Управление мёртвыми. Дело № п/п 2

      Я просмотрел фотографии и видео на телефоне Рогволда. Переписал номер Армана. Не осмелился позвонить Марии. Её муж мёртв. Живые не слышат голоса мёртвых. Мне запомнилась фотография Рогволда в чёрном с белыми полосами костюме. Он показывает средний палец и пьёт из чашки, у него кожаный браслет на левой руке. В этом костюме Рогволд приехал ко мне и умер.       В пятницу Арман присылает мне сообщение с адресом. Я живу на юге города, семья Рогволда — на севере. Рогволд. Волли.       Синяк на левой кисти пропадает, поэтому я не перевязываю бинтом руку. Выбираю пальто песочного цвета, коричневые оксфорды, серый костюм, белую рубашку и подаренную на Новый год бабочку. Никакого чёрного — кроме кожаного браслета на правом запястье. Неловко ехать к женщине и ребёнку с пустыми руками, но я понятия не имею, что преподнести им.       В час дня направляюсь на север города к неизвестной женщине. Она не знает меня, но может рассказать правду, которую Рогволд забрал в могилу. Она ждёт меня, Арман её предупредил. На панели домофона набираю первую квартиру, дверь открывает пожилая женщина — она всем открывает по заверению Армана. Мария не услышит искажённый домофоном голос.       Киперы живут в девятиэтажке на четвёртом этаже. У себя дома из лифта я бы вышел налево, но их квартира расположена справа. Звоню в дверь, похожую на плитку горького шоколада. Через две минуты открывает женщина. Я видел тебя в его телефоне. «Любимая попка». На Марии тёмные штаны, шерстяные носки, тапочки, белая футболка под вязаной нараспашку кофтой. Брюнетка. Каре. Мария не осматривает меня, её карие заглядывают в голубые под очками. Она видит Рогволда.       — Здравствуй, — сильный голос дрожит. На видео он часто улыбался и смеялся.       — Здравствуй, — не могу изменить тембр. Точнее могу, но на низах будет звучать грубо, а на верхах — пискляво. Естественность. Голос покойного мужа.       — Проходи, — она отступает, разрешая мне войти в квартиру.       Прихожая. Такая же, как у меня. Солнце через столовую заливает пространство. Длинный шкаф-купе, вешалка с крючками, банкетка и детский стул. Женская обувь, ни одной пары мужской.       Мария замечает, как я оглядываю прихожую. Её взгляд проходит по пальто, брюкам и ботинкам. Я неожиданно опускаю глаза и встречаюсь с карими, покрытыми слезами.       — Прости, — она прикрывает ладонью рот и нос, второй рукой соединяет стороны кофты. — Ты очень похож на него. Я не представилась. Меня зовут Мария.       — Эдуард.       Меньше говори. Достаточно внешности, голос слушать невозможно.       — Э-м, чай выпьешь?       — Нет, я не надолго, — протягиваю барсетку: — Это… Возвращаю.       Она забирает чёрную барсетку и приковывает взгляд к кожаному браслету на запястье.       — Забыл. Извини, — принимаюсь расстёгивать.       — Оставь, — Мария обхватывает запястье. — Оставь себе, — заминка, убирает руку. — Извини.       Нет, её нельзя трогать, лучше не утешать.       В квартире тихо. Я не слышу телевизор, не думаю, что в одной из комнат находится ребёнок.       — Извини меня, — Мария закрывает лицо. — Пожалуйста, извини. Я веду себя, как дура. Мне очень тяжело. Не могу привыкнуть, что его нет. Я так хотела увидеть тебя, познакомиться, но не в состоянии совладать с чувствами.       — Всё в порядке. Я… я, наверное, поеду. Я и впрямь тебя смущаю, расстраиваю.       — Останься, — она убирает ладони от лица и шепчет: — Пожалуйста, останься. Я понимаю, ты — не он. Я привыкну. Обещаю.       — Хорошо, я останусь. Насколько позволишь.       — Сними пальто, — показывает на пуговицы. — Повешу на вешалку.       Она не касается меня, я — её. Разуваюсь в прихожей и на коврике оставляю ботинки. Единственная мужская обувь. Мария не обращает внимания на левую стопу, а я не стесняюсь.       — Хочешь посмотреть, как мы живём?       — Да, с удовольствием.       Она показывает мне кухню, соединённую со столовой: большие шкафы, круглый стол, небольшой телевизор — зона приёма пищи, зона приготовления — холодильник цвета металлик, серые и бежевые тумбы. Два окна, короткие шторы с рисунками цветов и ягод.       Она показывает мне комнату сына: односпальная кровать, детский шкаф, разноцветные коврики, синий портфель приставлен к компьютерному столу, плоский телевизор на горке. Комната мальчика.       — Ваня сейчас гуляет с бабушкой, моей мамой. Мама живёт с нами со смер… — Мария громко вздыхает и поджимает нижнюю губу, — с тех пор, как Рогволда не стало.       На полках мягкие игрушки и машинки, солдатики и конструктор. Фотографии в рамках: совсем маленький Ваня, Ваня в садике, Ваня в школе с одноклассниками. Я вижу мальчика, похожего на маму и папу, у него голубые глаза и аккуратный носик, как у матери. Наш с Элиной ребёнок был бы не таким. Светловолосый, зеленоглазый. Думаю, мой сын или дочь походил бы на мать, а не на меня. Ваня — красивый и улыбчивый мальчик с мимикой Рогволда. Папа любил снимать сына.       На одной из полок меня привлекает рисунок в рамке. Мальчик на снегокате.       — Ване очень понравился рисунок, — доносится голос Марии из-за спины. — Пойдём в следующую комнату?       Она показывает мне их совместную с Рогволдом комнату: двуспальная кровать, несколько шкафов вдоль стены, везде цветы в горшках, телевизионная горка с книгами, фотографиями и мягкими игрушками. Плюшевая голова оленя с яркими рогами. Прикольная.       — Тут стояла ёлка, — Мария обводит рукой угол комнаты, где за шкафом спрятан коврик для йоги. — Мы хотели разобрать её с Волли после каникул. В итоге я одна разбирала ёлку два дня, а потом день снимала украшения с окон и дверных проёмов.       Мне нравится запах в спальне. Не понимаю, что за аромат. Закрываю лицо ладонями и вдыхаю. Чувствую лёгкую сладость, нечто ненавязчивое и притягательное. Меня бросает в жар, бабочка сдавливает горло.       — Всё в порядке? — Мария смотрит снизу вверх. Она привыкает видеть меня. Понимает, что мы с Рогволдом отличаемся. Разные. Она перестала видеть во мне мужа.       Я перевожу взгляд с Марии на заправленную кровать. Пахнет сексуальностью. Рот наполняется слюной. Не знаю, какой запах был у Рогволда, но в их спальне пахнет сексуальностью. Он занимался любовью утром в день смерти. Я чувствовал это. Я чувствовал на себе его жену. Был сверху.       — Не могу спать одна. Со мной спит мама. Не могу принять одиночество в кровати.       — А-а, — вытираю испарину на лбу, — извини, можно стакан воды?       — Да, конечно. Сейчас принесу.       Она оставляет меня одного в комнате, но я ощущаю её присутствие. Мария здесь, на фотографии с мужем и сыном. Рогволд в чёрном с белыми полосами костюме, крохотный Ваня на руках. Татуировки на предплечье и щиколотке, очки в тонкой круглой оправе. На Марии нежно-голубое платье с длинными рукавами. Они в этой комнате.       — Держи, — Мария передаёт стакан воды.       — Спасибо. Я видел эту фотографию у Рогволда в телефоне, — показываю на рамку и делаю глоток воды.       — Мы устроили фотосессию на Ванин годик. Фотки получились крутыми.       — У Рогволда было плохое зрение?       — У него были мои очки. Я не ношу их постоянно, только при чтении. Волли плохо видел мелкий шрифт, поэтому, когда читал или сидел за ноутбуком, брал мои очки. Себе отказывался покупать. Хотя татуировки набивал без очков.       — У тебя есть татуировки? — опустошаю наполовину стакан и смотрю на жену Рогволда, как на подругу, с которой знаком долгие годы.       — Нет. Волли уговаривал, я отказывалась. Он очень хотел набить мне татуировку.       — Василёк… — задумчиво произношу, отвлекаясь на крупные пуговицы кофты.       — Символ «Марии», как и свинец. Тот символ на стебле цветка — это и есть свинец. Я знаю, какие эскизы рисовал Волли.       — Ты сделаешь себе татуировку?       — М-м, — она поджимает губы и, кажется, впервые улыбается, — я подумаю. А у тебя есть татуировки?       — Нет. А что означают его рисунки на теле?       — Не знаю, — Мария шире улыбается и обнимает себя за плечи. — Он говорил, тату не имеет смысла. Серый ради серого. Мы познакомились, Волли уже был забит полностью, в браке набивал маленькие детали: треугольничек сзади шеи, серый цветок над правой ключицей. Он рассказывал, что его первой тату был дракон на левом плече, но ему надоел рисунок, поэтому решил перебить масштабным серым.       — А пирсинг?       — В двадцать лет сделал. Мне нравилась на нём эта деталь. Мы гуляли по пляжу, Волли в шортах и без футболки. Дамочки и подростки обращали внимание на татуированного и пирсингованного деда. Я никогда не считала Волли дедом.       — А, — вновь показываю на фотографию в рамке, — что у него с причёской?       — Он лысел, зализывал волосы вперёд, получался горшок. Когда облысел сильнее, смирился и перестал зализывать.       — На нём не было обручального кольца в тот день.       Мария носит кольцо и на фотографии, и в жизни, Рогволд — только на фотографии.       — Он часто отдавал кольцо в мастерскую изменять размер. Оно сжимало палец летом и слетало зимой. Пять лет Волли носил, а потом перестал, побоялся испортить постоянным механическим воздействием. Он сказал: «Если я не ношу надетое тобой обручальное кольцо, это не означает, что я тебя разлюбил». Я вновь окольцевала его, — левый глаз блестит. — Пирсинг не сняла, а обручальное надела.       Мария говорит про похороны. Уверен, они прошли в лучшем виде.       — Что с его машиной?       — Ей занимается Арман. Ремонт, затем продажа. Я не умею водить.       Она показывает мне гостиную — небольшую комнату рядом с прихожей: диван с мягкой обивкой, кресло, плазма на стене, ноутбук на столе, прямоугольный ковёр на полу. От ноутбука к телевизору тянется провод, экран плазмы в спящем режиме.       — Волли никогда не набивал татуировки дома. Клиентов обслуживал исключительно в салоне. Гости в этой комнате бывали редко, здесь Волли предпочитал рисовать эскизы на компьютере.       — Как вы познакомились? — приподнимаю уголки рта.       Мария широко раскрывает глаза, губы расплываются в улыбке:       — Садись, — приглашает на диван. Я расстёгиваю пиджак и присаживаюсь с полупустым стаканом. — В аптеке, в 2011-м году, — Мария занимает кресло. — Странная встреча. Я покупала банку для анализов, в аптеку зашёл Волли, как сказал потом, за презервативами — у него намечался секс с клиенткой. Секса не было, потому что Волли увидел меня. Мы познакомились возле аптеки под фонарём. Ночью. Он мне показался странным мужчиной. Мы обменялись именами, Волли представился сначала как «Тимофей», и я думала прекратить знакомство, потому что это моё самое нелюбимое имя, но потом возник «Рогволд», и вот оно меня заинтересовало. Волли попросил номер, я отказала. Спросила его номер — если запомню, позвоню. Я запомнила. Следующую ночь я провела у Волли. Он жутко стеснялся обшарпанных стен, старого паркета и окон без штор. Это была чудесная квартира — там я влюбилась в Волли, там я забеременела от Волли.       Восемь лет назад. Рогволд влюблялся, а я разводился.       — Мы похожи? — спрашиваю напрямую.       Мария отрывается от мягкой спинки кресла и наклоняется, кисти в замке между коленей. Всматривается в моё лицо.       — Волли часто улыбался. У него такие же, как у тебя, голубые глаза, но иной взгляд. Я не говорю о татуировках и серёжках, которые он перестал носить. Не говорю о, — Мария обводит рот, — о бороде. Вы похожи, да, очень похожи. У вас один голос на двоих, одна походка. Одно… тело. Но всё же вы отличаетесь, — подбирает слова, перебирая невидимые нити на указательных пальцах. — Он был счастлив, был счастливым человеком.       Это и есть главное отличие. Рогволд нашёл своего человека и прожил счастливую жизнь. У меня нет такого.       — Ты не против… Я бы хотел навестить его могилу… если ты разрешишь.       — Он похоронен на Митинском кладбище. Можешь навещать его в любой момент.       Глядя на чёрный экран плазмы, вытираю глаза:       — Прости. Мне сложно принять случившееся, но тебе в разы сложнее. Я не знал его, а узнал слишком поздно. Мне невероятно жаль. Я бы очень… очень хотел с ним поговорить… увидеть… живым.       — Волли кое-что оставил для тебя, — заинтриговала. — Не против? — кивает на ноутбук, я качаю головой. — Рогволд, — Мария поднимает экран, — хочет с тобой поговорить. Личный разговор.       На плазме появляется видео. Мария уходит из комнаты, прикрывает дверь. Я и Рогволд. На экране моё лицо. Рогволд за столом снимает себя на камеру ноутбука. Седые виски, седая борода, сиреневая футболка с треугольным вырезом, под обтягивающей тканью на правой груди кольцо, в кадр попадает татуированная рука.       — Привет, — он чуть-чуть улыбается. — Меня зовут Рогволд, и я — твой брат, — качает головой, закрывает глаза. — Нет, не так. Пф! — задирает подбородок. — М-м, чёрт. Я не знаю, не знаю, с чего начать. Я не знаю, как с тобой познакомиться, какие слова сказать первыми, — Рогволд раскрывает рот и смотрит за камеру ноутбука. Несколько секунд. — Я звонил тебе, — тихо признаётся.       Я перемещаюсь с дивана и на ковёр перед телевизором, ставлю локти на колени. Я и Рогволд. Разговор двух близнецов.       — Я позвонил тебе перед Новым годом. Нашёл номер на сайте, где ты оказываешь услуги независимого судмедэксперта. Хотел услышать твой голос и услышал. Ты поднял трубку. Я услышал твой голос, но ничего не смог произнести. Ты сказал несколько раз «алло», я кинул трубку, не знал, что ответить.       У Рогволда в телефонной книжке есть мой номер телефона, но в набранных нет. Он стёр напоминание о том звонке.       — Я понимаю, — продолжает Рогволд, — ты задаёшься вопросом: как это получилось? — поднимает плечи и разводит руки в стороны. — Да вот так. Мы просто есть. Мы были друг у друга, но нас разлучили. Мне, как и тебе сейчас, пятьдесят шесть лет. О твоём существовании я узнал одиннадцать лет назад — в сорок пять. Не поверил, но потом навёл справки и узнал о мальчике, которого, как и меня, усыновили. Я искал тебя и не нашёл, — подносит к камере старую фотографию: улыбающийся мальчик школьного возраста в свитере. — Это я. Это я в приёмной семье.       У меня есть такая же фотография, там мне — восемь лет. Кадр по пояс: я в рубашке и пиджаке. Рогволд на снимке смотрит налево, я — направо. В отличие от брата, я не улыбаюсь.       — Я придумал, — Рогволд протирает лицо, улыбается, посмеивается, — одну штуку. Ерунда, если честно. Дурацкие вопросы, на которые мы отвечаем одновременно. Ну, например: любимый предмет в школе? — поднимает три пальца и по очереди загибает, отсчитывает.       Раз, два, три.       — Биология, — отвечаю вслух.       — Физкультура.       Я улыбаюсь. Рогволд улыбается.       — Имя первой девушки.       Раз, два, три.       — Света.       — Аня. Первый секс.       Раз, два, три.       — В восемнадцать лет.       — В шестнадцать лет. Знаю, рано, — смеётся и закрывает левый глаз. — Какие сигареты ты куришь?       Раз, два, три.       — «Black Tip Black».       — «Parliament». Первая машина.       Раз, два, три.       — «Барсик».       — «Москвич». На какой сейчас ездишь?       Раз, два, три.       — Фольксваген Пассат.       — Фольксваген Поло. У тебя есть питомцы дома?       Раз, два, три.       — Улитка.       — Нет. Ванька хочет кота, а Манька не любит кошек. Не знаю, что делать. У тебя красивый почерк?       Раз, два, три.       — Да.       — Нет! Пф! Я отвратительно пишу, но отлично рисую. Странно, да? — Рогволд приближается к камере, губы изгибаются в улыбке. — Как зовут твою любовь?       Раз, два, три.       У меня нет ответа. Я никого не люблю.       — Мария, — он прикусывает нижнюю губу. — Ночь, улица, фонарь, аптека. Я так и не купил презервативы в той аптеке. Выбрал не физическое удовлетворение, а терзания по таинственной Марии. Я познакомлю тебя с ней, но предупреждаю заранее: у неё постоянно мёрзнут ноги, поэтому она ходит в шерстяных носках даже в жару.       У тебя прекрасная жена.       — Последний вопрос, — Рогволд опускает взгляд на клавиатуру. — Ты когда-нибудь хотел семью? Жену? Детей? Кого хотел: мальчика или девочку? Отвечай честно.       Раз, два, три.       — Да, — слёзы перешагивают нижние веки, очки мешают — снимаю. Рогволд не отвечает, ждёт меня. — Я очень хотел семью. Хотел ребёнка. Ма… мальчика, наверное. Или… девочку… Не знаю.       — Я не хотел, — признаётся со стыдом. — Я хотел жить для себя, а не для других. Хотел всё. Хотел разных девушек. Никогда не хотел ребёнка, — я подношу ладонь ко рту и сдерживаю всхлип. — Знаю, ты был женат и сейчас в разводе. Мне жутко дискомфортно от этого. Не знаю, как сказать… понимаешь… — смотрит вниз, не в камеру. — Я не хотел, но получил это. Ты хотел, но не получил. Понимаешь? Словно сбой в матрице. Прошу, не говори моей Маньке это. Я безумно люблю её и Ванюху, дорожу ими, но… такое чувство… что… это неправильно. Ты умный, ты поймёшь меня.       — Нет. Не говори так. Всё правильно. У тебя семья. У тебя замечательная семья.       — Я знаю, кто ты. Мне рассказали. Ты должен иметь семью. Ты, а не я. Я — разгильдяй. Я несерьёзный. Я забрал это право у тебя.       — Нет. Нет, — сажусь ближе к телевизору. — Ты ничего у меня не забрал. Я перестал мечтать о счастливой семье, когда ты стал мужем и папой. Не ты отнял у меня желание. Перестань, Рогволд, пожалуйста, — прикладываю ладонь к экрану, трогаю брата. Он плачет. — Я тебе сейчас врежу! Гордись ими! — кричу шёпотом. — Пожалуйста, Волли. Пожалуйста.       Я плачу в кулак, слёзы капают на белую рубашку. Я плачу в его доме, в его кабинете. Его слёзы падают на клавиатуру.       — Я хочу… хочу, чтобы мы стали семьёй. Мне не хватает тебя. Такому дураку, как я, не хватает серьёзного брата. Я накосячу, а ты вставишь мне втык. Я… я полжизни ощущал себя половинчатым! Как будто… — Рогволд трогает правое плечо, — вот тут, вот здесь, рядом со мной должен идти человек. Такой же, но другой. Я… рад… Я доволен своей жизнью, но… я знаю, ты где-то существуешь, и мне от этого больно. Ты — та половинка, которая мне необходима, но ты обо мне не знаешь, — втягивает сопли и вытирает нос. — Вот блин, надеюсь, большой нос — это и твоя проблема. Ненавижу, когда он забивается. Там столько соплей помещается!       — Ага. Ненавижу болеть.       Я улыбаюсь. Не убираю руку с экрана. Трогаю щёку и не ощущаю колючих кончиков на бороде.       — Я какой-то сопливой фигни сейчас тебе наговорил. Следует подумать всё-таки получше над словами для первой встречи.       — Ты всё замечательно сказал.       — Ты же мой младший братишка, — Рогволд улыбается сквозь слёзы. — Всего на пару минут, но младше. Старшие всегда защищают младших, — на три секунды закрывает глаза. — Я найду тебя. Да, — кивает. — Мне будет жутко страшно, но я увижу тебя и поговорю. Обещаю. Обещаю, я сделаю всё, чтобы мы были вместе! Пожалуйста, прости, если скажу фигню. Если не осмелюсь сказать при встрече, знай: я люблю тебя.       Видео заканчивается. Рогволд исчезает с экрана.       — И я тебя люблю, Волли.       Мне стыдно показаться перед Марией заплаканным, поэтому без разрешения пользуюсь ванной. Несколько минут, чтобы умыться, но горе с лица не стирается. Вытираюсь тёмным полотенцем. Светлое, думаю, Марии, а яркое — Вани.       Она курит в столовой:       — Покури. Станет легче.       Приглашение. Я вынимаю сигареты с зажигалкой и забираю стакан воды из гостиной. Присоединяюсь к Марии в столовой. Тонкая чёрная сигарета добавляет в рот сухость и горечь.       — Налить ещё попить? — она берёт мой стакан.       — Да, будь добра.       — Я смотрела то видео, — Мария ставит передо мной наполненный стакан и садится напротив. — Лазила в его ноутбуке и наткнулась на видео. Оно называется «Для брата».       — Он тебя ласково называл, — делаю нервный глоток.       — Никогда не называл полным именем или «Машей».       — Он — мой старший брат, — поднимаю на неё глаза. — Не принимай близко к сердцу его слова. Рогволд говорил…       — Я знаю. Первые годы я страшно его ревновала к клиентам и простым девушкам на улице, но со временем перестала. Я поверила Волли. Да, он казался несерьёзным, когда мы познакомились. Мужчина в сорок пять лет ни разу не был женат, не имел детей. Вечный холостяк. Он изменился. Я ни в коем случае на него не обижаюсь. Это нормально. Образ жизни до брака, мировоззрение и желание быть холостяком до конца — нормально для мужчин его возраста. Волли эмоционально воспринял факт твоего развода и отсутствие детей. Ему хотелось пожалеть младшего брата. Он считал, ты будешь ему завидовать, но тем не менее хотел окружить тебя любовью и заботой.       — У него были проблемы с сердцем?       — Бывало, болело. «Корвалол» выпьет и успокоится. Тахикардия, ВСД — стандартный набор.       — Когда он делал татуировку, я покрылся сыпью. Осенью прошлого года у меня жутко болела десна под передним верхним зубом. У нас одинаковые раны на стопах. Я испытывал его чувства, но не подозревал о существовании брата-близнеца.       — Сиамские близнецы, — Мария выдыхает дым и тушит сигарету в пепельнице.       Я подозревал неладное. Мелькали мысли о сросшихся близнецах. Невероятно — так чувствовать друг друга. Мы не могли в детстве наступить на одну и ту же банку. Как мы срослись, как нас разъединили?       Докуриваю сигарету, залпом допиваю воду и пригвождаю Марию взглядом:       — Скажи мне всё, что знаешь. Ты в курсе поисков Рогволда. Арман тоже принял участие.       — Арман был тем, кто проверял старую информацию и отыскивал новую. Он дружили с Волли. Арман очень помог ему, а потом и мне с… телом.       Отпускаем ситуацию, что Арман забрал Рогволда из морга без моего ведома. Сейчас не об этом.       — Что нашёл Рогволд на нас?       — Всё.       — Где? Что? Кто мы? Откуда мы? Кто наши… — костяшки на левой руке ноют, — родители? Чья фамилия Кипер?       — Приёмных родителей Рогволда.       — Фавст Кипер?       — Нет, — Мария качает головой. — Родной отец.       — Мой отец. Где он? Жив? А мать?       — Жива.       Отлично. Или нет? Будет ли от неё толк?       — Арман владеет информацией?       — Да.       Не скажет. Задиристый мальчик дружил с Рогволдом, но со мной не подружится. Я ему не нравлюсь.       — Рогволд посвящал тебя в поиски. Прошу, скажи, где наша мать.       — В Санкт-Петербурге.       Я закрываю глаза. Не люблю Петербург. Моя смерть летает рейсом «Москва — Санкт-Петербург».       — Что с ней?       — Она… — Мария вертит в пальцах пачку сигарет, — она часто снилась Волли. Это были кошмары. Он слышал в темноте её голос. Мать разговаривала с ним. В день смерти ему приснился кошмар. Волли соврал, что ему приснилось падение, не хотел меня расстраивать. Тебе она тоже снилась?       Женщина с грубым голосом. Ей не нравится моё имя. Периодически я слышал её в темноте. Отрицал, что она может быть моей родной матерью, как и разговор об усыновлении с приёмной мамой. Лука Сакиев, цыган из Мурманска, видел меня насквозь.       — Да. Рогволд её видел?       — Навещал. Общался. Редко. Первое время. Мне не нравились их встречи. Не нравились кошмары. Последние годы Волли к ней не ездил.       — Знаешь адрес? Где она в Петербурге?       — В тюрьме.       Шок. Старая женщина в тюрьме? Моя родная мать — преступница?       — Как это?       — Место называется красивым словосочетанием «психиатрическая лечебница». Отличие от тюрьмы: в ней заключены старые и больные женщины. Надсмотр нестрогий, никаких наручников, хорошая пища и таблетки от склероза.       — Давно она там?       — Да.       — За что?       — За плохие дела.       — Прошу, скажи правду!       — Эдик, она на пожизненном!       Мария впервые называет меня по имени. На пожизненное не сажают невинных женщин.       — За что?.. — она не отвечает, поддерживает голову рукой. — Я хочу услышать от тебя, а не от Армана.       — За убийства, — Мария поднимает тусклые глаза. Ей неприятно, что мать её мужа — убийца. — Она совершила много убийств. Её арестовали, вас с Рогволдом забрали, разделили с помощью операции, разлучили по разным детским домам. Это произошло в 1965-м году.       В два года я наступил на стеклянную банку и поранил левую стопу. В два года нас с Рогволдом разделили.       — Она с 1965-о в тюрьме?       — В заточении — да. Сначала была в тюрьме, потом её перевели в психушку. Свободу видела последний раз в 1965-м.       Моя родная мать — убийца. Меня забрали у матери-убийцы.       Ключ поворачивается в замке.       — Ваня с моей мамой.       Дверь открывается, первым в квартиру забегает ребёнок. Сын Рогволда. Мой племянник. Мальчик на снегокате. Он стучит ногами по коврику и стряхивает снег с капюшона. Мария поднимается из-за стола и идёт встречать пришедших. Я… Он не должен меня видеть. Нет. Пряча лицо, со стаканом в руке ухожу на кухню и встаю рядом с плитой. На моей кухне точно такое же расположение мебели и техники.       — Фух! Я нагулялся! — детский голос.       Ваня раздевается. Слышу, как Мария вешает его куртку сушиться.       — Гуляли с Юлей и Сашей, — взрослый женский голос, мать Марии. — Ваня вёл себя хорошо, девочек не обижал, чего не скажешь о них.       — Они закидали меня снежками, поэтому я мокрый.       Что делает ребёнок после прогулки? Обедает, наверное. Наверное. Значит… Нет, сначала он пойдёт мыть руки… или переодеваться, а потом на кухню. На плите нет кастрюли с супом, вероятно, в холодильнике. Детям же нужно есть суп, да? Значит, когда Ваня будет переодеваться в комнате, я быстро покину квартиру. Ставлю пустой стакан в раковину. Я бы помыл, но тем самым привлеку внимание. Посторонний на кухне. Плохо. Всё плохо. Я так хотел увидеть сына Рогволда, что теперь боюсь показаться ему на глаза. Что он подумает? Папа вернулся? Я предполагал, Мария закроет его в комнате перед моим приездом. Плохо предполагал! Как можно запереть ребёнка в комнате?! Тишина в прихожей. Мои ботинки на коврике!       — Он?.. — спрашивает мать Марии.       Женщины шепчутся — не слышу конкретные слова.       Штаны шуршат. Маленький мальчик подходит к столу. «Лучший в мире». Чёрные штаны на подтяжках, синие носки тёмные, потому что мокрые, полосатый свитер с высоким горлом. Красные щёки и голубые глаза, брюнет, большие голубые глаза. Ваня молча смотрит на меня. Не плачет, не расстраивается, не улыбается. Обводит взглядом костюм и лицо, наклоняет голову то влево, то вправо, чтобы лучше рассмотреть похожего на его отца мужчину. Мария подходит к сыну, кладёт руки на плечи. Женщина, примерно моих лет, осторожно появляется в столовой — Мария очень на неё похожа.       — Здравствуйте, — говорит Ваня, часто моргая. Мария гладит его по плечам.       — Здравствуй, — отвечаю и перевожу взгляд на тёщу Рогволда — кивок мне, кивок ей.       Ребёнок протягивает руку:       — Меня Ваня зовут.       Я смотрю на маленькую ручку, на мальчика, на его маму. Мария улыбается, сдерживая слёзы. Подхожу к племяннику и жму кисть.       — Эдик.       — А Вы… — он отпускает меня, не обратил внимания на кожаный браслет, держится за подтяжки, — Вы умеете рисовать?       — Нет, не умею.       Людей, здания, природу — не умею. Схемы, чертежи, линии — могу. Реконструировать место преступления, наметить на теле надрезы. Украсить кожу пометками смерти. Рогволд умел рисовать тёмными красками яркие картины. Творческая личность. Моё творчество — угнетающее.       Мне непривычно общаться с ребёнком. Неудобно смотреть на него сверху. Я не общаюсь с детьми такого возраста, не умею вести себя с детьми.       — А у Вас… — он поджимает пальцы на ногах, — какой у Вас любимый мультик?       На ум приходит «Гадкий я», но лучше вспомнить какой-нибудь светлый и счастливый мультфильм.       — Э-м… — ищу ответ у шкафа за спиной Вани, насчитываю четыре дверцы, — «Шрек».       — Мне нравится там котик, — он улыбается, его радостное настроение заставляет меня перестать нервничать.       — Да, мне тоже нравится там кот. А у тебя какой любимый мультик?       — «Мадагаскар».       — О, тоже хороший.       Мы говорим о мультфильмах. О чём ещё говорить с ребёнком? Может, это правильно? Не о медицине же с ним разговаривать.       — У Вас есть домашние животные? Я хочу котика, но мама, — Ваня поднимает глаза на Марию, — не хочет, а с собакой нужно гулять. Мама считает, что я не буду ухаживать за собакой.       — У меня… да, у меня есть животное дома.       — Какое?       — Улитка.       — Улитка?!       Мать Марии поправляет очки на лице и тихо усмехается, Мария еле сдерживает смех.       — Ага. Вот такая, — ставлю ладони друг напротив друга на расстоянии около десяти сантиметров. — Большая и белая.       — А как её зовут?       — Я долго не мог придумать ей имя, называл просто улиткой, а потом в голову пришла «Крыса». Так она и стала Крысой.       — У Вас улитка — Крыса?       — Угу. Я не знаю, — смешки вырываются от сюра, — как по-другому назвать улитку.       — И что она делает? С ней же не поиграть.       — Она живёт в аквариуме, лазает по черепу и кораблю, прячется в кустах. Ей там весело. А когда мне становится скучно, я вытаскиваю её и сажаю на себя, — показываю на предплечье. — Она медленно ползает по мне, даже на голову забирается.       — Корабль как… как «Чёрная жемчужина»?       — Не настолько прекрасный. Скорее, это корабль, который затопила «Чёрная жемчужина»… — что-то я заболтался: то мультики, то улитки, то корабли, трещу без остановки. — Сейчас покажу, — достаю из кармана пиджака телефон и сажусь перед Ваней на колено. — Вот Крыса, — на экране фотография улитки в аквариуме.       — Ого, какая большая! — Ваня переводит на меня огромные голубые глаза. Моё сердце глубоко стучит.       — Да, она большая, — перелистываю фото. — А тут ещё больше, — Крыса висит на стенке аквариума. Скалолазка!       Странная ситуация. Я впервые вижу племянника, но ощущение родства возникает мгновенно. Мария перестаёт грустить и с удовольствием рассматривает фотографии на моём телефоне вместе с сыном.       Маму Марии зовут Валентина Петровна. Ваня показывает мне свою комнату и рассказывает о каждой плюшевой игрушке, по секрету сообщает, что его любимая — олень в комнате родителей. Оленя папа подарил маме. Мария раскрывает правду: Ваня знает, кто я — его дядя, близнец папы. Ваня очень хотел со мной познакомиться.       Странная ситуация. Я успел расстроиться в квартире Рогволда, меня шокировала новость о нашей матери, а также я улыбался и смеялся с племянником. Семья брата приняла неизвестного человека.       Мария предлагает остаться на обед, но я отказываюсь.       — Я бы хотел, с твоего позволения… Можешь дать мне фотографию Рогволда и вас с Ваней?       Они втроём сидят на бетоне. Рогволд в футболке и шортах, Ваня в шортах и майке, Мария в летнем платье.       Меня провожают Валентина Петровна, Мария и Ваня. Фотографию убираю во внутренний карман пальто.       — Сигареты, — Мария передаёт пачку с зажигалкой.       — Точно, — кладу в пальто.       — Ты ещё приедешь? — Ваня в спортивных штанах и футболке с логотипом Бэтмена. Племяннику незачем «Выкать» дяде.       Никто из троих взрослых не уверен, к чему приведёт знакомство.       — Думаю, — осторожно выкручивается из ситуации Мария, — мы созвонимся с Эдиком и, — ищет поддержку, глядя на меня, — если ты не возражаешь…       — С удовольствием, — не задумываясь, отвечаю.       Ваня набрасывается на меня, обнимает за талию, просовывая руки под расстёгнутое пальто, прижимает голову к животу:       — Приезжай, пожалуйста.       — Обязательно, — кладу руку на густые чёрные волосы.       Мария открывает входную дверь:       — Я провожу тебя.       Валентина Петровна обнимает меня на прощание:       — Спасибо, что появился.       — Было приятно с Вами познакомиться.       Ваня расстраивается. Стоит в прихожей, прислонившись к шкафу и надув губы, ковыряет ногтем дерево.       — Эй, летучая мышка, — нагибаясь, щиплю за живот, — чего глаза на мокром месте?       — Ты не приедешь.       — Почему? — опускаюсь на колено. — Я же сказал, что приеду. Приеду, и мы пойдём гулять. Да? Ты засыплешь меня снегом, а потом твоя мама нас высушит. Ну, что такое? — кладу руки на бока и приближаю к себе.       — Папа тоже сказал, что приедет… и не приехал.       Не следует говорить, что я не поступлю, как его папа.       Я обвиваю шею детским руками:       — Мой телефон есть у твоей мамы. Звони мне в любое время.       Ваня успокаивается и целует в щёку. Я приеду. Честно. Не брошу семью Рогволда. Мальчик с бабушкой остаются в квартире, мы с Марией выходим на лестничную клетку.       Вызываю лифт. Ощущение, будто спускается с крыши.       — Он всегда на последнем этаже, — Мария укутывается в кофту.       — У вас замечательный сын. Ты очень похожа на мать.       — Я не настаиваю, чтобы ты с нами дружил, общался, виделся…       — Я хочу этого. Маш, я правда хочу этого. Не стать для вас Рогволдом, быть тебе другом, а племяннику — дядей, — лифт приближается. — Мою приёмную маму тоже звали Марией.       — Можно? — она тянется к правой руке.       Короткие пальцы без маникюра касаются тыльной стороны ладони, обхватывают, задевают кожаный браслет на запястье, переплетаются с моими.       — Ты катаешься на скейте?       — Почти нет. По моим стопам пошёл Ваня, — Мария берёт вторую руку и приподнимает на уровень груди. — У тебя такие же руки, как у него, — проводит большими пальцами.       — Арман знает?       Мы не закрыли вопрос о матери.       — Он хочет, чтобы ты знал. Арман поможет, но принять правду ты должен без посторонних.       Открываются двери лифта. Мария накрывает ладонью щёку, пальцами пробираться к коже сквозь седую щетину. Приближается, не отпускает мою руку и замирает в нескольких сантиметрах от губ. Слишком мало времени прошло. Мы с Рогволдом слишком похожи.       — Спасибо, что приехал.       Я ощущаю на себе руки — они же трогали меня в отеле Петербурга наутро перед отлётом. Пальцы перемещаются на затылок, кончик носа проходится по усам. Они занимались любовью утром. Так она трогала Рогволда, так она трогает и меня.       Я убираю от лица руку Марии и успеваю проскочить между закрывающимися дверьми лифта.