Мой дом там, где ты

Затхлый, удушливый смесью отходов и пыли воздух наполнился прохладной свежестью. Темный купол заместо небосвода укрывает надежно и беспросветно, словно пузырь. Сквозь этот каменный барьер не может протиснуться ни одно дуновение ветра, делая кислород застоявшийся, незримой массой. Так продолжается почти весь год, однако с приходом зимы все меняется. Мороз столь настойчив, что заползает в Подземный город даже сквозь самые маленькие щелочки, разгоняя уже привычную жителям духоту. Камень простирался на стенах, потолке, пол ногами, и впитывал холод, словно лист пергамента вбирал в себя воду. Люди принимались наслаивать на себя одежду, натягивая изъеденные молью кофты одни за другой, и так продолжалось до тех пор, пока тело не становилось более менее устойчиво к колкой сырости пещеры. Было бы куда проще одеть одну шубу, как это делали жители Поверхности, но отбросам с нижнего мира не перепадали подобные вещи, оставаясь недосягаемой привилегией. Так жители Подземного города коротали все три месяца зимы, превращаясь в кочаны капусты из грязного трепья, слои которого увеличивались ещё на три по по ночам, когда тело было неподвижно и от того остывало пуще прежнего. Леви не любил холод, и от того он даже как-то подумал, что оно и к лучшему, что он родился пол землей. Все же, зима могла засунуть сюда лишь кончик своего острого, ледяного носа, во всю господствуя над головами жителей пещеры. В это время года приходилось напяливать кучу лишних вещей, которые не только сковывали движения, но ещё и кусали его тонкую кожу, словно блохи. Но как бы не было противно парню от своих шерстяных колючих штанов, и такой же куртке поверх чёрной кофты, Леви знал, что иначе он не выживет в этом адском морозильнике. Ко всему прочему, была ещё одна причина отложить свою неприязнь к морозной стуже. С началом холодов приходили и новые хлопоты у горожан. Они начинали доставать с чердаков пыльные коробки, наполненные множеством причудливых вещиц, что только и ждали этого заветного часа, чтобы их принялись развешивать на деревьях возле домов и украшать широкие площади городов всех трёх Стен. Пастельные краски серых будней разбавлялись яркими пятнами, осыпались блестками с игриво поблескивающих фигурок в ветвях елей. Рождество. Так описывал его Кенни, который смог лицезреть это собственными глазами. Мужчина преподносил детали не столь изящно, но слух Леви привык к своеобразному красноречию своего наставника и в голове он представлял себе всё во всей красе. А еще Кенни рассказывал о сладком, словно дурман, запахе, который вплетался в мороз и заставлял желудок жалобно сворачиваться. Аромат свежей, душистой выпечки смешивался с запахом горячих напитков и согревал одним своим манящим облаком. Леви мечтал о поверхности уже давно. Находясь среди воров, убийц и насильников, он хотел хотя бы краем глаза увидеть то, как живут над головой. Убедиться, что может быть по-другому. Юноша презирал людей вокруг, что были сотканы из жажды мести или наживы, и как бы там ни было, презирал и себя самого. Потому что был не только похож на оборванцев с соседней улицы, но и потому что был им на самом деле. Воровал, потому голод грыз горло. Дрался, потому что угроза поджидала его в каждом переулке. Мальчишка хотел убеждать себя, что грехи его оправданы. Либо ты, либо тебя. Но когда сердце успокаивало дикий ритм от очередной погони, украденные объедки были съедены, а свежие порезы от чужого ножа затягивались тёмной корочкой, приходило горькое осознание — ему здесь самое место. Мать бы не одобрила. Болезнь унесла ее вот уже два года назад, но Леви до сих пор помнил ее запах. От неё всегда исходило тепло, греющее и сердце и худые ручки маленького Леви с толикой ванильного мыла, и перебивала этот родной аромат дымка мужского парфюма, когда женщина возвращалась в ветхие стены дома с очередной рабочей смены. В силу возраста, мальчик не знал, почему Кушель была словно отмечена обществом незнакомого человека. Или нескольких человек. Один бог знает, след скольких мужчин тянулся за ней терпким шлейфом. Но годы шли, и в конце концов Леви узнал о том, где пропадает мать целыми сутками, чтобы достать мальчику пропитание. Брюнет всегда просил, чтобы она кушала вместе с ним, протягивая кусок серого хлеба, но женщина лишь мягко улыбалась, и говорила о том, что съела своё ещё днём, пряча выступающие костяшки кистей за длинными рукавами кофты. Леви ненавидел хозяина борделя, в дверях которого исчезала спина матери. Он ничего не знал о близости мужчины и женщины, не ведал, что это делают только из любви и ради детей, и что продавать своё тело — мерзко и унизительно. Но ему хватило лишь одного вида противного, грубого мужика, который властно обнял сжавшуюся под его напором Кушель. Леви не помнил себя от ярости, когда ворвался в зал, пропахший навязчиво слащавым маслом, которое подначивало клиентов заведения отстегивать круглые суммы не хуже глубоких декольте здешних дам. Парнишку не остановил ни едкий дым крепких сигар, ни грозные фигуры собравшихся выпустить пар мужчин, которые могли бы прихлопнуть мальчишку в два счета. Все же, прыткости Леви было не занимать, но вот силы были не равны. В тот вечер мать долго сидела с ним над ведром с ледяной водой, куда капали красные капли с разбитого маленького носа. Кушель не злилась, и даже напротив, гордилась тем, что ее сын был совсем не похож на подземных крыс. Среди них не было мужчин. Она была уверена, что единственный и настоящий мужчина сидел сейчас около неё, и все ещё сердито сопел от клокочущих чувств внутри. Она его понимала, только в груди Леви был гнев за несправедливую судьбу единственного родного ему человека, а у женщины разрастающиеся и оглушающее тепло от счастья, что она смогла явить миру столь чистую и добрую душу, сверкающую ярким серебром глазами. Губы Кушель невольно затряслись, а после и черты уставшего лица, и она взметнула руку вверх, прижимая ее ко рту, чтобы сдержаться. Мальчик, все это время держа кусок оторванного фартука под носом, опустил руку и повернулся на женские всхлипы. Кровь давно уже пропитала ткань и потяжелела от влаги. — Мам, ты чего? — взволнованно спросил Леви, хмуря тонкие брови. — Если ты расстроилась из-за меня, то прости, я правда не хотел, — принялся говорить брюнет виновато. От этого жалостливого тона самообладание Кушель рухнуло. Слёзы покатились по впалым щекам тёплыми дорожками. Она бы с лёгкостью сидела бы так, пока не выплакала бы все силы, но женщина не могла допустить, чтобы ее сын принял все на свой счёт. Он должен знать, насколько удивителен и чудесен. — Нет, малыш, ты совсем не расстроил меня, — мягко и заговорила женщина, размазывая влагу по лицу. — Наоборот сделал меня очень счастливой. Леви, ты самый добрый человек на свете, и я горжусь быть твоей мамой, — она хотела говорить ровно и твёрдо, чтобы в глазах брюнета не было и капли сомнений, но от охвативших чувств голос предательски дрожал. Мальчик удивлённо смотрел на женщину перед собой, и с каждым новым словом его тело начинало все больше потряхивать. Даже от собственной матери, воплощения любви и защищенности, такие слова заставляли сердце щемить от тепла. Он готов был разбивать свой проклятый нос снова и снова, если сможет этим порадовать ее, хоть как-то отплатить Кушель за ее заботу. Он много раз натыкался на беспризорных детей на темных улицах, много раз слышал далекие крики младенцев где-то в глубине свалок, откуда их никто не спасёт, а она не просто подарила ему жизнь, но и заменила ее на свою, оставив лишь собственную тень. — Запомни, Леви, — сказала Кушель вдруг серьезно, и казалось, от слез ее не осталось и следа. — Ты должен выбраться отсюда. Ты должен жить под солнцем и звёздами, чувствовать свежесть ветра, дождя, снега. Тебе не место среди мусора. Ты. Недостоин. Этого, — она смотрела в глаза сына, не моргая и не двигаясь, и мальчик замер вместе с ней. Прошло, должно быть, целая вечность, после чего Леви открыл рот и ответил тихо, но решительно: — Хорошо. Обещаю. Я вытащу нас отсюда. Он готов был сделать все, чтобы прорваться на поверхность и вместе с матерью вдохнуть грудью пьянящий своей чистотой кислород. Но жизнь окунала его в грязь лицом снова и снова. День, когда он увидел бездыханное тело Кушель был словно в тумане. Видимо, защитная реакция организма сыграла как нельзя лучше, однако Леви вылавливал отрывки того момента, и помнил как срывал горло в крике и плаче. Это был единственный и последний раз когда он рыдал, позорно и горько, захлебываясь своим бессилием. Кушель отдала за него жизнь во всех смыслах. Она отдавала сыну все до последней крошки, словно нарочно голодая и загоняя крышку собственного гроба. А там где был голод, была и болезнь. Впрочем, она сделала этот шаг напрасно, потому как ее сын решился пойти следом. Он мог бы покинуть стены их опустевшего пристанища, воровать со всей ловкостью, и возможно даже найти какую-никакую работу через год другой. Но все в один миг потеряло всякий смысл. Прежнее желание выгрызть путь к Поверхности испарилось вместе с ласковым блеском в глазах женщины, что дала ему жизнь. Ощущение было, что она забрала ее вместе с собой. Время стянулось в один беспросветный коридор. День сменялся ночью, а крохотная фигура так и сидела у проржавевшей кровати. Стальные прутья облупились уже очень давно. Возможно, уже несколько лет. Хотя эта кровать стояла здесь ещё до его рождения. Матрас, тонкий, несколько раз зашитый, пахнущий стариной и пылью, очевидно тоже. Выстеленные на полу доски надломились от сырости в середине комнаты, и особенно у краев и порога двери. Через эти щели тянулся кусачий сквозняк, обдувая тонкую шершавую кожу. Стоявшая тишина давно оглушила и одновременно заточила слух, отчего даже тихий скрёб мышей звучал громко, натягивая струны нервов. Но Леви привык. Он не помнил сколько уже прошло времени, с тех пор как последний раз чувствовал во рту вкус пресного, сухого хлеба, и воды с завсегдатым налетом. Не помнил, когда его обоняние привыкло к влажному, холодному воздуху, наполненному трупным запахом. Смердящей вонью пропиталось все: корявые стены, потолки, все эти деревяшки на полу, его длинная рубашка, и эта промятая перина, вобравшая жизненные соки покойной женщины. Никто не задавался вопросами. Смерть в Подземном городе — дело привычное, настолько, что прохожие чуть ли не переступали через хладное тело, если оно появлялось на пути. С красивой и доброй Кушель было так же. Хозяин дома удовольствий, в котором она провела долгие годы и глазом не моргнул, когда на имя Олимпии* перестали откликаться в его общей гостиной. Никому не было дело до ещё одной несчастной унесённой душе. Никому, кроме обладателя длинного бежевого плаща, скрывавшего лицо за широкими полями шляпы. Открыв дверь маленького домишки, незнакомец перебил удушающий смрад пепельным привкусом недавних сигар. Высокий, долговязый, хмурной. Пропитанный тревогой, погоней, опасностью и смертью. Но в тот день, в тот миг, осев напротив сгорбившегося силуэта у проржавевшей кровати, этот мужчина источал глубокую печаль, коренившуюся в неминуемую скорбь. Кенни Аккерман был послан свыше. Никто не задумывается о брошенных малявках, если так распорядилась судьба. Жить с родителями было отнюдь не легче, чем без них. Только младенец, требующий грудь матери, неспособный двигаться и находить себе пропитание, был обречён на погибель следом за близкими. Детям, что уже могли насыщать голод крохами и объедками со столов и свалок, не было особой разницы существовать в одиночку, или же полагаться на помощь взрослых. Шаг к ответственности столь неотёсанного, грубого и жестокого человека был непостижим. Леви наплевал на все невежество Кенни, так же как и на его пристрастие к выпивке и обществу распутных женщин. Этот мужчина выдернул его из пучины отчаянья, сырости и голода. Он вложил ему в руки шанс стать сильнее тех головорезов, что столько раз гоняли парня из дверей борделя. Он спас Леви, несмотря на безразличие ко всему живому в этом мире. «Старый пень.» — мысленно хмыкнул Леви, отмахиваясь от навеянных воспоминаний. Усмехнулся после даже беззлобно. По-доброму. Кенни, как это часто бывало, предоставил его самому себе и мог не объявляться на горизонте вплоть до целой недели. Как только мужчина выходил из обтянутой кожей тени маленького, но крепкого юношу, он стал пропадать по своим делам, не утруждаясь посвящать в их суть мальчишку. «Нос ещё не дорос, щегол. Да и не только нос.» — протягивал с лисьей ухмылкой Аккерман, надвигая поля извечной шляпы ещё ниже, чтобы виднелся один лишь оскал. Пыльной и грязной шляпы, между прочим. Вот и сегодня, 25 декабря, он взметнул краями плаща прочь, однако пообещал вернуться ближе к ночи. Вид его был загадочнее чем обычно. Над тёмными сводами шипастого потолка кипела праздничная суета, в то время как улицы Подземного города оставались в своём неспешном, ленивом ритме. Жителям пещеры была невдомек атмосфера веселья и преддверие Рождества. Для них каждый прожитый день был Новым годом. Леви смотрел на заметённые коричневой пеленой переулки, и от раздражения навязчиво зачесалось в носу. В голове вновь невольно пронесся нежный, женский голос: «Сегодня у тебя день рождение. Никогда не забывай об этом, мой мальчик.» Размышляя о вольностях судьбы, брюнет думал, как же угораздило его появиться на свет именно в этот день. Так странно, делить свой личный праздник с всеобщим. Должно быть, это было паршиво, ведь значимость твоего момента затмевается радостью совершенно за другое событие. Впрочем, Леви совершенно не знал, какого это, ведь никогда не отмечал ни первое ни второе торжество. За свои довольно долгие для подземного мальчишки тринадцать лет он в принципе никогда ничего не праздновал. Однако, во всём этом предпраздничном деле возникла негаданная удача: на одном из контрольных пунктов, служивших рубежом к Поверхности, стража рискнула поддаться раннему кутежу. Опьяненные вином и собственной гордостью за исполнение долга защищать граждан от подземного отребья, мужчины отправились в долгий и крепкий сон. Леви подумалось, что он узнал какого это, когда тебе вручают заветный подарок, увидев перед собой пустые, разбросанные бутылки вокруг безвольно раскинувшихся человеческих ног. Выход на Поверхность — бесценен. Цена за право жить под Солнцем — недосягаема, а попытка прорваться силой или прошмыгнуть зайцем каралась сурово. Эти лестницы словно были созданы лишь для Военной полиции, чьи солдаты изредка менялись сменами, и дразнили жителей пещеры. Но глядя на каменные ступени, что вились вверх, и пропадали в темноте глубины подземелья, Леви решил, что этот шанс нельзя упускать. Ни медля ни секунды, брюнет помчался вперёд, перепрыгивая через вальяжно разлегшихся солдат. Где-то позади звякнула пустая бутылка, посылая легкое эхо в выбритый затылок парня. Не помня себя от скорости, страха и нетерпения, Леви бежал все выше, перескакивая через несколько ступеней сразу, слыша как удары собственного сердца смешиваются с топотом его ботинок. Он столько раз воображал о том, как сможет выбраться, но сейчас в голове все смешалось в кучу. От адреналина и волнения брюнет не мог словить ни одной внятной мысли, и очень скоро плюнул на это дело, лишь добавив ходу. Сухие, гранитные плиты стали обтягиваться тонким льдом. Вместо стука о камень, ботинки Леви стали хрустеть мокрой корочкой, каждый раз когда нога резко опускалась вниз, и это был словно сигнал: выход близко. Поверхность уже в паре резвых прыжков. Такая недосягаемая в голове, что парню стало не хватать воздуха от того, что ещё миг и он прорвётся через что-то невозможное. Леви старался сдерживать шумное дыхание весь путь, словно боялся, что его жадные вдохи услышат снизу и кинутся в погоню, или ещё хуже — закроют выход к Солнцу, и он так и останется в темноте. Но в какой-то момент брюнет отпустил страх, и свист из его груди стал громким и тяжёлым. Когда лестница стала казаться бесконечной, а все мышцы уже изнывали от напряжения и усталости, свет вдруг резко ослепил серебристые глаза. Белые хлопья, плавно витавшие в воздухе, взметнулись от тела, ворвавшегося из узкой темной арки в простор широкой площади. Леви втянул в легкие кислород резко, инстинктивно, и поперхнулся его ледяной чистотой. Горло обожгло, отдаваясь сильной щекоткой в носу и покалыванием на губах. Юноша замер на месте, зажмурившись так, что в уголках глаз собрались маленькие капельки. Голова стала кружиться и тяжелеть. Грудь вздымалась и опускалась, и Леви даже стал бояться того, что сердце сейчас не выдержит перепада давления, а легкие взорвутся от такой порции свежего, ледяного воздуха. Все ещё отчаянно жмурясь, юноша опустился на корточки, схватившись за уши, которые стало нещадно стрелять. Кровь стучала в висках теперь не от быстрого бега. Леви думал, что этот кошмар с его организмом никогда не закончится. Он закрыл бы глаза на один побочный эффект, но на его тело разом обрушились все недуги от резкой смены климата и радость побега из недр пещер пришлось отложить. Леви стало настолько мутить, что он, откровенно говоря, даже пожалел о своём решении подняться. Но, просидев так ещё пару минут, брюнет почувствовал, что боль в голове медленно отступает и остаётся лишь в затёкших мышцах. Морщясь и хмурясь, юноша кое-как выпрямился, и приоткрыл глаза, но быстро зажмурился обратно. Все вокруг было таким ослепительным, словно могло выжечь зрение напрочь. «И как люди живут здесь?» — первое, что пронеслось в ватном сознании. Леви начал тереть веки, будто бы это могло помочь ему выдержать яркость внешнего мира. И попробовал снова взглянуть по сторонам. Медленно, очень медленно открывая один глаз, затем другой. Секунда, другая и картинка стала вырисовываться: перед юношей простиралась широкая площадь, окружённая цепочкой одинаковых, двухэтажных жилых зданий. Вычищенная каменная плитка была похожа на шахматную доску, оттеняя белизну вокруг серой мозаикой. В центре скучковались небольшие, но опрятные домики с синими крышами, от которых тянулись задорной паутинкой веревки с нанизанными красными флажками. Передняя часть крыш, там где располагались приветливо открытые настежь окна, была украшена зеленью пушистых ветвей, из которых выглядывали маленькие шишки. Леви замер, опустив плечи и невольно приоткрыв рот, и морозный воздух распалился от тёплого дыхания тонким облачком. Вокруг не было стен. Ни сверху, ни с лева, ни с права. Только под ногами привычная земля и это было единственное, что давало парню уверенности в собственном существовании. Отсутствие границ наводило страх от непривычки. Необъятность пространства поражала, оглушала. Что-то мокрое невесомо коснулось носа, и этот холодный след отрезвил Леви, окончательно убеждая что сейчас он жив как никогда. Брюнет поднял голову, устремляя взор в светло-голубую гладь небосвода и удивленный вдох вырвался сам собой. Сверху, будто из ниоткуда, медленно оседали белые пушинки. Они изящно кружились, лавировали ниже и ниже. Снежинки. Крупицы, из которых соткан белый ковёр, застилающий улицы и переулки. Пещинки, собирающиеся в пушистые округлые шапки на ветках деревьев и крыльцах натопленных жилищ. У Леви перехвалило дыхание. Даже с самой бурной на свете фантазией невозможно было представить себе всё настолько прекрасно. Столь красиво бывает лишь в сказках. Зачарованный и поражённый, парень поплёлся вперёд, не чувствуя ног, ставших ватными и обмякшими. Шум и краски Поверхности, бывшие далекими первые минуты его пребывания здесь, стали вдруг отчётливыми и громкими. Словно его вытянули из водной толщи, которая приглушала окружающие звуки. Оглядываясь по сторонам, Леви внезапно понял, как многолюдна была эта площадь. Молодые парочки, ребятишки, целые семейства — все сновали в живом потоке, пестря разноцветными шапками и платками. Улица звенела разговорами, смехом, криками торговцев. Леви шёл против течения толпы, вглядываясь в беззаботные лица прохожих, и радость и ликование покинули его. Брюнету стало казаться, что все это слишком. Слишком чистые улицы, слишком мирные люди, слишком красивые украшенные дома. Неправильно это. Все такое аккуратное, ровное, что аж зубы сводит. Стало смешно. Он так ненавидел грязь Подземного города, но выбравшись в чистоту, воротит от неё нос. Леви плёлся, не разбирая дороги, не замечая как летит время, и ноги в конце концов занесли его в начало узкой улочки, которая вела в лабиринт из одинаковых каменных тропинок. Ступая из освещённой площади в тень, парень почувствовал едва заметное облегчение. Привычная темнота. Засунув руки в карманы шерстяных штанов, он опустил взгляд себе под ноги, намереваясь ступать дальше, когда услышал лёгкий цокот каблуков по граниту. Юноша поднял голову и взгляд его тут же уткнулся в приближавшуюся к нему фигуру. Красный плащ развивался от бега, а длинный подол толстой юбки собирал влагу и грязь с серой плитки. Фигура замедлила темп, и Леви отступил в лево, освобождая дорогу, но та метнулась в ту же сторону. Брюнет отклонился в право, и обладатель плаща повторил за ним. Леви нахмурился, начиная чувствовать прилив негодования. «Что за черт?» Отойдя влево ещё раз и проследив за тем же манёвром напротив, парень не выдержал. — Что ты делаешь? — раздраженно спросил Леви, окидывая фигуру взглядом. Она была гораздо ниже его самого, хотя брюнет и сам был довольно низкий по сравнению с сверстниками. Послышалось тихое ойканье и шуршание капюшона. На плечи, облачённые в красный плащ рассыпались длинные рыжие волосы. Глаза, пронзительные, сверкающие в полутьме зелёным огоньком, уставились на лицо юноши, который замер на месте как вкопанный. Леви смотрел на девочку напротив и словно окаменел. Маленькая и по росту, и по возрасту, запыхавшаяся. Должно быть, ей было около шести-семи. — Извини-извини, я нечаянно, — начала лепетать девчушка, приглаживая растрепанные локоны. — Чуточку растерялась. Леви глядел на неё и не знал что сказать. Да и нечего было. С кем не бывает. Рыжеволосая сменила растерянность на откровенный интерес, и ничуть не стесняясь рассматривала парня перед собой. Брюнету стало неуютно, хотя его изношенная одежда, была тщательно вычищенной. Однако Леви думал, что хоть одет он был просто и невзрачно, как обычный крестьянец, все в нем так и кричало о рождении под землей, начиная от болезненно бледной кожи, и заканчивая старыми ботинками. Девочка же была облачена не просто тепло, но ещё и богато. Леви не знал наверняка, никогда не встречая до этого знать, но золотые нитки на ее платье и заколки у висков говорили сами за себя. Блестящие волосы, розовые от мороза круглые щеки. И все то же мягкое выражение на лице, как и почти у всех тех людей на площади. А девочка вдруг, сверкнув глазищами, словно что-то придумав, выставила вперёд ручки и попросила: — Постой здесь минутку, я сейчас! Леви свел брови на переносице, оставаясь в полном недоумении, в то время как она наконец обогнула его и снова побежала, напоследок обернувшись и крикнув: — Сейчас вернусь! Парень хлопнул глазами, провожая девчонку удивлённым взглядом. Он стоял минуту, другую, и внезапно вздрогнул от собственной мысли: «Что если она обо всем догадалась? Побежала за стражей? Полицейские с меня шкуру спустят.» Леви похолодел от своего предположения и уже развернулся, чтобы кинуться вглубь улочек сквозь плотно заставленные дома, как стук маленьких каблучков оповестил о вернувшейся незнакомке. Воздух стал плавно наполняться сладким запахом. Брюнет обернулся. Девочка стояла и протягивала ему раздутый бумажный свёрток, один край которого уже пропитался чем-то мокрым. — Что это? — обронил Леви, даже не пытаясь скрыть удивления. — Крендельки, — ответила она с улыбкой. — Тебе. Парень тихо, почти беззвучно ойкнул. Да что с ней не так? Почему она себя так ведёт? Леви думалось, что у него пропал голос. И сам он пропал от атмосферы этой Поверхности. — Держи, — продолжила рыжеволосая все так же добродушно. Леви стоял не шевелясь, и тогда незнакомка сама сделала несколько шагов к нему и вручила ароматный пакет. Юноша обхватил сверток руками, чувствуя пальцами шуршащую бумагу, впитавшую тепло выпечки внутри. А стоило ему сделать глубокий вдох, и почувствовать как легкие заполняются одурманивающим сахаром, как следом словно током прошибло. Этот запах, родной до боли в сердце. Серые глаза распахнулись в изумлении. «Это же…?» Тёплая, ласковая, согревающая ваниль. Кушель пахла лишь толикой всей этой сладости в пакете, но этого хватило через край. Леви вернул взгляд к стоящей рядом девочке. Она все так же улыбалась, и протянула ему другую руку, в которой была маленькая оловянная кружка. От неё исходил тонкий, невесомый пар. Брюнет аккуратно принял сосуд из детских рук, заглядывая в горло. Содержимое доставало до середины — видимо, незнакомка разлила по пути, пока бежала к нему. Аромат напитка был не менее притягательный, чем у крендельков, завёрнутых в бумагу. — С Рождеством! — весело сказала девчушка. Она продолжала сверкать зеленью своих глаз, пока из-за угла не показались двое запыхавшихся мужчин. Увидев знакомые рыжие волосы, они плюнули на боль в спине от долгой погони, и кинулись в ее сторону. Незнакомка последний раз блеснула парню улыбкой, и сорвалась с места, скрываясь из виду. Мужчины, звеня оружием на поясах, помчались за ней, совершенно не обращая внимания на Леви, стоящего с кружкой и свёртком в руках. Так вот она какая, Поверхность. *Олимпия — псевдоним Кушель Аккерман, под которым она была известна в борделе Подземного города.