Озеро

Корабельные доски глухо скрипнули от долгожданной встречи с коими чужими ногами впервые за множество лет. Смуглолицый парень оглядывался искоса, будто спрашивая старые стены немыми движениями. Плотный слой далеко не домашней пыли облепил каждую поверхность, делая всё тусклым и серым. Даже паутина была необитаемой и порванной, раскачивалась взад-вперёд от телодвижений посетителя. Дерево было сухим, но мягким; пахло водорослью и солью, которыми пропитывала его некогда морская вода. По полу был рассыпан крупный песок этих берегов — чуть ли не каменистый, холодный и бездушный, какой встречается только у озёр. То было старое, очень старое судно, прибитое килем, окутанное водорослями и лёгким туманом, опускающимся каждое утро и остающееся таким по самую ночь, пока вода не покроется у самого песка лёгким инеем, а воздух не станет промёрзлым и свежим. Хирург впитывал эту свежесть, этот холод, эту пустоту, кажущуюся мертвенной. Здесь его душу облепляло нечто большее, чем одиночество или отчаяние. Что-то не до конца ощутимое, остающееся на подкорке сознания, заставляя только пуще прежнего внимать. Ло снял туфли, которые забились мелкими камушками. Голой стопой он ощущал прорехи между досками; песок, кусающий пятки; холод, бегающий по низу. Старые, высохшие, медного цвета растения ютились к углам, забивая собою пространство, давая дом для вредителей. Трафальгару не хотелось думать, что он может найти, перевернув кучку мусора. Это безбожная, тихая земля. Снаружи палит солнце, не согревая, делая мороз только более величавым и болезненным. По позвоночнику катала метель — никак иначе это не описать. А там, ближе к еловому и сосновому лесу, расположился он. Сидит, небось, тоже с голыми голенями, запрокинув голову на спину, поглаживая особо большой валун руками. Дышит ветром, хвоей, солью, туманом. Вбирает в себя синеву неба, распростёртого водой на миске с зелёной окаймленью. И собирает хвоинки, чтобы потом смотреть, как они тлеют, слышать, как лопаются в огне. Он и Ло разожгут под вечер большой костёр, чтобы греть одинокие скалы берега, свои отмороженные бёдра и души. Выйдя из находки, Хирурга встретило солнце, пульнув в глаза свой луч, отчего тот мог только жмуриться. — Ло! Давай ко мне! И он, с нежной улыбкой, видимой издалека по интонации, начнёт махать своей длинной рукой, привлекая внимание. Его чёлка будет раскачиваться, застилая красные глаза; первая пуговица на рубашке снова оторвётся, показывая сильную, мужскую грудь. Траффи угукнет чисто для себя и поспешить, прыгая с камня на камень, ощущая их неровность, непростую морскую корочку, фантомное тепло от солнца и дрожащий холод, если прижаться ногой подольше. Когда Трафальгар приблизился к нему, душой можно было ощутить, как распаляется тепло в груди, как солнечно ему улыбались, ярче Светила в небе. Шершавые руки прижмут ближе, почти отнимая у земли. И в самом деле, босой. А ещё взлохмаченный, точно бегал или падал. А возможно и то, и то. Клюнут куда-то в ключицу, вызывая табун мурашек, волну чувств, в которых Ло захлебнулся, подавился, промычав. Мягко огладят плечи, ущипнут за бок. Выдадут смешок под ухо. И это был он, радостный и светящийся. В карманах пару шишек и красивых камней, которые ему не терпится показать. Казалось, сколько бы лет не было этому здоровяку, ничего не изменится внутри. Ло пошептался с солнцем о ели, примыкая к бледным губам, не давя, с лёгкостью покусывая. И он отвечал, тихо посмеиваясь куда-то внутрь, сотрясая их обоих. Мягкие локоны, которые Ватер оттягивал, пытаясь подняться вверх, что никак не получалось, росли в разные стороны, создавая на голове бедлам. Слишком высок был он и всё никак не хотел поднимать пирата. Оторвавшись, Ло только цыкнул, не удовлетворившись близостью. А его занесло куда-то в куст, и босые ноги не совсем крепко держались на камнях. Лёжа в поломанном и убитом, он залился раскатистым смехом, точно не ощущая боли от столкновения. Ло лежал на нём сверху, греясь щекой о шею, а пальцами ног царапая жёсткую траву. Он щупал его за живот, заставляя Трафальгара сжиматься в импульсах чего-то совсем безответственного и детского. Кривая недо-улыбка-ближе-ухмылка заняла добрую половину всей души Коразона, желающего видеть этот детский восторг на постоянной. И Хирург сильно не противился, всякий раз утопая в радости рядом с ним. И пускай ветки колются, вставать уже совершенно не хотелось. И пускай было холодно, то, что на груди куда ценнее любого чувства комфорта. Комфорта нет без тщедушного молодого человека под боком. Ватер издал хрипение — признак проигрыша, абсолютной капитуляции, означавшей близкое приближение того, что способно снести крышу. Теперь Ло завертелся на нём, пихая локтями, пытаясь отвести чужие, но родные руки от торса. Лапа крошечной ели тыкнуло опасно в висок, заставляя постесняться в резвости кручения. Тёплые, смазанные поцелуи в затылок, намеревающиеся успокоить, никак не могли этого сделать, но зато передавали настроение мучителя, радостного искусителя. Ло этим затылком чувствовал улыбку, несдержанную любовь и тягу к ласке. И как же плохо было то, что от этого так хотелось смеяться, гоготать в голосину, вызывая в этих красных, бесстрашных глазах звёзды. Но гордость не давала, постоянно останавливая угрюмого брюнета в порывах заботы и любви, легко смятая уверенность в своих действиях и мыслях. Ло тревожно дёрнулся, когда наконец-таки свалился с великана на траву, чтобы тут же подпрыгнуть и убежать ближе к берегу двумя широкими шагами. И Росинант на одних руках поднялся с ложа. Его розовая рубаха окрасилась в пахнущий зелёный; а волосы собрали и хвоинки, и шишки, если уж не пауков. Но счастливое, полностью удовлетворённое лицо отвлекало от таких мелочей, как благоприятие внешнего вида. Когда в груди плескается океан любви и счастья, нет дела до подобного. И Ло тихо выпустил воздух через сжатые зубы, снова потягиваясь в руки, маленькими и неуверенными шагами. Хвоинки впивались в ноги, от этого хотелось скакать, и чёрные, большие муравьи никак не могли помочь в обратном. Их головы опасно блестели в свете, и если они укусят — это будет правда больно. Зато Росинант кусался больнее. Но эти укусы, точно не подвластные ни логике, ни здравому смыслу, вызывали волну любви, смывающую боль. И после, смотря на них, Ло грело ощущение присутствия. Тёплые, грубые ладони парили, едва касаясь плоти, и Ло не понимал, откуда такая ловкость у столь безнадёжного человека в этом, как он. Сладкие, томные поцелуи, смешанные с горячим дыханием опаляли сердце, заставляя его ускоряться. Лицо горело, а ушей Ло уже и вовсе не ощущал. Были только жар, Роси и он сам, объятый чувствами. Хотелось откровенно стонать, прогибаться в спине навстречу горячему телу, дарить пьяную улыбку алым глазам. Но Трафальгар стеснялся, лишь изредка издавая хрип, лишь дёргаясь от каждого движения. Но его, это необъятное солнце, радовало и совсем мелкое проявление любви: не ударил и уже замечательно. Ло потерялся в мгновении, когда руки стали дотягиваться ниже, вызывая всё то, что было способно противостоять бараньей гордости. Его пробовали как мороженое, и Ло охотно таял от тепла, всё больше расслабляясь. Вздох. И теперь уже всё тепло и жар из груди перетёк вниз. Хирург ощущал слишком сильно жёсткость ткани, стягивающую пах. Росинант под ним стёк ниже, своими губами ловя сокращение живота. От голодного, жаждущего взгляда этих глаз, у Ло сводило ноги и кружилась голова. Мошки, бесформенные и цветные летали перед ним, говоря о недостатке воздуха. Эта близость, слишком раскрепощённая, сбивала крышу у них обоих. Пахло древесиной, мощной такой смолой. А Коразон двигался в нём слишком медленно, тягуче. И от этого крутило, от запахов леса и ощущений изнутри. Почти бессознательное состояние. Трафальгар судорожно дышал, средним ухом ловя собственные частые вдохи. Брови, точно уже не его собственные, изгибались, а губы слишком чувственно выражали упоенное наслаждение. Ло не мог смотреть никуда больше, кроме как в голубое небо, и понимать, что он течёт. Как маленькая девочка, разводил шире ноги, пускал слюни и любил. Яростные толчки вынимали душу, избивали желудок, но приносили столько дофамина в кровь, что вот-вот, и Ло двинет кукухой, поддаваясь зову в груди. Но скорее он пустит белое, совсем сдавшись. В жопу чувство собственного достоинства, когда внутри бокал переполнен ощущениями.

***

Костёр они и вправду разожгли, разобрав немного борта. Росинант кидал в пламя хвоинки, слушая треск и шипение, а Ло сидел поверх его бёдер, будучи уже ближе ко сну, сложив голову на плечо. Небо украшали звёзды, которые тушевались в длинной полоске дыма. Эта безлунная ночь была совсем темна. Иней пополз по камням, воде и дереву. Но ни Ло, ни ему, не было больше холодно. Озеро тихо плескалось, вынося на каменное прибрежье ещё больше вонючих водорослей, успокаивая своим ритмом. Ло чувствовал поглаживания, а после-таки провалился в мягкую дымку сна.