У самого серого моря

      От сигареты стало только хуже: закружилась голова, язык защипало, подкатила тошнота. Стась кинул тлеющий красным хабарик на землю, но устыдился, подобрал и выбросил в урну.       Чужой двор теснил темными стенами домов, словно выталкивал незнакомого паренька наружу — иди-иди, тебе здесь не рады, — и Стась поплелся топтать кедами чужие улицы.       Планы на будущее, которые ещё пару часов назад, сразу после порки и побега, казались реальными и перспективными, теперь удивляли своей глупостью: добраться на перекладных до дома — до настоящего дома, который остался на тысячи километров к югу, — и там найти работу и зажить своей, взрослой жизнью; пойти к ментам, показать синяки на заднице и подать на отца заявление — пусть узнает, какие у поступков бывают последствия — какая же всё это чушь!       Никуда он не доедет — ни денег не хватит на дорогу, ни смелости. Никуда не пойдет. Никому ничего не расскажет — стыдно о таком говорить, неловко показывать, страшно на родного отца доносить.       Злая, горячая решимость, которая убеждала, что нельзя такое прощать, что нельзя теперь к родителям возвращаться, прошла, а вместо нее затянула свою тоскливую песню обида — жалобно, на одной ноте, будто побитая собака скулит.       — Я побитая собака и есть, — сказал вслух Стась.       — Что? — удивился какой-то мужик, ждавший с ним рядом на перекрестке зелёного.       — Ничего, — тряхнул Стась головой.       — Ты не заблудился, мальчик? — пристал тот. — Время-то не детское!       — Вы, дядя, идите-ка своей дорогой, куда шли! Без вас справлюсь.       В родном городе в ответ на такое тут же вспыхнула бы перебранка — дядька бы нашелся, что сказать, Стась придумал бы, что тому ответить, посыпались бы витиеватые ругательства, угрозы и оскорбления — глядишь и поговорили бы, ещё и народ бы подтянулся за компанию, — а этот, местный, только плечами пожал и пошел молча в другую сторону. Что за люди…       Слезы высохли. В новенькой курточке было зябко — вот ещё что никак не укладывалось в голове, как летом может быть так холодно? Шутка это, что ли? Если да, то дурацкая. Ночь здесь приносила не просто долгожданную прохладу, как дома, а самый настоящий собачий дубак, от которого стучали зубы.       Улицы пустели и мрачнели. Стась плелся еле-еле, стараясь не делать широких шагов — задница на резкие движения реагировала болью, тут же напоминала, кто тут главный пострадавший.       Заблудиться и правда было легко, знакомых ориентиров Стась не видел — всё стены вокруг да стены, — но ноги сами вынесли в нужный двор: знакомая помойка под аркой, приметная надпись на стене. Скучное место: вереница машин, припаркованных плотно, как кильки в банке, детская площадка с пластмассовой горкой, беспощадно жесткие скамейки. Стась устроился, кряхтя, на одной, лицом к дому, прикинул, где там окна их квартиры, и погрузился в невеселые мысли.       По всему выходило, что придется возвращаться. Ночевать без денег, одному, в незнакомом городе было негде. А что ждёт его дома? Скандал? Новая пощечина? Вряд ли отец опять возьмётся за ремень, но кто его знает. Может быть, он с первого раза втянулся, как героиновой наркоман, и что тогда делать?       «Тогда и решу» — понял Стась.       Что толку гадать? Как будет, так и будет. Хорошо бы, конечно, сперва разведать обстановку. Был бы телефон, можно было позвонить, были бы знакомы соседи — можно было спросить у них, как там атмосфера.       Родители ругались часто, но быстро остывали. Мама орала и заламывала руки, отец стучал кулаком по столу, летали по кухне чашки, грохали двери, но обрывалось всё так же резко, как начиналось: поорали, выпустили пар, и уже сидят за столом, чай пьют, обсуждают планы на лето. Никто никогда никого не бил. И вот — на тебе.       Свет горел во всех комнатах, кроме той, что отвели бабушке. Значит, не спят. Очень вдруг захотелось домой, принять душ, лечь спать в своей постели.       Стась вздохнул, собрался с духом и, как бычок на заклание, поплелся к дверям.       Мама в прихожей кинулась к нему так резко, что Стась отшатнулся, но она только обняла и тут же отступила назад. Мама молчала, пока он снимал кеды и куртку, мялась неловко, глядя, как ему неудобно наклоняться, потом тяжело вздохнула:       — Мы с отцом, конечно, дураки.       Стась пожал плечами.       — Конечно, — согласился он, решив не уточнять, в чем именно.       И тут же она снова его обняла, стала целовать — в висок, в щеку, в макушку, в ухо — и всё приговаривала: «Какие же мы дураки, какие идиоты».       Стась выпутался из её рук, глянул в ответ сердито и так и остался стоять в прихожей — что дальше делать и что говорить, он не знал. Мама знала: она взяла его за плечи и повела на кухню.       Как после выстрела ещё долго висит в воздухе запах пороха, так и дома чувствовался след недавней ссоры. Тишина была какая-то наэлектризованная, посуда после ужина была не помыта — мама такого обычно не допускала, вещи были раскиданы, пахло лекарством.       — А папа где? — спросил Стась, запнувшись на слове «папа».       — Так он это… — мама сделала какой-то странный жест рукой и тут же занервничала, — тебя искать убежал.       — Давно?       — Сразу! Ты садись, сынок. Может быть, компотика хочешь?       Стась на предложение усесться на жёсткий стул скривился, и мама снова забеспокоилась:       — Понимаешь, — начала она, дергая на груди халат, — мы ведь хотели, как лучше. Думали, здесь у папы хорошая работа будет. Всё-таки большой город. Да и я могла бы устроиться… Да что мы? У тебя тут тоже другие перспективы совсем! Школы лучше, в институт потом поступать, выбор большой. Сейчас тебе это неинтересно, но время быстро пролетит… Потом, что ты там видел, в захолустье нашем, а? А мы, что видели?       Часы на стене показывали второй час ночи. Мама села за стол, провела ладонью по клеенке и продолжила:       — Ты, конечно, можешь считать нас с папой идиотами, и будешь прав, но судить легко…       Мама снова вскочила и стала ходить по кухне, заламывая руки. В этом было что-то театральное, но Стась видел, она говорит искренне.       — Не всё получается сразу, сынок. Это не кино, это жизнь. Бывает, люди ошибаются. Бывает, по-крупному ошибаются. «Москва не сразу строилась» — так говорят. А упреки, что мы всё там бросили, что тебя увезли, они как помогут? Мы ведь и так стараемся! Нет, я не оправдываюсь, — оправдывалась мама, — мы с отцом, конечно, вспылили, так, конечно, было нельзя… Господи, — мама накрыла дрожащими пальцами рот, — да что же я говорю такое? Стась, миленький!       Она кинулась к нему со слезами и наверняка стала бы опять целовать и обнимать, но тут в прихожей щёлкнул замок, и мама сразу изменилась: взгляд её стал решительным и строгим, пальцы перестали дрожать. Она вышла из кухни, и там, у двери, они с отцом долго о чем-то говорили. Стасю было слышно только слова мамы: «Сам пришел», «Никто, кроме тебя», «С катушек слетел» — ничего было не понятно.       Стась замер на кухне, вжавшись спиной в простенок между окном и холодильником. Бояться отца было непривычно и странно, за тринадцать лет он узнал его достаточно, чтобы не замирать вот так, сливаясь со стеночкой.       «Значит, недостаточно» — подсказал внутренний голос.       Стась представил очень четко, как идёт в полицию, всё там рассказывает, как пишет заявление, как в поликлинике показывает свою несчастную, расписанную пунцовыми полосами задницу. Или не в поликлинику? Куда там надо идти? Неважно, он узнает куда. Если отец сейчас что-нибудь сделает, даже если хоть скажет…       Тот вошёл, и по одному только виду сразу стало ясно — не надо никуда идти.       Папа был какой-то осунувшийся и даже постаревший. Бледный, с красными глазами, растрёпанный и очень уставший. Он долго стоял на пороге и бросал на Стася виноватый взгляд. Потом осторожно приблизился на шаг, словно боялся, что сын сбежит. Потом ещё на шаг. Побарабанил пальцами по столу.       — Убегать-то зачем было? — спросил он тихо. — Что же я, зверь, что ли?       — Зверь! — крикнул Стась.       Отец вздохнул. Кивнул:       — Зверь. Согласен.       Их разделял теперь всего один шаг, и Стась даже не понял, кто кому шагнул навстречу. Отец обнял его очень осторожно, будто стеклянного, и сразу в груди заболело.       — Прости, — еле слышно сказал папа, прижимая его к себе, и тут же повторил: — прости, сынок. Бес меня попутал, честное слово. Простишь?       Его свитер пах сигаретным дымом и солёным морем, тем, родным. Домом, папой, нормальной прежней жизнью. Воспоминания накатили, и Стасю очень захотелось нырнуть туда, в эту прежнюю жизнь, где не было никакого ремня, где никто не ошибался по-крупному, где никого не надо было считать идиотами, где не строилась никакая Москва. Где чайки кричали весело, как торговки на базаре, и прибой шумел мелкой галькой.       Папа как будто понял это и обнял его покрепче.       — Мы не можем вернуться домой? — спросил Стась.       — Конечно, можем. Мы же не крепостные. Тебе здесь совсем плохо?       Стась пожал плечами. Он не знал, что ответить. Час назад казалось, что плохо так, что дальше некуда. Минуту назад было просто плохо. А теперь…       — Нужно найти тут море. Нормальное, без заборов, — буркнул он в родной свитер.       — Найдем! — ответил папа. — Обязательно найдем.