У самого серого моря

      Море здесь было совсем другое — темное, грязное, шумное, словно вечно чем-то недовольное. Оно не ласкало берег, не белело барашками, не манило прохладой и свежестью, только нервно билось о бетонные пирсы, как запертая в тесной банке рыбина. Даже в ясную погоду горизонта было не видно, всё терялось в каком-то мутноватом мареве. И пахло от моря нехорошо, портом — кораблями, мазутом, гарью, тиной.       К воде было не подойти, город здесь кончалася не пляжем или хотя бы берегом, а забором, за которым на сотни метров маячили жёлтые портовые краны, ржавые суда, штабеля разноцветных морских контейнеров (в основном зеленых и коричневых), а волны рябили где-то далеко за всем этим добром.       Словом, фигня была, а не море.       Стась бегал сюда по привычке, будто к старому другу, как бегал к морю каждый раз дома — и с горем, и с радостью, и просто так — пообщаться. Только здесь это было зря: море было не то. Не работало. Не помогало.       Краны рычали и гремели, скрежетали по рельсам вагоны, таская ровной шеренгой портовые грузы, кто-то командовал по громкой связи, гудели корабли, что-то грохотало. Из знакомого были только крики чаек и ветер — если закрыть глаза, словно слушаешь ми́нимал техно с тоскливым саундом. Под стать настроению, в общем-то.       Стасю было плохо. В этом было виновато не местное море и не порт, а, наверное, обстоятельства — так сказал бы отец.       В горле застрял горький комок, и никак его было не протолкнуть. На глаза то и дело набегали горячие слезы, хоть Стась и приказал себе «Не реви!», но глаза не слушались. Сердце после ремня болело даже сильнее, чем задница. Нет, не сердце, конечно, — сердце у Стася ещё ни разу не болело, — но в груди жгло, словно пластырь отрывали — медленно-медленно, мучительно. Там горело и саднило так сильно, что ушибленная ремнем задница скромно молчала, только садиться на твердые лавочки отказывалась.       Стась всегда думал, что если родные живы, то остальное ерунда. Как бы жизнь не менялась, а дальше будет только интереснее. Новый город? Отлично! Новая школа? Ещё лучше, не очень-то он и старую любил. Давние друзья будут далеко? Так ведь новые появятся! Не беда, живи себе да радуйся. Может быть, он так думал, потому что и не было ни разу беды? И не менялась раньше жизнь так круто?       И вот теперь оказалось, что город никак не хочет принять Стася, никак не признает его своим. И друзья новые не заводятся, а старые остались бесконечно далеко. И море здесь другое — неправильное. И черт бы с ней, с квартирой, и черт бы с ним с переездом, нормально ведь жили, всё было хорошо! И вдруг разом всё сломалось. Что-то важное, где-то внутри семьи, да такое, что не починишь — раз до порки дошло, раз отец посмел с ним вот так — ремнем, да ещё всерьез, сурово, как будто зло вымещал.       Ветер поднимался — холодный, какой-то не летний, непривычный. Стась поднял воротник на куртке, поежился. В левом кармане нашлась поломанная сигарета. Он пошарил по другим, но спичек не было — да и откуда им взяться, и сигареты быть не должно, он ведь не курит — это так, из любопытства.       Порт рассматривать надоело, и Стась пошел от него прочь по тем же узким улицам, которые одни в этом новом городе и были ему знакомы.       Наверняка, — думал он, — где-то должна быть набережная — и пирсы, и берег, и, может быть, даже пляж. Разве можно жить рядом с морем и не видеть моря? Разве так бывает? Конечно, нет. Но искать было некогда: сперва не пускала гулять суматоха переезда, в которую Стася настойчиво втянули родители — словно без него было не решить, куда в новой квартире ставить шкаф, куда холодильник, а на какой полке в серванте должен стоять бабушкин сервиз.       Потом надо было записываться в новую школу — идти знакомиться с директором и училкой, проходить зачем-то в поликлинике врачей, делать чертовы прививки, оформлять какие-то бумажки и карточки, стоять в очередях, заполнять тесты… Нет тоскливей занятия, чем в каникулы, которые едва начались, заниматься такими делами. А потом мама, будто нарочно, решила, что к школе нужно всё купить именно сейчас — тетрадки, ручки, рюкзак, штаны, рубашки, майки, носки, трусы… Стась взвыл.       От всей этой возни мутило, от бардака и новой, неуютной квартиры тошнило, от показной родительской деловитости, из-под которой то и дело выглядывали растерянность и стыд, было противно.       Стася бесила фальшивая радость от переезда, которую мама с папой кидали друг другу, будто дешевую игрушку, купленную, чтобы отвлечь внимание. Раздражение в нем копилось-копилось и наконец прорвало.       С чего тогда, за обедом, все началось, сейчас было даже не вспомнить. Кажется, бабушка опять сказала что-то невпопад, отец в ответ съязвил, мама на него рявкнула и пошло-поехало. На новом месте всё развалилось: все проблемы, которые раньше они с родителями умели как-то решать без скандалов, все острые углы, которые знали, как обходить, теперь оказывались препятствием непреодолимым. Мама раздражалась, словно только и ждала повода высказать упреки и отцу, и Стасю. Папа ходил нервный, дерганый, тоже сполоборота заводился. А Стась… Много ли надо подростку в тринадцать лет, у которого мир рушится?       Что он тогда сказал, что на это ответили папа с мамой, уже и неважно. Прорвало плотину, и полились слова, которых лучше бы не говорить, упрёки, которых не надо бы высказывать, обвинения, обиды… Скандал вспыхнул как шутиха, и впервые центром скандала оказался он, Стась.       Наверное, не стоило тогда кричать, не стоило ругаться, да что теперь — разве теперь важно.       Мама дала пощечину — и этого одного с лихвой хватило бы, чтобы из дома уйти, но отец поймал за шкирку, поволок в спальню, а там…       Стась после порки разревелся — и от страха, и от боли, и от обиды, и теперь было за свои слезы ужасно стыдно — не заслуживал их отец.       Надо было молчать, как бы ни было больно — стерпеть, а в ответ сказать что-нибудь ядовитое, что-нибудь такое, чтобы тот сразу понял: сожжены мосты, разбил ты, папа, человеку душу своими руками, про́пасть теперь между нами, ров широкий с крокодилами. Нет, не так. Лучше было ударить в ответ! Дать, например, пощечину! Или ремень этого поганый выхватить и отцу самому им по заднице! Чтобы знал, чтоб почувствовал!       Стась сам не заметил, как смахивая со щек горячие слезы, дошел до магазина.       Всё в этом городе было странное и непривычное, но страньше всего были люди: совсем они не были похожи на тех, что остались дома. Эти мало улыбались и почти не смеялись, не хотели шутить и не понимали шуток. Одевались мрачно и как-то слишком серьезно, будто каждый раз на похороны. По улицам ходили с такими суровыми лицами, будто дел было по горло. Нет, ни море, ни город, ни люди Стасю не нравились.       В маленьком магазинчике было тесно. Товар валился с полок, народ толкал друг дружку тележками и локтями, извинялся, огрызался. Стась тоже потолкался со всеми за компанию, пока не вспомнил, что денег-то с собой у него нет. Куртка новая, карманы пустые. Что на вешалке висело, то впопыхах и надел — не до того было.       В кармане штанов нашлись несколько медных монеток, и Стась попросил на кассе зажигалку.       — Паспорт? — устало попросила продавщица.       — Зачем?       — Табак, энергетики и алкоголь строго с восемнадцати, — смерила кассирша Стася взглядом. — Тебе сколько лет?       — Мне не нужно ни сигарет, ни алкоголя, ни энергетиков, — огрызнулся Стась. — Мне зажигалку, пожалуйста!       Очередь сзади нервно напирала, Тётка на кассе зависла на пару секунд, но потом пожала плечами и продала ему дешёвую жёлтую зажигалку.       На улице уже было темно. Стась хотел посмотреть, сколько времени, но телефон тоже остался дома. Сигарета была одна, курить при всех было неловко — вдруг ещё накинутся эти деловые, отнимут, — и он нырнул в ближайшую подворотню.       Во дворе было тихо и пусто. Небо над головой совсем почернело, только с одного края отливая серебром. Чужие окна чужих домов светились равнодушно, открывая фрагменты чужой жизни — где-то на подоконнике сидел кот, где-то готовили ужин, где-то ссорились, где-то обнимались.       Стась присел осторожно на лавочку у пустой детской площадки, сунул сигарету в рот, чиркнул зажигалкой, медленно затянулся. Горьким, противным дымом скрутило горло, запершило в груди, рот наполнился мерзкой слюной, закружилась голова. Стась сплюнул, откашлялся, и вдруг тот самый горький комок, из-за которого было нормально не вздохнуть, что цедил из глаз слезы по одной и никак не давал хоть на минуту отвлечься, вдруг рванулся наружу.       И Стась заплакал — от обиды, от разочарования, от боли. Горько, громко, навзрыд.