Дориатские волчата

Нет глубже, нет слаще покоя,

Какой посылает нам лес,

Недвижно, бестрепетно стоя

Под холодом зимних небес.

Нигде так глубоко и вольно

Не дышит усталая грудь,

И ежели жить нам довольно,

Нам слаще нигде не уснуть!

Ни звука! Душа умирает

Для скорби, для страсти. Стоишь

И чувствуешь, как покоряет

Её эта мёртвая тишь.

© Н.А. Некрасов "Мороз, Красный нос"

Конец 506 года Первой Эпохи, день середины зимы.

      Громадный девственный лес неподалёку от разорённого феанорингами Дориата покоился под пушистым, тяжёлым снежным покровом. Могучей, ровной, прекрасной, нигде не обрывающейся пеленой снег лежал вокруг толстых деревьев, словно укутывая их роскошным одеялом. Лежал он и на торчащих из белого великолепия ветвях кустов — и там, где ещё было участками видно блестящую тёмную кору, ветви эти напоминали тонкие острые клинки в неподходяще-массивных ножнах.       Казалось, всё было мертво в этом лесу — и будто уговаривало тех, кто почему-то ещё жил и двигался, лечь, заснуть, поддаться вечному, последнему покою и раствориться навсегда в милосердной тишине.       Но два упрямых маленьких существа — мальчики то ли человеческой, то ли эльфийской расы (ушей не было видно из-под длинных, смёрзшихся, спутанных золотисто-каштановых волос) — еле заметно брели по этой величественной молчаливой пустыне, с трудом вытаскивая из глубокого снега ослабшие ноги в синих сафьяновых сапожках, конечно же, слишком мягких и тонких, приспособленных для дворца, а не для январского леса.       Они, очевидно, шли наугад, не зная дороги и даже не пытаясь отыскать её. Они шли вперёд с неостановимым, бессознательным упорством, заставлявшим их ползти дальше единственно потому, что по-прежнему было куда ползти. Молча, словно не желая тратить ещё каким-то чудом оставшиеся силы на слова, братья-близнецы шагали, крепко держа друг друга за руки — то ли им это давало утешение (хоть чьи-то пальчики, такие же озябшие, ещё переплетаются с твоими), то ли, что вероятнее, они боялись потерять один другого в этом царстве снега и смерти. Боялись, что, если побредут порознь, уже отупев от усталости, кто-то из них отстанет, беззвучно погрузится в глубокую белую перину и спокойно, без страха уснёт, а ушедший вперёд брат обернётся в какой-то момент — и ни позади, ни справа, ни слева не увидит никого…       Теперь темнело. Ясным же днём необозримая чаща весело искрилась мириадами алмазных блёсток, и близнецам довелось несколько часов страдать от этого нестерпимого сверкания. Оно било по глазам, и дети, жмурясь и вновь разлепляя уже склеившиеся от слёз, смёрзшиеся ресницы, щурились — и шагали вперёд. Слёзы давно кончились — но по-прежнему мешали смотреть, мешали идти, и заходящее солнце могло видеть, как на бледных щеках братьев блистали практически сплошной коркой заледенелые солёные ручейки.       Мальчики останавливались. Стояли — но не ощущали отдыха, ибо слишком мало было десяти, максимум пятнадцати секунд для восстановления сил. И заставляли себя идти дальше. Больше, чем четверть минуты, братья не могли стоять: бездействие заставляло вспомнить страшное нападение нолдор, пришедших за прокля́тым и про́клятым камнем, который уже им не принадлежал, отвоёванный Береном и Лютиэн у Ангбандского Врага.       "Врага"… А кто худший враг синдар? Моргот, ненавидевший эльфов изначально, неизменно — или такие же эльфы, только нолдор, сегодня беспощадно уничтожавшие своих собратьев-синдар единственно из-за Сильмарилла? А до этого — перерезавшие других своих собратьев, корабелов тэлери, в их же гаванях Альквалондэ, и взявшие корабли у трупов! Тэлери не хотели помогать фанатичной орде Феанора — и делали правильно: его поход был бунтом против Валар. Безумцу было плевать. Кто, кто для синдар и тэлери больший враг?       Мысли крамольные. Но в головы умирающим от холода и безысходного горя братьям они лезли всё чаще.       Да и глупо думать о выживании, о мести… Разве они могут спастись? Лес необъятен, зима, глубокий снег. Вечереет… Вот с неба белые хлопья сыплются. Крупные, падают медленно, но их много, много… Кружатся, ложатся, укутывают землю больше, выше… Это кажется, что незаметно, а на самом деле снежное покрывало становится толще. Идти труднее. Холодно. Очень хочется есть, и оттого ещё холоднее. А пищи в зимнем лесу для безоружного ребёнка нет. Братья уже пробовали глодать ветки кустов, как делают с голоду лошади и олени — но кора, не пропуская мороз к живительным древесным сокам, затвердела до состояния брони.       Вот и ноги заплетаются… Не лучше ли упасть ничком, лицом в белый пушистый снег, и заснуть? Утром, если снег продолжится, двух маленьких мертвецов ничто уже не потревожит.       Неподалёку раздался вой. Протяжный, жуткий вой охотящегося волка.       Братья вздрогнули. Смерть под снегом казалась сном — но умирать в полном сознании, чувствуя, как тебя раздирают острые зубы, как тебя пожирают живьём, видя, как зверь жадно глотает алый от крови кусок мяса, оторванный от твоего ещё трепещущего, ещё кричащего тела — или, в сто крат ужаснее, от тела того, кого ты любишь, за кого ты всю плоть свою отдать готов!..       Страшно…       — Элурин, быстрее, спрячемся в кустах! — потащил один шестилетний ребёнок другого к густым, голым, щетинившимся во все стороны кустам под толстым заснеженным дубом. На эти копья не всякий волк сунулся бы, рискуя напороться; двух худеньких мальчиков они могли бы укрыть. Но лишь маленькие полуэльфы тронулись с места — а они застыли посреди широкой поляны — как не только спереди, но и справа (где были спасительные острые ветки), и слева, и сзади послышался уже даже не вой, а глухое многоголосое рычание. И глаз теперь мог легко уловить меж деревьев приближающиеся мягким, неслышным шагом, стягивающие вокруг жертв плотное кольцо серые и чёрные волчьи тени.       Братья окаменели. Они поняли: даже если рвануться к кустам — любой волк в три прыжка перехватит их. Да и не чувствовали они в себе сил бежать: ноги словно в землю вросли.       — Если не сопротивляться, Элуред… как думаешь, прикончат сразу? — охрипшим, как у брата, сдавленным голоском с надеждой произнёс младший, Элурин. Он тоже понимал, что волки, особенно когда изголодавшиеся, с добычей не церемонятся. А зима для всех голодная пора.       — А догадаются? — безнадёжно прошептал Элуред. — Если бы они понимали, можно было бы шею подставить… чтобы уж сломали…       — Может, поймут… почувствуют… У нас всё равно оружия нет, как мы драться будем…       Они сжали друг друга в объятиях так крепко, как только могли. Им не хотелось умирать. Ещё утром они были принцами, жили во дворце, счастливые, с родителями и сестрой — а теперь!.. теперь!.. Последняя ненависть к безумным сыновьям безумного Феанора, разрушившим это мирное счастье, взвихрилась в детских сердцах — и опала без сил. Толку? Не отплатишь, не отомстишь. И даже слёз уже не осталось. Ненадолго, всего на полдня пришлось с матерью и отцом распрощаться! Совсем скоро — встреча…       Да и сестричка Эльвинг, наверное, мертва.       Волки выступили на поляну и остановились; жёлтые глаза их горели в полумраке. Звери напряглись, изготовившись к прыжку, но отчего-то медлили. Примеривались, как удобнее терзать такую маленькую добычу? Два шестилетних ребёнка — скудновато для двадцати взрослых волков…       Нет, стая ждала вожака, вспомнили братья. Ведь первым бросается вожак.       Дети рухнули бок о бок на колени в снег. Стиснули друг другу обе руки до боли, переплетя их. Подставили волкам шеи, низко склонив красивые — всё ещё красивые, несмотря на корку ледяных слёз и сосульки волос — юные королевские головы, почти касаясь виском братнего виска, нагнулись почти к самому снегу. Закрыли глаза.       И замерли, подобные единой статуе безысходной покорности и безмолвного отчаяния.       Каждый чувствовал в пальцах напряжённые пальцы брата, кожей — и голой, и сквозь одежду — мороз, а под коленями — снег. Только сейчас (а может, виной тому было приближение ночи?) Элуред и Элурин в полной мере ощутили, как же в лесу холодно. Мороз пробирал до костей, сковывал, душил, словно навёрстывая то, чего не мог сделать во время движения братьев — когда тело само себе обеспечивает какое-никакое тепло.       "Если волки не поторопятся, мы так и окоченеем", — у Элурина, кажется, ещё оставалась способность шутить.       "Лучше окоченеть, по мне", — так же, по мысленной связи осанвэ, ответил брату Элуред. Что хуже: зубы мороза или зубы волка? Элуред сомневался, чтобы Элурин всерьёз предпочёл второе.       Приближения волка они не услышали: снег скрадывал звук шагов зверя. Просто почувствовали вдруг, что рядом с ними от тела исходит живое тепло, почти жар, словно от огня, и дыхание хищника обжигает им шеи и затылки. На удивление, смрада мяса и крови из клыкастой пасти не ощущалось — то ли холод замораживал даже запахи, то ли волк в принципе давно уже не ел. Ничего, сейчас будет тебе, зверь, угощение… только сразу убей… Ведь за этим ты подошёл один?       "Меня прежде брата", — мысленно почти требовал каждый из близнецов. Теперь они едва чувствовали пальцы друг друга: руки заледенели. Страшно…       И как тепло, как жарко дышит волк… Последним ощущением в их шестилетней жизни будет всё-таки тепло!       По бледным щекам потекли, сразу же замерзая, появившиеся неизвестно из каких тайников слёзы.       И вдруг изумительно-прекрасное тепло окружило их: спин, коленей, рук коснулся густой мех. Братья в шоке распахнули глаза — и раскрыли рты, не в силах даже ахнуть: вплотную к ним, изогнувшись кольцом, лежал огромный чёрно-серебристый волк. Хвост его прикрывал словно муфтой руки стоящего слева Элурина, а лобастую голову видел у своих коленей Элуред. Пушистый бок волка дарил тепло детским спинам сквозь туники, подходящие для натопленного дворца — но, конечно же, не для того, чтобы оставаться в них на лютом морозе.       — Спасибо!.. спасибо!.. — прошептали близнецы и, чтобы как можно больше участков тела грелось, свернулись клубочками, прижавшись к брюху зверя и зарывшись пальцами в пушистый мех. Сквозь шерсть пробивался жар, казавшийся даже необычным для животного — но уж кто-кто, а не почти замёрзшие братья собирались вдумываться в это! Они были настолько истерзаны морозом, что понимали только одно: вожак — а судя по тому, что остальные волки почтительно стояли, не трогаясь с места, это был вожак — решил согреть умирающих от холода детей. Почему не убил? А важно ли это вообще? Он подарил тепло. Если бы в Арде возможно было продавать свои фэар, близнецы, которым на двоих было двенадцать лет, без сомнений продали бы фэар за тепло.       Вожак поднял большую голову, поглядел на собратьев — и, с восторженным трепетом подумали Элуред и Элурин, словно отдал мысленный приказ, потому что кольцо из серых и чёрных зверей отступило и мгновенно растворилось в сумерках.       Теперь вожак смотрел прямо на братьев, и его круглые жёлтые глаза были ничуть не более необычными, чем у всякого волка. Это был зверь, и зверь красивый. Но братья вдруг всё равно почувствовали: их спаситель так же разумен, как и они сами.       Он не причинял и не старался причинить им вреда. Наоборот, он их согрел. Ничто не могло лучше внушить доверие, чем такой поступок. Когда замерзаешь в зимнем лесу, ожидая, что с секунды на секунду в тебя вонзятся острые волчьи клыки, и вдруг вместо боли и холода — тепло, тепло, тепло! о, чтобы понять ощущения братьев, нужно сперва пережить это.       "Кто ты?" — одновременно спросили близнецы по осанвэ, чувствуя только горячую благодарность и любопытство — и ни капли страха.       "А если скажу, не испугаетесь?" — негромко прозвучал у них в головах незнакомый низкий голос. Да, это говорил волк: в его глазах Элуред и Элурин теперь отчётливо видели сознательное, совершенно не звериное выражение веселья.       И рассмеялись хрипло, с удивлением слыша, что после всего пережитого ещё не потеряли способность смеяться. Правда, сиротский смех их, с судорожными всхлипами, был похож сейчас на какой-то каркающий плач.       — Да будь ты хоть сам Моргот, — проговорил Элуред, глядя волку в глаза, — ты нас спас! Понимаешь? Ты нас спас!       А вот в клокочущем низком рыке вожака вполне можно было признать смех.       "Нет, я не Мелькор, — ответил волк по-прежнему на осанвэ. — Мелькор — это, конечно, тоже пламя, но разрушительное, это холод и лёд. А я разве?.."       Он был очень тёплым. Пушистым и тёплым, даже жарким, как будто под шкурой у него вместо крови переливался огонь кузнечного горна.       Братья ненадолго задумались. Осознали, что волк назвал Моргота не Морготом, то есть "Чёрным врагом", а его изначальным именем "Мелькор", сделали вывод, несколько секунд выбирали, кто же с ними из возможных Тёмных говорит — и наконец решились:       "Саурон?"       "Да, — спокойно подтвердил вожак, и Элуред с Элурином увидели, как в его по-прежнему круглых глазах появились вертикальные, узкие чёрные, словно гагат или обсидиан, зрачки, окружённые неистово пляшущим пламенем. — Балроги тоже майар огня, это верно — но им слишком нравится их внушительный, ужасающий облик, чтобы они стали его менять!"       В его голосе отчётливо слышалась презрительно-снисходительная насмешка.       "Вы действительно совсем меня не боитесь", — задумчиво заметил Саурон после недолгой паузы.       — А надо… владыка? — спросил Элурин, ещё глубже зарываясь пальцами в пушистый мех. Его, как и брата, будущего короля, учили быть вежливым в любой ситуации — а в разговоре с кем-то гораздо могущественнее тебя лучше проявлять почтительность, если неизвестно, враг ли он тебе сейчас. — Ах, мы же… — Элуред дёрнулся закрыть ему рот, но младший принц и сам осёкся, осознав, что как раз этого и как раз в обществе Саурона говорить не следует.       Поздно. Вернее, бесполезно.       "…внуки Лютиэн Тинувиэль, — любезно докончил Саурон. — И Берена Барахириона, который однажды ранил меня в лапу, когда я за ним охотился. Внуки тех, чья отчаянная выходка лишила меня благоволения Мелькора — за что, признаться, я им благодарен".       Огорошивать Саурон определённо умел. Братья уставились на повернувшуюся к ним носом волчью морду, не чувствуя, как тают на их лицах медленно падающие снежинки. Таяли они и на тонкой одежде, которой передавалось сквозь тела близнецов тепло Саурона, и туники уже были мокры.       "Вы так простудитесь, а лекарства тут сварить не из чего, — обратил на это внимание Саурон, как будто ничего особенного и не сказал ранее. — Простуда — такая подлая болезнь, что раны можно исцелить прикосновением, а её нельзя… Я приму человеческий облик, чтобы накрыть вас плащом — или предпочтёте сразу отправиться в мою нору и договорить там?"       — К-какую нору? — проговорил Элурин, у которого, как и у брата, крутились в голове два гораздо более интересных и важных вопроса, но в слова оформился лишь этот. — Разве у тебя… не замок? Не покои?       "После моего поражения на Тол-ин-Гаурхот от магии Лютиэн и от зубов её пса, после потери этого острова Мелькор соизволил велеть мне, неудачнику, убираться с глаз долой, когда я решил не проявлять трусость и явиться к нему с повинной, — сообщил Саурон. — Он добавил, что у него есть слуги и поспособнее меня. А власти, мол, у меня почему-то больше, чем даже у Готмога, главкома его войск. "Скрывайся где хочешь, прячь свой позор" — вот его презрительные слова. Я заключил, что моя служба теперь не нужна Мелькору совсем. И ушёл, как было приказано. Конечно, вряд ли он имел в виду отставку навсегда, — тут голос тёмного майа отчётливо засквозил злорадной и вполне себе человеческой вредностью, — но как раз тогда я вдруг подумал, что служба у Мелькора мне надоела. Не очень разумно с его стороны было обращаться так, хоть бы и после поражений, со мной — верным, как хорошо знают эльфы и люди, слугой, Гортауром Жестоким! Ну а если я действительно для него бесполезен — тем более без меня обойдётся. Так что "покоев" у меня нет. Волчья нора, обычная пещерка — довольно, впрочем, уютная. Милости прошу!"       Волк встал, и близнецы, рефлекторно прижавшиеся друг к другу на морозе, когда исчезло тепло рядом, увидели вокруг себя чёрную проталину, контурами напоминавшую лежащего кольцом зверя. Жар тела Саурона растопил и высушил снег. Элуред и Элурин невольно позавидовали: от такой способности кто бы отказался!       А в это мгновение чёрно-серебристый могучий волк исчез, и на его месте уже был человек. Молодой, лет тридцати — не юноша. Высокий, с плечами мечника или кузнеца. Густые тёмно-каштановые волнистые волосы до лопаток, не перехваченные ни обручем, ни лентой. Самые человеческие карие глаза, отливающие то золотом, то зеленью; огонь в них сейчас скрылся. Твёрдые губы, готовые презрительно сжаться. Небольшой прямой нос. Бледность не бо́льшая, чем у всех уроженцев запада и севера. Чёрные брови. Резко очерченный, квадратный, тяжеловатый подбородок единственный нарушал красоту лица Саурона — да, очевидно, тот и не стремился к эльфийскому изяществу. Подбородок ясно давал понять: как военный Саурон — из разряда завоевателей и тех стойко нелюбимых наследственными монархами королей-"выскочек", которые создают себя и свой престол тремя мощными орудиями: талантом, авторитетом и мечом. Ни усов, ни бороды майа не носил.       Одет он был в тёмно-вишнёвую короткую, до середины бёдер, тунику — добротную, но простую, без вышивки — и такого же цвета штаны, заправленные в высокие сапоги из бычьей кожи. Густо-бордового оттенка тяжёлый плащ, опушённый медведем, спадал с его плеч. Очевидно, в добровольное изгнание Саурон отправился не с пустыми руками, прихватив как минимум один комплект одежды, в которой не стыдно показаться людям.       Он снял плащ, расстегнув удерживающую концы под горлом серебряную цепочку с крупными квадратными звеньями, и накинул его на плечи братьев. Элуред с Элурином мгновенно закутались в тёплую ткань, спрятав уши — не остроконечные, человеческие, как у отца — в медвежьем воротнике. Уселись тесно, как два птенца в гнезде, скрестив ноги и тщательно закутав колени полами плаща.       Саурон сел рядом, легонько повёл вперёд голой, без перчатки, ладонью. Снег на этом месте разлетелся, будто от взмахов метлы, и на обнажившейся мёрзлой земле без дров взвились языки пламени. Братья восхищённо воззрились на это новое чудо и, наслаждаясь теплом от плаща и костра, перевели взгляд на Саурона. Сейчас их не пугала даже вполне осознаваемая ими возможность смерти, причём мучительной и долгой. Они не спешили обнадёживать себя мыслью о том, что тёмный майа — назвать его Врагом после теперешнего у них язык бы не повернулся — вообще не хочет мстить им за поражение и позор по вине их бабушки и деда. Просто рядом с несказанным блаженством отогревающихся тел вопрос дальнейшего бытия был… второстепенен.       — Как нам тебя называть… господин? — осторожно спросил Элуред.       — Ну, если мне позволено выбирать, то… первым именем: "Майрон", — дёрнул уголками губ Саурон. — "Майррооно из Науриар", если полностью и на валарине, моём родном (а правильнее — изначальном, ведь мы Нерождённые) языке. Я пылал горячéе и ярче всех майар, своих братьев, как задумал их Эру. За то меня и прозвали с нехитрой и невольной лестью, не мудрствуя лукаво, Майррооно — "Восхитительный"… А Науриар, как вы наверняка догадались, значит "огненные": так ещё до Музыки Творения называли сами себя все Айнур пламени, старшие и младшие, без разделения пока на Тьму и Свет, на созидание и разрушение… Неоригинальное название, — он задумчиво улыбнулся, вспоминая юность Арды — свою юность! — со смешанными чувствами усмехнулся и вздохнул. А затем твёрдые губы вновь искривила гримаса лёгкого презрения и на лицо легло иронично-гордое выражение, словно Саурон удивился, как пробралась к нему в душу эта светлая тоска. И в низком голосе опять, как во время рассказа про опалу и отставку, зазвучало искренне высокомерное безразличие к мнению неприятелей: — Но те, кто нарёк меня "Сауроном" и "Гортауром", конечно, правы. Восхитительного во мне осталось мало. Если чувствуете, что погрешите против истины, "Майроном" не требую звать. В конце концов, прозвище "Саурон" уже, похоже, обратилось в имя. А колкость глаз не колет.       Мальчики переглянулись. Саурон, следивший за выражением их лиц, не увидел в больших тёмно-серых детских глазах ни принуждения, ни ненависти.       — Зачем оскорблять, — тихо произнёс Элуред. — Ты жесток ко многим, но нас ты спас. Мы этого не забудем.       — Мы будем звать тебя "Майрон", — кивнул Элурин. Слабо улыбнулся: — Ты прав, что сейчас… прости мою прямоту, ты уже не соответствуешь имени "Восхитительный", но как мы можем обращаться к тебе "Отвратительный", если без тебя бы погибли? Волки или мороз, нам бы не удалось пережить не то что эту ночь, а даже, пожалуй, этот час.       Элуред крепко сжал его руку. На них обоих, как только отступила смерть, вдруг ужасающей тяжестью навалились воспоминания о произошедшем в Дориате всего несколько часов назад. О том, что утром это было цветущее королевство, в полдень — залитое кровью поле битвы, а сейчас, вечером — запорошенное снегом пожарище… Не пропуская кровь, сердца стиснула звериная тоска. Мать убита. Отец убит. Сестра — жива ли? Эльфы сожгли королевство эльфов. За Сильмарилл, поборники добра, сожгли!       — Что с вами случилось? — как раз в эту минуту спросил Саурон. — Кто захватил Дориат? Вы бежали? Почему сюда, одни? Внуков Лютиэн, сыновей короля должны были сопровождать — с провизией, тёплыми плащами и, в конце концов, верхом!       Он замолчал, заметив, что братьев, даже укутанных тёплым плащом и сидящих у костра, колотит крупная дрожь. Но при последнем вопросе они подняли головы, словно обрадовавшись возможности хоть ненадолго перевести тему.       — Как ты узнал, что мы внуки Лютиэн? — отозвался Элуред.       — Один из вас назвал другого Элурином, когда раздался мой охотничий вой. Тогда я подумал, что мне послышалось — хотя слух у меня не хуже эльфийского даже в этом, человеческом обличье. Но когда при вопросе "сразу ли убьют, если не сопротивляться" прозвучало имя "Элуред", — я уже находился на достаточно близком расстоянии, в окружившей вас стае, и вполне мог доверять своим волчьим ушам. Но, правда, ещё не мог поверить по понятной причине: сами принцы Дориата — в положении нищих? И вы похожи на Лютиэн. Смотрите без улыбки, в глаза… Очень похожи. Так же смотрела и она на мосту перед Тол-ин-Гаурхот, штурмуя мою твердыню и имея в союзниках не отцовское и не нолдорское войско, а лишь… валинорского пса.       Последние два слова майа произнёс с таким закаменевшим лицом, что даже не знающему о ходе схватки на Тол-ин-Гаурхот стало бы ясно: упомянутого пса бывший комендант крепости, мягко говоря, не любит. И помнит хватку и остроту его клыков — учитывая, как рука сильно потянула ворот туники, словно тот давил Саурону на горло.       — Поди, если бы эти двое не сунулись освобождать своего Берена, никто бы и не созрел атаковать меня на Тол-ин-Гаурхот. Вот вроде храбры эльдар… а как доходит до того, чтобы отвоевать у жестокого Саурона эльфийскую же крепость, так решилась на это только синдарская девушка с собакой! Финрод и сам Берен не в счёт: они со своим отрядом как раз мимо проскользнуть пытались. Вдуматься только: девушка с собакой… Кажется, брать крепости стало женским делом. Более того — делом принцесс. И пусть принцесса — очень сильная колдунья, а пёс из свиты самого Оромэ, не грех было эльфийским мужчинам хотя бы попытаться гораздо раньше — войском! Я готов в лицо высказать уважение Лютиэн и даже… даже пожать лапу Хуану: они посмели и смогли! Женщина и зверь избавили от военного труда мужчин… Да что это я, — он презрительно улыбнулся, — синдар же миролюбивы, а нолдор только в одном случае на подъём легки. Зато как!.. Не остановишь, по трупам пройдут — и не по орочьим, не по волчьим трупам, а по братним. Хотя… учитывая бунт Феанора против валар, ему сам Намо не брат.       Элуред и Элурин теперь тоже очень хорошо знали, в каком случае нолдор легки на подъём. И имели даже на один пример больше, чем Саурон: он, видно, про резню в Дориате ещё не слышал, припомнив лишь Братоубийство в Альквалондэ. С нынешнего дня — Первое Братоубийство. А раньше было единственным.       Саурон снова вгляделся в лица близнецов.       — Да… вы похожи на Лютиэн. Только волосы не чёрные. И подбородок поострее — поизящнее.       Близнецы несколько секунд молча глядели на него. Они словно пытались взором рассказать то, чего не в силах было произнести сдавленное внезапным спазмом горло.       — Знаешь, — наконец деревянным голосом проговорил Элурин, — ты первый, кто сказал, что есть в наших лицах черта более совершенная, чем у Лютиэн Тинувиэль. Подбородок у нас от матери. Она мертва…       — Отец. Мёртв. Тоже, — произнёс Элуред, и его монотонный голос был ничуть не более живым, чем у младшего брата. — А сестра сбежала. Может быть, она и жива. Ты спрашивал, кто разорил Дориат? Ты уже говорил об этих убийцах.       — Феаноринги? — слетело с губ Саурона, и ему не нужно было даже медленного кивка мальчиков. — Значит, угомониться не могут…       — Не беспокойся, Майрон, не беспокойся, — неестественно ясно и звонко отчеканил Элурин. Куда девалась хрипота измученного всхлипами детского горла! — Их было шестеро. Командиров нолдор. Осталось трое.       — Вы видели, как они пали? — поинтересовался Саурон.       — Видели, — ответил Элуред. — Наш отец, король Диор, сразил в поединке одного из них, блондина…       — Келегорма, — сразу определил майа. — Того самого, который пытался жениться на Лютиэн против её воли.       — Мы видели, как наш отец вскрыл ему горло, — с недетской жестокостью продолжил Элуред. — Но он и сам пал. Этот… Келегорм… пронзил ему грудь. И уже зубы скалил, проклятый, празднуя победу… но наш отец не был безоружен, как несчастные тэлери в Альквалондэ! Он ещё оставался на ногах. Отбил меч Келегорма и сам погрузил ему клинок вот сюда, — Элуред показал на яремную ямку у самого основания шеи. — И выдернул. О, как этот эльф хрипел, и дёргался, и булькал кровью! Отец не видел: его тут же добили четырьмя ударами двое нолдорских слуг. Те самые, что завезли нас сюда умирать. Но мы видели. Мы застали ещё, как убийца нашего отца перестал дышать.       — А наша мать убила другого, — промолвил Элурин. — Высокого, белокожего, с чёрными волосами и очень злым взглядом. Этого ты, Майрон, наверное, не назовёшь…       — Отчего же, могу попробовать, — задумчиво сказал Саурон. — Черноволос, я знаю, и Маглор Песнопевец, но злой взгляд вы далеко не первые отметили у Куруфина. Кто-кто из феанорингов, а этот был особенно опасен… для эльфов. Недаром, видно, помешанный Феанор его выделял: похож-то больше всех! А как повергла Куруфина королева Нимлот?       — Из лука. Самая эльфийская смерть. Пусть Куруфин благодарит королеву у Намо Мандоса в гостях, — произнёс Элурин. — Он сунулся за нашей мамой — видимо, желал узнать, где Сильмарилл. Отец приказал ей не соваться в бой, спасаться вместе с нами, но она велела нам, всем троим, убегать… а в результате послушалась только Эльвинг. Мы-то сделали вид, что уходим, а сами пробрались вслед за мамой обратно — туда, где шла битва. Мама смотрела из ниши, и мы из-за угла смотрели. Клинок пронзил отцу грудь… насквозь, из спины вышел… мама чуть не вскрикнула. Руку себе закусила и сдержалась. Она видела, как отец отомстил за свою смерть, — но потом… когда его добивали… двое, сразу двое ударяли мечами лежащего… она застонала — и Куруфин услышал. Ринулся на неё, как зверь… У неё лук был, но стрелы все она расстреляла, потому отец и велел ей уходить — а то бы она ещё дралась. Но лук в руках оставался… Куруфин — на неё. А она метнулась вперёд, к телу одного из наших воинов, выдернула две стрелы — он был убит тремя — и назад… за угол… А враг — за ней. Может, и не камень ему был нужен — когда уже нас утаскивали, чтобы бросить здесь, мы видели, как некоторые нолдор прямо в коридорах, в лужах крови над служанками из нашего дворца ругались… Мы не знали, но поняли, что это… Даже с мёртвыми они это делали, будто орки!       — Нет, — железным тоном прервал Саурон. — Орк, знающий, что такое племя, никогда не обесчестит женщину. И никогда — слышите? — не убьёт её, не ударит. Свяжет — максимум, но в пути до пункта сбора отряда или войска не нанесёт ей, хоть бы и пытающейся бежать, ни царапины в наказание. Пленницы прибывали в крепость на Тол-ин-Гаурхот изнурёнными, но даже без синяков. Орк будет пытать пленника по приказу, а порой и без, будет совершать все мыслимые и немыслимые жестокости — но лишь над мужчиной. Женщин у орков не так уж много. Тело и добрая воля самки — существа слабого, но дарующего жизнь, — для орка священны. И нет разницы, какой она расы: вражеской ли, своей… Орки грубы, некрасивы, свирепы, но кодекс чести и у них есть. Наверное, вам странно, дико это слышать? Отвечу: волк даже чужую волчицу тоже не загрызёт — даром что неразумный зверь. И жеребец, хоть бы он был самого крутого и взбалмошного нрава, не забьёт копытами кобылу. Инстинкт нередко благородней и куда верней рассудка. Однако я вмешался в твой рассказ, Элурин… надеюсь, не ошибся, не спутал тебя с братом?       — Нет, всё верно, Майрон, — ответили близнецы, и Элурин продолжил:       — Куруфин даже не заметил, что у той, за которой он гонится, теперь есть стрелы. Он и не слушал, что ему кричали остальные: они-то поняли! Разумеется, все бросились за ним… нам-то со всех ног бежать надо было… А мы остались, двинуться не могли. Они сперва пробежали, даже и не увидев нас. Мы к стене прижались, этот убийца мимо пролетел, только за угол завернул — а мама наложила обе стрелы на тетиву да в него и пустила. Она бы и одной стрелой попала: он ведь летел, стену бы и ту не увидел — но двумя надёжнее. Именно так, кажется, и считал Куруфин, когда стрелял сразу двумя стрелами в Лютиэн! Тогда Хуан и Берен её заслонили… Видимо, этот Куруфин в принципе любил выбирать себе в противники женщин, желательно безоружных. Мама всадила ему стрелы в грудь. Наверное, в сердце попала, потому что он споткнулся, перевернулся на месте и рухнул мёртвым. Нам говорили, что именно так бывает при ране в сердце. Мама стояла… не пыталась бежать… И её… изрубили мечами.       Элурин замолк, словно что-то сковало ему челюсти.       — Нам всего по шесть лет, но у нас были кинжалы, — подхватил нить рассказа Элуред, и кулаки его сжались так, что вздулись вены на тыльной стороне ладоней. — Мы и рванулись — мстить. Мы не кричали. Наверное, это и помогло добраться до одного из нолдор прежде, чем нас схватили. О, мы не дураки: различили, кто из них ещё командующий! Но напали не на однорукого, не на того единственного остававшегося черноволосого, в котором ты признал Маглора. И не на того, чьи волосы были почти тёмно-каштановые. Мы не напали на этих нолдор:не они убили нашу маму. Они были хорошими братьями: они склонились над этим мерзавцем Куруфином, хотя ему уже не надо было помогать. Мама стреляла хорошо… Но четвёртый из лордов, с красноватой кожей…       — Карантир, — определил Саурон. — Этого так же легко признать, как однорукого Маэдроса и блондина Келегорма. Вы атаковали Карантира?       — "Атаковали"?! — пронзительно зазвеневшими голосами переспросили братья. — "Атаковали"… — повторили они с недетским гордым презрением к недооценившему их собеседнику. Глядя Саурону в глаза, Элурин произнёс: — Мы не просто атаковали его, Майрон. Мы — смогли — его — убить!       — Как?! — широко раскрыв глаза, восхищённый и ещё не верящий майа подался к близнецам, порывисто схватив их за руки. — Как вы это сумели?! Шестилетние… Повалили и закололи, да?       — Да, — с невыразимым достоинством ответили маленькие братья, горделиво выпрямившись и смотря с величественным осознанием своей победы, словно сидели не изгнанниками на снегу у костра, а королями на троне Дориата. Детские, ещё слегка пухлые губы их одновременно искривились в презрительной усмешке, и Элурин сказал:       — Да, вот так мало оказалось нужно, чтобы избавить Арду от этого убийцы. Не я главный победитель. Я повалил врага: просто подвернулся под ноги — а Элуред ударил. Нам не пришлось продираться: Карантир и ещё двое, видимо, обычных воинов убили нашу маму. Они были впереди, а все остальные стопились за спинами других братьев, у трупа Куруфина. Мама застрелила Куруфина шагов едва с пяти: потому-то стрелы, даже немного затупленные от первых попаданий, панцирь и кольчугу пробили. Куруфин упал прямо рядом с нами — а мы сидели, как я говорил, за углом. Вот маму и… и зарубили в пяти шагах от нас. Мы решили убить краснолицего — Карантира: он был главным. А мы бы всё равно больше одного прикончить не успели… Братишка, дальше ты рассказывай.       — Ты мог бы ещё дорассказать про то, что именно ты придумал план, — возразил старший брат. — Именно ты вспомнил: тот, кто убьёт, должен ринуться не одновременно с тем, кто подворачивается под ноги, а секундой позже — чтобы враг не придавил. И чтобы вообще видеть, куда он рухнет головой…       — Ага, значит, вы решили нанести удар в голову или в шею, — одобрительно кивнул Саурон. — Мудро: бытует мнение, что вернейшая цель — сердце, но кольчугу и латную пластину даже не всякий тренированный воин кинжалом пробьёт, не то что ребёнок. Да и вообще не всякий кинжал, если точнее. Сломается или затупится — гораздо больше вероятности. Кто учил вас драться?       — Отец, — опять в унисон ответили братья.       — Отец, — повторил Элуред. — Он нам ещё год назад разъяснять начал: и как фехтовать кинжалом, и как одолеть врага в нашем возрасте (вот так, как мы и сделали: один подворачивается в ноги, второй колет). Мама на этом месте всегда упрекала папу, что он нас, детей, подобному всерьёз учит — ладно бы просто навыки мечника, но убивать? Можно подумать, говорила она, Моргот на нас идёт и драться всем надо уметь обязательно — даже пятилетним! А отец только усмехался. Отвечал: "Пусть умеют, хуже не будет". А потом становился уже неулыбчив. Добавлял: "К тому же феаноринги ещё в начале этого года грозили пойти войной, если я не верну Сильмарилл. Феанор, видишь ли, уберечь свои камни от Моргота не смог, а мой отец Берен и моя мать Лютиэн сумели-таки отвоевать у Врага один Сильмарилл! Кому же принадлежит трофей? Келегорм и Куруфин не захотели помочь Финроду, который пошёл с Береном забирать у Врага камень. Не захотели помочь Лютиэн, пошедшей освобождать Берена. Вместо этого Келегорм решил породниться с королём Тинголом, женившись на его дочери. Хотя прекрасно знал, как относится Тингол к убийцам его родичей-тэлери! Феаноринги дали клятву преследовать любого, в чьих руках окажутся Сильмариллы, — а уж легче, конечно, преследовать людей и эльдар, сумевших взять у Моргота камень, чем самого Моргота! Ещё бы: Враг, не Враг, а сила валар при нём. Такого нолдорским войском без помощи Валинора не одолеешь: пробовали. Я отказал. Поэтому лучше быть всегда настороже — и не говори мне, что нолдор не посмеют. Альквалондэ показало, что они посмеют всё".       — Но, видно, нападают всегда всё-таки внезапно, — горько сказал Элурин. — Думаю, даже отец не полностью верил, что они нападут. А может, его бдительность усыпило то, что почти целый год после этого нолдор не атаковали. И лишь сегодня… Но мы рассказывали тебе, как убили Карантира. Да, план был придуман мной, я передал его брату по осанвэ. Я кинулся, Элуред — за мной. Видимо, нолдор просто не поняли сначала, кто мы, что тут делаем… И вдобавок те, кто убивал нашу мать, стояли к нам спиной. Я бросился на Карантира сзади, подвернулся ему под левую ногу. Он как раз поворачивался — споткнулся и грохнулся навзничь… Я ещё вонзил ему кинжал в левое бедро над коленом. Думаю: если брату не повезёт, пусть хоть какую-то рану мы врагу нанесём. Солдат слева меня схватил за волосы и так рванул! Чуть не выдрал с корнями. Но Элуред успел убить Карантира…       — Я не знаю, как успел, — мрачно заметил Элуред. — Чудом. Я заметил, что враг справа уже протянул руку цапнуть и меня, да и сзади подбегали… Я увернулся только потому, что упал ничком рядом с Карантиром — он ко мне как раз головой лежал. И, лёжа, ещё попытался достать меня мечом, махнул назад. Но не задел — куда! Я, как упал, в глаз ему кинжал-то и воткнул. В правый. У нас кинжалы маленькие были, детские: лезвие тонкое и короткое, вот такой длины, — мальчик показал сантиметров пятнадцать. — Но острое, не подвело. Глубоко, до самой рукояти погрузилось: я хоть почти и не замахивался, но надавил сильно. Нолдо только дёрнулся раз, и всё.       — В мозг, — кивнул Саурон. — Такие кинжалы, почти стилеты, как раз больше всего подходят для того, чтобы проникнуть через глазницу в мозг. Ну вы, диоринги, даёте… Как вас не прикончили на месте?       — Чуть не прикончили, — охотно ответил Элурин. — У меня кинжал отобрали… Отцовский, вообще-то, подарок! — обиженно добавил он.       — А я свой даже не успел из глазницы Карантира вытащить, — вставил Элуред.       — Мы их носили в ножнах. На поясе, — уточнили оба, и Элурин показал: — Вот здесь. У нас, когда обыскивали, — продолжил он, — почему-то и ножны отняли, хотя видели ясно, что они пусты… Нас хотели убить, но, на беду (или на счастье? Ведь ты нас спас), кто-то из напавших догадался, что мы сыновья Диора и Нимлот. Трое оставшихся командиров не стали решать нашу участь — просто пошли дальше с половиной отряда. Велели другим позаботиться о павших. И вряд ли в том числе о телах наших матери и отца! По крайней мере, когда двое из слуг этого… Келегорма взяли в споре верх — сказали, что "щенков", то есть нас, надо бросить в лесу и "пусть их жрут волки" (на синдарине говорили, чтобы унизить, чтобы нам понятно было!) — нас, уже связанных, потащили к выходу из нашего дворца. И нам ещё видно было, что ни маму, ни папу… — сдавленный голос Элурина становился тише, слова выговаривались всё труднее и медленнее, — даже к стенам не отнесли, чтобы об их тела не спотыкались те, кто ещё пройдёт по этому коридору… Но всё время, пока можно было различить крики нолдор, мы слышали только озлобленные вопли — ни одного радостного. Значит, нашу сестру с Сильмариллом не догнали. И мы надеемся, что так и осталось. Нельзя, чтобы после такой резни нолдор получили этот камень! Корабли в Альквалондэ у трупов забрали, а камень не получат.       Элуред стиснул плечо брата, как бы подтверждая, и неторопливо, в какой-то сосредоточенной задумчивости воспоминаний, проговорил:       — Нам завязали головы плащами, привезли сюда и бросили. Только верёвки разрезали: был там один из четверых сердобольный, да и другой его поддержал — а вот те двое, что добивали нашего отца, те так и требовали оставить нас связанными. Но уступили. Оглушили только, ударив рукояткой кинжала по голове, и ускакали. А нас перед этим отнесли подальше, чтобы мы не нашли лошадиных следов. Мы очнулись… пошли куда глаза глядят. Даже если бы видели, куда уехали нолдор, всё равно нам в Дориате уже некуда было возвращаться… — Элуред помолчал и докончил: — А ты, Майрон, нас спас.       Саурон отвернулся от костра, глянул в сгустившийся под деревьями ночной мрак. Снегопад прекратился. На спине и плечах огненного майа снежинки таяли и мгновенно высыхали — но на плаще, которым укрывались Элуред и Элурин, даже жар пламени не помешал образоваться небольшому сугробу. Было очень холодно — братья, решившись вдохнуть ночной воздух, почувствовали, что он промораживает им ноздри.       — Мы, конечно, могли бы заночевать и тут, — заметил Саурон, — но с крышей над головой даже зверю будет удобнее. Нора у меня сносная. Примете приглашение? Сядете на меня, накроетесь плащом, чтобы я не привёз две льдинки, — и доберёмся.       Близнецы, глядя на улёгшегося у костра огромного пушистого чёрно-серебристого волка, неуверенно улыбнулись и кивнули.