длинные руки. Некоторым мужчинам худоба к лицу.       — Эти придурки не имеют совести. Через два года Вы будете вести у них свой предмет.       — Что ж, подождём.       — Отыграетесь?       — Нет. Я обделён рядом мужских качеств, но чувство достоинства имею. Они — дети. Вырастут, поумнеют. Не поумнеют… — «Жорик» поднимает на меня взгляд, — я не опущусь до их уровня.       — А, — подхожу к стулу для посетителей, не сажусь, держусь за спинку, — как Вы попали к нам в университет?       — Моя подруга тут работает. Она сказала, что преподаватель по урологии уволилась, ректор ищет нового. Я вдруг вспомнил, что когда-то учил студентов.       — Это было давно? — качаюсь на стуле.       «Жорик» заклеивает локоть пластырем, со стола не слезает:       — Очень, в другом университете. Я тогда посвящал всё своё время преподаванию и студентам.       — Вы ушли?       — Угу, — кладёт очки на стол.       Рыжеволосый с голубыми глазами. Солидный мужчина в классическом костюме. Гомосексуал. Пассив. За улыбкой скрывает грусть, за квадратным подбородком — хрупкость. Длинные пальцы холодные. Никто не залечивает его раны. Он выбрал в качестве профессии «любовь». Последствия.       — Зарплата не устроила? Частная клиника выглядит высокооплачиваемой.       — Меня предали, — говорит с придыханием и прикрывает глаза. — Близкие люди повернулись спиной. Я принял решение уйти.       — А почему вернулись в педагогику спустя годы?       — Поверил в людей. Хочу верить, что они изменились за пятнадцать лет. А они изменились, я убедился в этом за неделю преподавания в вашем университете. Тут учится девочка с кожным заболеванием, она периодически ходит ко мне в клинику. Было радостно встретить её здесь. Она очень обрадовалась познакомиться со мной в роли преподавателя.       А я строил из себя истеричку. Придурок.       — Понимаю, это сложно, но не обращайте внимания на непутёвых студентов, — киваю на локоть с пластырем. — Вы всем здесь нравитесь, Георгий Альбертович. Моему куратору, например.       — Я нравлюсь Эдуарду Карловичу? — он улыбается. Вопрос не подразумевает сексуальный характер. «Жорику» важно нравиться людям.       — Ага. Он назвал Вас хорошим, когда представлял нам, а моя одногруппница назвала Вас добрым. Люди изменились, Георгий Альбертович, — протягиваю руку: — Простите меня. Вы спасли мою жизнь.       — Тем, что поднял с асфальта? — он широко улыбается и жмёт ладонь.       — Это тоже. Без Вас я бы валялся на льду ещё долго.       — Я никого не оставляю в беде. Такова моя работа.       — Можно спросить?       — Любой вопрос, — надевает очки. Круглая оправа очень подходит худому лицу.       — Почему Вы выбрали дерматовенерологию?       — Любовь в опасности. Любовь необходимо спасать.       Я знаю, кем хочу стать.